In The Open Sea

      Тьма вокруг меня сгущается все меньше, когда глаза к ней постепенно привыкают. Своими влажными ладонями я пытаюсь стереть пот со взмокшего лба, а сама ещё больше покрываюсь испариной. Моё тело дрожит и горит, словно в лихорадке, а горло будто раздирается, когда я пытаюсь вслух вспомнить все самое главное:       — Меня зовут Китнисс Эвердин. Мне семнадцать лет. Я участвовала в Голодных Играх два раза. Я все ещё жива, Пит тоже. У нас будет ребёнок, — мои глаза на миг закрываются, но потом снова распахиваются. — Примроуз в Капитолии. Гейл не смог её уберечь.       Я не замолкаю до тех пор, пока дверь в кладовку не распахивается. Огромные мешки все ещё скрывают моё тело, по когда внутрь проникает свет фонаря, мои ноги становятся видны.       — Мисс Эвердин, вам нужно вернуться в палату, — слышу я мужской голос со стороны двери, но потом он становится все громче — доктор приближается. — Китнисс, пойдёмте со мной, я смогу вам помочь, — он уже совсем близко, прямо за моей спиной, но я лишь начинаю заново шептать то, что знаю о себе, чтобы окончательно не сойти с ума. — Помогите ей подняться, — говорит он, и меня пытаются взять под руки две незнакомые мне медсестры.       — Нет, пожалуйста, не нужно, — я двигаюсь назад больно ударяюсь спиной о стену, но не продолжаю руками отбиваться от женщин. — Не трогайте меня, уйдите! Уходите все! — я начинаю кричать, но сил хватает только на жалкий вопль, а затем меня все же поднимают и, больно воткнув иглу мне в плечо, впрыскивают внутрь какую-то жидкость — наверное, морфлинг.       — Кажется, Арена оставила свой отпечаток на её разуме, а ещё сестра… — совсем тихо шепчет одна из женщин доктору, но мой охотничий слух это улавливает.       Меня возвращают в палату уже в который раз за прошедшие пару недель, а доктор Аврелий снова обещает пристегнуть меня ремнями к кровати, если я не прекращу свои побеги.       — Вы должны беречь себя, просто помните, что теперь вы не одни, — он позволяет себе коснуться моего живота, но я сразу отнимаю его руки от себя. — Китнисс, я искренне хочу помочь вам, но вы не даёте мне ни единой возможности, — возмущается доктор, укладывая меня под одеяло.       — Вы не сможете мне помочь, — я обхватываю запястье мужчины, но сжать его, как следует, не получается. — Верните её мне, — прошу я, замечая, что из глаз уже готовы прыснуть слезы. — Верните мне Прим, — он с сожалением качает головой, подразумевая, что ничего не может сделать, а я откидываюсь на подушку и переворачиваюсь на другой бок.       — Я зайду вечером, принесу вам таблетки. Надеюсь на ваше благоразумие, Китнисс, — говорит он мне в спину и покидает палату, громко шаркая своей обувью.       Я натягиваю одеяло до подбородка, а головой ныряю под подушку, но согреться у меня не получается. Холод пронизывает меня до самых костей, а в мысли закрадывается мысль о том, что моё тело теперь не заслуживает тепла. Моя ладонь касается округлившегося живота и нежно гладит его — я знаю, что ребёнку приходится сейчас сложнее всего, ведь он чувствует все, что чувствую я, только намного сильнее. И я должна позаботиться о нем, потому что он не заслужил всего этого.       Местные врачи сказали, что у меня будет девочка, маленькая крошка, которая не должна познать всей этой жестокости, что пришлось пережить её родителям. И она определённо должна быть в безопасности, должна чувствовать любовь. Но мне придётся сильно постараться ради неё.       Перевернувшись на другой бок, я вылезаю из-под подушки и опускаю одеяло до груди. В палате слишком душно, а на грудь давит неприятное ощущение — наверное, это происходит из-за того, что мы находимся под землёй. Я убираю свои спутанные волосы назад, чтобы они не лезли в мои глаза, и жуткий длинный шрам на моем предплечье начинает болеть, как это обычно происходит при резких движениях рукой. Я прячу эту руку под одеяло, и моя ладонь неизменно опускается на живот, когда вижу, как открывается дверь в мою палату.       — Ты снова пряталась, — сходу говорит Гейл, проходит внутрь и опускается на ближайший стул.       — Мне нужно уединение, — просто отвечаю я и принимаю сидячее положение, сжимая пальцами край больничной рубашки.       — Знаешь, скоро тебя должны выписать, — меняет он неожиданно тему, а я даже не смею поднять на него своих глаз. — Твой доктор сказал, что ты идёшь на поправку, а если бы следовала всем указаниям, то это произошло бы намного раньше, — когда я все же решаюсь взглянуть на него, то вижу его укоризненный взгляд.       — Это неважно, Аврелий все равно глаз с меня не спустит, — я разговариваю неестественно спокойно, голова идёт кругом, а в глазах все немного плывёт.       — Тебе нехорошо? — его ладонь касается моего плеча, и я не позволяю себе отодвинуться.       — Морфлинг ещё действует.       Гейл небрежно кивнул головой и отстранил свою руку, оставляя между нами пространство. Его взгляд изучил меня с ног до головы, прежде чем друг не покинул мою палату, посоветовав мне отдохнуть.       Проследив за другом через окно своей палаты, выходящее на коридор, я неспешно приближаюсь к двери, намереваясь покинуть помещение. Снующие везде медсестры внимательно следят за мной, чтобы я не сбежала в очередной раз, но этого не произойдёт — я вышла для другого. Подойдя к информационной панели, на которой изображены лица и основные данные о людях, проходящих курс лечения. Моя ладонь касается фотографии союзника, и я пытаюсь сфокусировать взгляд на номере его палаты.       Доктор проходит мимо меня и одобряюще кивает — мне нужно общение — он это понимает. Я оглядываюсь, словно испугавшись чего-то, но потом, взяв себя в руки, иду дальше по коридору и нахожу нужный блок. Ручка двери поддаётся моему нажатию, и я попадаю внутрь, замечая сидящего на кровати и глядящего вперед парня.       — Финник, — уверенно произношу я, подойдя поближе.       — Они забрали её прямо из дома, и никто не хотел говорить мне об этом, пока я не потребовал правды, — шепчет он безумным голосом, а его бирюзовые глаза внимательно смотрят в мои глаза. — Лучше бы все они умерли, — он хватается за голову, раскачиваясь всем телом, — и мы вместе с ними, — заключает он, сжимая пальцами уже не собственные волосы, а льняную простынь.       И я понимаю, насколько же он прав, ведь сейчас все, кто находится в казематах Капитолия, явно подвергаются пыткам, и моя сестра в их числе. Меня прошибает пот, а слезы сами появляются на глазах, и я не замечаю, как оказываюсь сидящей на кровати Финника в его объятиях.       — Боже, Китнисс, прости, я не должен был говорить это, — он продолжает обнимать меня.       — Ты прав. Мы все должны быть мертвы, — Финник отпускает меня, а я, оставшись на месте, лишь вытираю свои глаза от слез.       В своих мыслях я вижу Примроуз рядом со Сноу, который не может скрыть своей ядовитой улыбки, а зловонный запах крови и роз теперь окружает их обоих. Я прикрываю глаза и отчётливо слышу голос президента, говорящий, что моя сестра теперь стала его главной розой.       Мой слух улавливает глухой хлопок двери, и я резко открываю глаза, пытаясь понять, где нахожусь и почему я именно здесь. На миг мне кажется, что я сошла с ума, но потом я начинаю вспоминать, как сама пришла в палату Финника и о чем был наш разговор.       — Ты здесь, Китнисс, — Пит облегченно вздыхает, а я слезаю с постели и двигаюсь ему навстречу, — я искал тебя, — я вижу, как он борется с тем, чтобы не обнять меня, и я сама приближаюсь к нему и обхватываю руками его плечи.       — Кажется, она не в себе, — я слышу голос Финника, словно в тумане, а меня тут же подхватывают на руки и выносят в коридор.       Меня несут обратно в мой блок, крепко держа в объятиях, в то время как мои руки совсем ослабели. Кажется, морфлинг с каждой минутой действует все сильнее, и меня клонит в сон. Я снова оказываюсь под одеялом, но теперь в палате со мной остаётся Пит, который удерживает мою ладонь в своей.       Когда я вновь открываю глаза, то чувствую себя значительно лучше, но понять, сколько прошло времени, я не могу из-за неизменно искусственного освещения. Рядом на стуле сидит Пит, все ещё держа мою ладонь в своих, но на этот раз он спит, положив свою голову на постель, чуть пониже подушки. Моя свободная рука касается его светлых волос и осторожно поглаживает их. Он слегка шевелится, а затем его голубые глаза распахиваются, а голова поднимается с постели.       Его губы складываются в улыбку, когда он замечает меня, но сама я, как бы ни старалась, не могу ему улыбнуться. Рука Пита убирает с моего лица налипшие пряди волос и заправляет их за уши. Голубые глаза с сожалением смотрят на меня, а ладони успокаивающе поглаживают моё лицо, будто ему нечего сказать мне.       — Что-нибудь известно? — сама решаю спросить я по привычке, как делаю это на протяжении всего времени, что нахожусь здесь, но ответ всегда один:       — Нет, Китнисс, только лишь то, что их держат во дворце, — я прикрываю глаза и отрывисто киваю, думая о том, как Сноу может использовать против меня мою сестру. — Тебя выписывают завтра поутру. И, знаешь, Плутарх предложил нам с тобой отдельный отсек. Конечно, Койн не очень-то рада этому, потому что мы несовершеннолетние, но за тобой нужен присмотр, а твоя мать целыми днями пропадает в больнице, — на мгновение даже кажется, что он злится на мою мать, но я не смею его винить за это. — Последнее слово за тобой, — заключает он, внимательно разглядывая моё лицо, на котором не дрогнул ни один мускул.       — Как ты живёшь с Хеймитчем все это время? — уголки моих губ подрагивают, а между бровей закладывается глубокая морщинка.       — С ним не так уж и плохо. К тому же тут действует сухой закон, — он поглаживает мой лоб, а я жмусь ближе, будто кошка, требующая больше ласки.       — Представляю, как он ненавидит Койн из-за этого.       Я позволяю уголкам губ слегка приподняться, и Питу, кажется, этого достаточно, чтобы заулыбаться сильнее. Ладонь напарника опускается на мой живот и чуть поглаживает его, пока он смотрит в мои глаза, не моргая.

***

      Перед выпиской доктор Аврелий выдал мне серую, совершенно безликую одежду, которую носят все без исключения жители Тринадцатого: ботинки, пара комбинезонов, один из который с рукавами, а другой — на толстых лямках, кофта с длинными рукавами и рядом пуговиц строго по середине и одежда для сна. Также мне полагался комплект постельного белья, рассчитанного на одного человека, проживающего в отсеке, одно полотенце и набор личной гигиены.       Оказавшись за пределами больничного корпуса, мне начинает казаться, что я перестала различать какие-либо цвета, кроме серого. И лишь пара солдат, прошедших мимо меня, были одеты в совершенно черные, будто угольные, боевые костюмы.       Ключом от отсека служила специальная пронумерованная карта, которая принадлежала определённому отсеку, поэтому пробраться в другой было невозможно, если он закрыт, — это я узнала, когда перепутала свой отсек с соседним и попытались открыть его, но дверь совершенно не поддавалась моим стараниям, тогда-то я и поняла, что просто ошиблась, хотя сначала даже растерялась.       Две широкие полки напротив друг друга являлись нашими спальными местами, по одному шкафчику с парой полок для каждого жителя отсека, слева от двери стоял небольшой письменный стол и рядом два стула, а слева — узкая дверь, за которой скрывалась совсем крохотное помещение с душевой, унитазом и раковиной. Освещение здесь — небольшой светильник между кроватями и пара светильников побольше по обе стороны от двери — было неяркое, но достаточное, чтобы разглядеть всю обстановку.       Сперва, как только оказалась в отсеке, я застелила свободную койку выданным комплектом белья и сложила одежду и принадлежности для личной гигиены в шкаф. Лучше от этого, конечно же, не стало. Я прекрасно понимала, что этот отсек более пригоден для житья, чем весь наш дом в Шлаке, но вот тот факт, что он находится под землёй, меня совершенно не радовал. И здесь, сидя на твёрдом матрасе, застеленном льняной простыней, я думала о том, что хотела бы оказаться на поверхности и вдохнуть свежего воздуха, насытив свои лёгкие. Правда, вряд ли это возможно — на поверхности остались отголоски радиации и, может быть, там бродят миротворцы, намереваясь расстрелять любого, кто сунется на поверхность. Поэтому Тринадцатый на данный момент являлся безопасным местом.       Когда в дверь постучали, я немного смутилась — ко мне было некому приходить, разве что Питу, ведь это и его отсек тоже, но тот имел ключ. Я приблизилась к источнику звука, стараясь наступать на пол как можно тише, но ботинки, оказавшиеся на размер больше моей ноги, явно выдавали меня, поэтому, чуть прислушавшись, я все же открыла дверь. Передо мной стоял седой, коротко стриженный мужчина средних лет с выразительными голубыми глазами, одетый в серый комбинезон с нашитой на него эмблемой Дистрикта-13.       — Что вам нужно? — моя рука с силой сжимала ручку двери, когда я первая заговорила с незнакомцем.       — Полковник Боггс, — без лишних слов представился он мне и протянул руку, а я неуверенно сжала её своей. — Президент Койн хочет познакомиться с тобой лично. Я провожу тебя в её кабинет, — мне оставалось только согласно кивнуть и следовать за Боггсом.       Люди оборачивались и пристально смотрели на меня, будто не верили собственным глазам, зато уже верили мне и хотели, чтобы я расправилась со Сноу и его диктаторским режимом правления. Наверное, они не видели очевидного — я всего лишь девчонка, которая не способна в одиночку свершить такие вещи.       Боггс открывает передо мной дверь и пропускает внутрь, а сам остаётся в коридоре. На меня смотрит сразу две пары глаз и внимательно изучают с ног до головы — Плутарх Хевенсби и Президент Койн. У женщины совершенно спокойное выражение лица, но серые, как и все здесь, глаза практически не выражают эмоций, а её идеально приглаженные волосы, собранные в пучке, похожи на обыкновенный парик.       — Наша Сойка-пересмешница! — восклицает Плутарх со свойственным ему капитолийским акцентом.       — Китнисс Эвердин, — начинает говорить женщина, указав мне на стул, — приятно познакомиться, — она садится напротив меня и чуть улыбается, в то время как её глаза холодны и даже расчетливы. — Я Президент Альма Койн, — представляет мне она, и я учтиво киваю. — Надеюсь, ты уже расположилась в своём отсеке?       — Да, у меня было много времени после выписки.       — Долой бессмысленные разговоры, — вдруг начинает говорить бывший распорядитель и встаёт рядом с Альмой Койн. — Как ты знаешь, Китнисс, восстание охватывает с каждым днём все больше дистриктов. И нам нужно поддерживать боевой дух жителей Панема, — он откладывает свой планшет в сторону и опирается ладонями о стол. — Поэтому мы предлагаем сделать это тебе.       — Не думаю, что смогу…       — Китнисс, ты нужна повстанцам! Ты значишь для каждого из них очень много, и если мы покажем тебя во всем Панеме, то это сможет подтолкнуть все больше людей присоединиться к нам, — я хмурюсь, явно не понимая, чего хотят от меня эти люди.       — Что вы хотите от меня? Заставите говорить написанные на карточках речи? — мои ладони обхватывают живот, когда ребёнок начинает больно пинаться.       — Да, — немного резко отвечает Койн так, будто не терпит возражений, — если так будет необходимо, — поясняет президент уже более спокойным тоном и приглаживает пальцами волосы, выбившиеся из причёски.       — Хотите красивых речей, попросите Пита, — отрезаю я и поднимаюсь со стула, намереваясь уйти. — Я не собираюсь быть Сойкой-пересмешницей.       — Китнисс, подумай над нашим предложением, — её голос заставляет меня остановиться. — Пит уже согласился участвовать в этом, — я вздрагиваю, когда слышу имя своего напарника, и убегаю прочь.       Мои руки дрожат, а лицо покрывается испариной. Я чувствую, как кровь приливает к щекам от злости, когда я оказываюсь в отсеке, плотно закрыв за собой дверь. Мысленно повторяю одни и те же слова, хватаясь за голову. Меня зовут Китнисс Эвердин. Мне семнадцать лет. Я беременна… Меня зовут Китнисс Эвердин. Мне семнадцать лет. Я беременна… Я беременна… Дыхание и сердцебиение подводят меня, своим усилившемся ритмом, и мне кажется, что воздуха в помещении становится меньше, будто меня постепенно замуровывают. А в голове теперь звучат бесконечные удары молний.       Я подскакиваю на ноги с пола и бросаюсь к своему шкафчику, ища там таблетки, которые прописал мне доктор Аврелий как раз для таких случаев. Таблетка шипит у меня под языком, и я чувствую горький вкус, сглатывая его со слюной. Легче мне от принятия пилюли не становится, наверное, я просто не верю, что она может помочь мне. Примроуз она не вернёт, и от моих вечных кошмаров вряд ли избавит. Разве что чуть успокоит сердце и приведёт в норму дыхание, но не больше.       Перьевая подушка, на которую опустилась моя голова, оказалась не такой твёрдой, как матрас, и я облегченно вздохнула, почувствовав расслабленность всего тела. Я вспоминаю о том, что моя мать, очевидно, сейчас работает в местной больнице, проводя там все дни на пролёт. Меня же она навестила лишь пару раз, пока я была в палате, но дальше пары фраз разговор не заходил. Её глаза, которые и прежде не были яркими, теперь совсем потускнели. Она смотрела на меня с неким отчуждением, так, словно я перестала быть её дочерью, но мать все же делала попытки проявить хоть какую-нибудь заботу, правда, я больше не принимала её. Поэтому я согласилась жить с Питом в отсеке, что, возможно, пойдёт мне и ему на пользу, как считает Хеймитч.       Моя ладонь нервно поглаживает живот, когда в мои мысли закрадывается червячок: какой же я буду матерью? Смогу ли я полюбить этого ребёнка, воспитать его так, как нужно, позаботиться о нем, сделать так, чтобы он ни в чем не нуждался, защитить его ото всех напастей и невзгод? Точного ответа нет, но сердце подсказывает мне, что я смогу.       Я прикрываю глаза и вижу сон о том, как рядом со мной играют дети Пита — голубоглазые ангелы, которые не знают голода и смертей. Я вижу любящий взгляд Пита, который смотрит на этих детей. И мне на мгновение кажется это правдой. Нет ни Сноу, ни Койн, ни восстания, ни Голодных игр.       А когда я просыпаюсь, то вижу, что все ещё нахожусь в Тринадцатом, в своём отсеке, и нет ни намёка на безмятежную жизнь. Губы сами шепчут моему ребёнку о том, что все будет хорошо и я в любом случае буду бесконечно любить и защищать его. Изнутри я чувствую слабую щекотку, а затем несильный пинок, будто моя дочь хочет сказать, что все слышала.       Я приподнимаю голову с подушки, когда слышу звук открывшейся двери. Пит подходит ближе ко мне и помогает подняться с постели. Он неуверенно обнимает меня и гладит по голове, и я чуть прикрываю глаза.       — Время ужина, Китнисс, — я замечаю на его левой руке татуировку с расписанием, и недоуменно смотрю на Пита.       — Откуда это у тебя и зачем? — мои пальцы касаются татуировки, но я их одёргиваю, словно обжегшись.       — У каждого здесь есть личное расписание, — отвечает мне Пит, пожимая плечами, — видишь отверстие в стене? — он указывает в сторону, и я замечаю небольшое отверстие. — Утром нужно просто просунуть руку внутрь, и на руке появится расписание, а вечером оно смоется обыкновенной водой, — объясняет мне напарник и, взяв мою руку в свою, выводит из отсека.       Пит ведёт меня к лифту, не выпуская из своей тёплой ладони мою ладонь, и мы спускаемся вниз на несколько уровней. В столовой мы оказываемся через несколько минут, и там на меня сразу все обращают внимание, замолкая на мгновение, а затем начиная шептаться. Я стараюсь смотреть лишь вперёд, иду рядом с Питом и беру в руки поднос, как делает мой напарник. Встав в самом конце очереди, мы следим за тем, как хрупкая старушка накладывает каждому еду, кажущуюся не слишком аппетитной. Когда очередь доходит и до нас, нам выдают одинаковые тарелки с одинаковым, будто специально отмеренным, количеством еды и запотевший стакан с дымящимся чаем. Пит ведёт меня к столу, за которым уже расположились Финник, Делли, Гейл со своим бывшим одноклассником Томом.       Множество столов расставлены по всему помещению ровными рядами, словно выставленными по линейке. За каждым столом теснятся по шесть, а то и по восемь человек, рассаженных вокруг него. Я замечаю, что среди присутствующих практически нет детей, что очень удивляет, но затем я вспоминаю, как доктор Аврелий рассказывал об эпидемии чумы, которая погубила половину дистрикта, включая мужа и дочь Альмы Койн.       — Китнисс! Как же мы давно не виделись! — восклицает чуть пухлая блондинка Делли Картрайт, которая училась с нами в одном классе и была подругой детства Пита. — Ты такая смелая! — продолжает она, все ещё обнимая меня за плечи так, словно мы всегда дружили с ней, хотя на самом деле я практически ни с кем не общалась, только с Мадж иногда.       Когда она выпускает меня из своих объятий, я сажусь за стол напротив Пита и начинаю есть, попутно подмечая, что разговоры в столовой стали погромче. Моя тарелка постепенно пустеет, и я прислушиваюсь к разговору о том, как же тут много людей. Также я узнаю, что мы едим вместе с третьей волной, а перед нами ещё две таких, из чего можно сделать вывод, что людей тут достаточно много, наверное, как и в других дистриктах.       Делли не замолкает, расспрашивая Пита и меня обо всем на свете, пока мне не становится дурно и я не покидаю столовую под хмурый взгляд Гейла, пытаясь скрыться от наступившего гула. Пит догоняет меня только у выхода из столовой и, аккуратно положив свою ладонь на мою поясницу, успокаивающе поглаживает меня по спине.       Я сообщаю Питу, что хочу проведать мать, и он порывается идти со мной, но я вежливо отказываю ему, говоря, что справлюсь сама. Покинув лифт на нужном уровне, я оглядываюсь по сторонам, желая выловить хоть одного знакомого человека. Мимо проходит медсестра с капельницей, и я спрашиваю её о моей матери, на что она лишь указывает мне в сторону, и там я замечаю свою мать. Я неловко подхожу к ней и дотрагиваюсь своей ладонью до её плеча, чувствуя, как все её тело вздрагивает, и тогда она оборачивается.       — Китнисс, — выдыхает она, глядя куда-то поверх моей головы, — как ты? — она поглаживает своими пальцами мои ладони, чуть сжимая их.       — Со мной все в порядке, — быстро отвечаю я, пытаясь увидеть в её глазах любые другие эмоции, кроме скорби и безграничной печали. — Ты не должна снова уходить в себя, слышишь? — она еле заметно кивает головой, опуская свой взгляд. — Ответь мне! — прошу я, желая услышать её голос.       — Обещаю, я не уйду в себя, — чуть хриплый голос матери пробуждает во мне старые обиды и воспоминания.       — А я обещаю, что верну Прим, — я обнимаю свою мать, вдыхая знакомый запах трав и разных медикаментов.       Как только я возвращаюсь в отсек, я беру сменную одежду, полотенце, мыло и зубную щётку и скрываюсь в душевой, закрывая замок изнутри. Я раздеваюсь и стираю в раковине своё бельё, а затем, найдя небольшой треугольный указатель с пометкой «сушка», замечаю отверстие в стене и кладу туда мокрые вещи, а сама залезаю в душевую, настроив тёплую воду. Растираю своё влажное тело мылом и смываю образовавшуюся пену, тщательно очищая кожу руками. На небольшой полочке замечаю бутылёк с шампунем и решаю помыть голову, заметив, какими спутанными и засаленными кажутся мои волосы. Распутать сразу волосы мне не удаётся, поэтому, хорошенечко промыв их, оставляю лежать на плечах, чуть вытерев полотенцем. Зубы я чищу очень тщательно, но быстро, а затем полощу рот водой из-под крана и смотрюсь на себя в узкое зеркало над раковиной.       Перед выходом надеваю сменное белье и одежду для сна и забираю из отверстия в стене высушенные вещи. Полотенце, щётку и мыло я оставляю в душевой, а все остальное уношу в отсек и убираю в свой шкаф. Пит уходит в душевую после меня, бросив на меня волнительный взгляд.       Напарник возвращается из душевой, когда я уже практически засыпаю, укрывшись мягким одеялом и сжав его пальцами. Я чувствую, как внутри меня все больше нарастает тревога и волнение, и тогда я вижу Прим, которая неспешно подходит ко мне и касается своими пальцами моей щеки, а затем падает назад, прямо на шипованные розы, которые насквозь пронзают тельце моей сестры. Я кричу, не сразу понимая, что уже подскочила на кровати и яростно растираю свои глаза, пытаясь избавиться от остатков сна.       — Все закончилось, все прошло, Китнисс, — слышу я голос Пита, который обнимает меня все сильнее, позволяя почувствовать реальность. — Это просто сон, все в порядке. Я рядом, — он гладит меня по голове, когда я захлебываюсь слезами, пытаясь сказать хоть слово, но получаются лишь булькающие всхлипы. — Тише, тише.       — Она умерла на моих глазах, я потеряла её, — наконец, собрала я все свои мысли в одно предложение и смогла его сказать.       — Мы спасём её, Китнисс. Обязательно спасём, — он прижимает меня к своей груди и заставляет лечь на подушку вместе с ним.       — Останься со мной, — шепчу я и прижимаюсь своими губами к его губам впервые за долгое время, отдаваясь внезапно нахлынувшему порыву.       — Конечно, Китнисс, — он обнимает меня ещё крепче и накидывает на нас одеяло, а его ладонь опускается на мой округлившийся живот, чуть поглаживая. — Всегда, — шепчет он, когда я засыпаю.