In The Open Sea

      Оглушающий звук раздаётся по всему Дистрикту-13 и заставляет всех его жителей покинуть сновидения. Я подскакиваю на месте и открываю глаза, пытаясь найти руками хоть что-то, что можно использовать для защиты, но под руку ничего толкового не попадается. Мои ноги путаются в одеяле, и пока я пытаюсь выбраться, думая, что меня кто-то схватил, я кричу и лечу вниз, завернувшись в одеяло словно в кокон.       — Китнисс! — Пит выскакивает из душевой в одном полотенце, подбежав ко мне, он подхватывает моё тело на руки и возвращает в постель, попутно выпутывая меня из одеяла. — Что случилось? — его ладони держат мое дрожащее тело за плечи, пытаясь выяснить, что произошло.       — Извини, — чуть отдышавшись, опускаю я голову вниз, лбом касаясь его груди. — В больничном корпусе практически не слышен звук подъема, — наконец, догадавшись, что это было, оправдываюсь я. — А ещё тебя не было рядом, — признаю я собственную слабость, когда Пит обнимает меня и оставляет на моей макушки поцелуй.       — Надо было остаться с тобой до подъема, — говорит Пит, поглаживая своими ладонями мои плечи.       — Почему же тогда не остался? — я поднимаю на него свои глаза и вижу, как он начинает краснеть. — Я не то сказала? — недоуменно смотрю на него, пытаясь прочесть в его глазах правду.       И я начинаю догадываться о том, что произошло с ним. Мой взгляд невольно опускается вниз, где под полотенцем скрыта ещё возбужденная плоть, и тогда краснею уже я. Пит, стыдливо извинившись, отпускает меня и скрывается в душе, откуда выходит через несколько минут, но уже одетый и готовый идти на завтрак.       Я провожу в ванной чуть больше времени, чем следовало, долго разглядывая в узком зеркале ставшие чуть шире бёдра и округлый живот, который теперь вряд ли возможно от кого-либо скрыть. Конечно, все в Тринадцатом, как и во всем Панеме, и так знают, что я беременна, так что скрывать своё положение — бессмысленное занятие. И все же, застегнув свой комбинезон, я проверяю, чтобы мой живот не так выдавался сквозь жесткую серую ткань.       В отсеке Пит показывает мне, как получить расписание на день, а потом сравнивает моё со своим, отмечая, что прямо после завтрака нас ждут в Штабе. Я же обращаю внимание на то, что большую часть дня Пита занимают тренировки, и поэтому спрашиваю о них, получая ответ:       — Они готовят бойцов. Пока только бег, силовые тренировки, спарринги. Говорят, потом будет тяжелее, — мне же это больше напоминает тренировки, которые проводились каждый год перед Играми, но в слух я ничего не говорю, лишь нахмурившись поглядывая на Пита. — Ты навряд ли будешь тренироваться, тебе повезло, — он переводит наш разговор в шутку, взглядом указывая на мой живот, и я инстинктивно закрываю его ладонями.       В столовой, как и вчера на ужине, присутствует большое количество людей. Своим появлением мы уже не вызываем столько эмоций, как вчера, в этот раз все проходит более спокойно и цивилизованно. На завтраке мы замечаем Хеймитча, сидящего в окружении нашей бывшей одноклассницей Делли, Хейзел и её детей: малышка Пози, устроившаяся на коленях у матери, Рори, Вик и, конечно, Гейл. Мы подсаживаемся к ним, взяв прежде тарелки с кашей и стаканы с компотом. Хейзел ведёт незамысловатую беседу с Хеймитчем о жизни в Тринадцатом, младшие чему-то забавно смеются, а Гейл им улыбается, и я перенимаю их настроение.       Теперь же я узнаю, что здесь есть школа, в которую обязаны ходить все дети, кто находится в возрастной категории от пяти до восемнадцати лет. Я ещё раз смотрю на татуировку, но никаких учебных занятий там не вижу — видимо, Койн я нужна для других целей, потому что большую часть сегодняшнего дня у меня занимает пропо. Хотя я бы не прочь позаниматься на уроках, я бы даже могла сказать, что скучаю по учителям в Двенадцатом и манере их преподавания, по урокам точных наук. Мальчишки, братья Гейла, тоже с радостью вспоминают нашу школу в Двенадцатом, только вот здешние уроки им совсем не по душе.       — Я тоже хочу в школу! — восклицает Пози, взмахивая своими маленькими ладошками и вскинув головку так, что её тёмные кудряшки разлетелись в разные стороны.       — Ты ещё маленькая, — горделиво отвечает Рори, и я замечаю, как хмурится взгляд малышки.       — Я уже взрослая! — возмущается она, и Хейзел прерывает их дискуссию, говоря, что взрослые люди так себя не ведут.       Мы с Питом тихонько посмеиваемся над этой сценой, и этот смех заражает наших земляков. Один только Хеймитч ворчит, что мог бы посмеяться, если был бы нетрезвым, тогда мы смеёмся уже над ним, когда Гейл говорит:       — И почему у нас в Дистрикте не было сухого закона, тогда бы ты не свалился со сцены на Жатве, — я шутливо ударяю друга локтем под рёбра, призывая помолчать, заприметив разозлившегося ментора, и Гейл поднимает свои ладони вверх в знак капитуляции.       Я поглядываю на электронную панель с указанным на ней временем и снова закатываю рукав, чтобы проверить расписание. До собрания в Штабе осталось всего шесть минут, и я сомневаюсь, что Койн потерпит наше опоздание, поэтому говорю Питу, что нужно поторопиться.       — Собрание, — отвечаю я, когда остальные замечают, что мы собираемся покинуть стол.       — Похоже, нас всех собирают, — Гейл в доказательство показывает свою татуировку.       — Ох, ребятки, к этой хладнокровной нельзя опаздывать, — Хеймитч говорит до того громко, что некоторые, кто сидит поблизости, начинают оборачиваться и презрительно смотреть на ментора, и я шикаю на него, боясь наказания за такие слова. — Да что она сможет мне сделать, и так выпивки лишила, хуже уже некуда, — он тяжело вздыхает и относит поднос с опустевшей посудой.       Я вижу, как Гейл обнимает свою мать, целует малышку Пози в макушку и треплет братьев по волосам, обещая скоро освободиться и проведать их, и только после этого догоняет нас. Пит крепко держит меня за руку всю дорогу до Штаба, пытаясь подбодрить, но я больше не улыбаюсь, приняв свой нахмуренный вид и держа другую руку на животе — такими нас и видит Гейл, поравнявшись с нами, и в его серых глаза мелькает толика обиды и сожаления, поэтому он уходит чуть вперёд, не желая сталкиваться со мной взглядом. Я чуть сжимаю ладонь Пита, когда Гейл открывает дверь в Штаб, и стараюсь сдержать себя от того, чтобы тут же убежать назад.       Койн выглядит чуть уставшей, а под её глазами залегли огромные синяки — видимо, ночь выдалась не из лёгких, и она придумывала, что с нами всеми делать. Пит помогает мне сесть и сам садится рядом, не отпуская моей руки, что замечает Гейл, сидящий прямо напротив меня вместе с Хеймитчем. Президент говорить не начинает до тех пор, пока не приходят Финник и Боггс.       — И так, как вы все уже должны догадаться, мы здесь собрались, чтобы обсудить наши планы на ближайшее время, — начинает говорить Койн, оперевшись ладонями в спинку задвинутого под стол стула во главе этого стола. — Сегодня мы должны отснять хотя бы один ролик, который пустим в эфир этим же вечером. Мы должны показать повстанцам, что вы живы и находитесь на стороне сопротивления, — она смотрит на меня и Пита своим непроницаемым взглядом, будто ожидая нашего согласия, которое ей не особенно-то нужно. — Сноу, наконец, должен понять, что мы готовы бороться. Задействованы в роликах будут Китнисс Эвердин, Пит Мелларк и Финник Одэйр, — её взгляд быстро пробегает по листку бумаги, когда она зачитывает наши имена, — в качестве локации будут использованы ваши дистрикты, — заключает она, и я прихожу в полнейший шок.       Она собирается снимать нас с Питом на фоне разрушенного Сноу Дистрикта-12, прямо на костях умерших там людей. И мне становится нестерпимо плохо, что какое-то время я забываю дышать, а потом, наоборот, задыхаюсь от переизбытка кислорода.       — Вы не можете, — растерянно говорю я, не зная на чем остановить свой взгляд.       — Могу, мисс Эвердин, — спокойно отвечает она мне, но в её голосе слышатся металлические уверенные нотки. — Вы представляете, какой фурор произведёт это пропо? Остальные дистрикты тоже захотят присоединиться к «несчастным влюблённым», — она говорит так, словно уже чувствует вкус победы над Сноу и его режимом правления.       — Китнисс нельзя так волноваться, — вступается за меня Пит, сжимая под столом мою ладонь.       — Ничего плохого не случится, Пит, и вас будет сопровождать один из лучших врачей Тринадцатого. Не о чем даже беспокоиться, — пытается убедить она Пита, но тот не отступает:       — Он не поможет, если от увиденного Китнисс случится выкидыш!       — Пит прав, нельзя так рисковать, — Гейл поднимается со своего места, явно надеясь убедить президента.       — Довольно. Вам не о чем волноваться, Китнисс, — уголки её губ чуть приподнимаются, создавая видимость улыбки, она поднимает правую руку, заставляя всех замолчать. — Вылет сегодня в полдень, надеюсь, вы вернётесь с качественным роликом, — Койн оглядывает всех нас, но никто не может пошевелиться, а затем президент объявляет об окончании собрания.       Когда мы покидаем Штаб я по очереди обнимаю Пита и Гейла, благодаря за оказанную поддержку. В любом случае, Койн не отступилась бы от своего плана, поэтому их старания оказались бесполезными, но сам факт такой заботы меня действительно тронул.       Гейл обещал зайти за нами, когда придёт время, и скрылся в глубине коридора, направляясь к своей семье, а мы с Питом вернулись в наш отсек, намереваясь провести эти полтора часа, которые были записаны в расписании, как общение с семьёй, с пользой.       Пит впервые за долгое время взял в руки карандаш и небольшой блокнотик, который ему позаимствовал Хеймитч за ненадобностью. А я взяла в руки книгу, привезённую из нашего дистрикта моей матерью и переданную мне ещё в то время, когда я лежала в больничном отсеке. Прочитав как минимум одну треть ото всей книги, я прервалась, задумавшись на миг о том, что должна буду в скором времени дать свой ответ Койн, согласна я быть символом или нет. Конечно же, женщина уверена в моем согласии, но я ещё сомневаюсь.       — Пит, — тихо зову я его, отвлекая от занятия, — Койн хочет, чтобы я была символом этой революции, — я чувствую себя обязанной сообщить ему об этом, и Пит непонимающе смотрит на меня.       — Разве она оставила право выбора за тобой? — он спрашивает с удивлением в голосе, и я киваю. — Китнисс, я волнуюсь за тебя, — признается Пит, опустив ноги со своей кровати и смотря мне прямо в глаза. — Я понимаю, что Койн хочет победы, да мы все этого хотим, но также понимаю, что она может действовать очень жестоко и никого не пощадит.       — Я боюсь, что она откажется спасать пленных, — я задумываюсь о том, что моя сестра сейчас находится там, и её судьба в моих руках.       — Иди ко мне, — Пит раскрывает свои руки, когда хочет меня в свои объятия, и я не задумываясь приближаюсь к нему.       Он усаживает меня к себе на колени и обнимает своими сильными руками, скрывая ото всего мира и стараясь защитить.       — Придумай свои условия, при которых согласна быть символом. Она не сможет отказать, если действительно хочет твоего участия, — Пит всегда говорит важные и стоящие вещи, и теперь я понимаю, что действительно могу просить что-нибудь у Койн в обмен на то, чтобы быть Сойкой.       — Пит, как ты… справляешься? — я поглаживаю ладонью его белокурые мягкие кудри, боясь сказать лишнего.       Пит молчит, сильнее сжимая меня в объятиях, и я заботливо глажу его по голове и спине, проявляю к нему ласку, которой так не достаёт. Я чувствую и вижу всю горечь потери в его голубых омраченных глазах. Возможно, он не хотел говорить об этом со мной, но я просто хочу подготовить его к поездке в Двенадцатый, уже представляю ужасную картину, развернувшуюся на нашей родной земле. Я слышу тяжёлое дыхание напарника и понимаю, что он не собирается мне отвечать, тогда я прикусываю свой язык, понимая, что совершила полнейшую глупость, напомнив Питу о его потере.       — Извини, — шепчу я, несмело целуя его в губы, а затем в шею, позволяя себе проявить чувства к нему, которые он может посчитать лишь жалостью, но я делаю это совершенно искренне и с желанием.       Мы просидели в объятиях до самого прихода Гейла, не говоря больше друг другу ни слова, лишь иногда позволяя себе поцеловаться. Пит нежно гладил мой живот и ноющую в последнее время поясницу, заставляя всю боль отступить. Пока мы добираемся до самого верхнего уровня, Пит не опускает своей руки с моей талии, что не укрывается от Гейла, все так же смотрящего на меня с грустью.       Планолет уже был готов вылетать, и ждали только нас. Первым делом Боггс познакомил нас со съемочной группой, которые, как оказалось, были беженцами из столицы: женщина лет тридцати с бритой головой, на которой были татуировки в виде виноградных лоз, оказалась режиссером по имени Крессида, её помощника звали Мессала — худой юноша с пирсингом в ушах, а как потом выяснилось, и в языке, два брата-оператора Кастор и Поллукс, первый — голубоглазый парень с рыжими волосами и бородой, второй — безгласый, очень похожий на своего брата. Они все были рады знакомству и тому, что, наконец, увидели меня вживую. Крессида ясно дала понять, что пойдёт на все, лишь бы отснятый материал оказался стоящий, и её целеустремленность меня нисколько не поразила — все это я и так видела в её светящихся глазах, и поняла, что съемка — её любимое дело.       Боггс усадил нас по местам и приказал пристегнуть ремни безопасности, которые способны защитить в случае атаки на планолет. В окне виднелось лишь полотно голубого неба, на котором не было ни облачка, и оттого мне ещё больше казалось, что глаза Пита столь же красивы и огромны, как это безграничное небо. Полет длился не долго, но мы были изрядно взволнованы и время для нас нестерпимо тянулось, поэтому, когда мы ступили на родную землю, то почувствовали облегчение, но потом все внутри в миг обрушилось.       Пит успел подхватить меня, прежде чем мои колени начали сгибаться, когда пепел стал покрывать мои ботинки. Я затряслась всем своим телом, а нутро разрыдалось от всего увиденного: тут остались лишь огромные бетонные обломки, пепел и пустота, граничащая с сумасшествием. Боггс понимающе дал нам какое-то время, чтобы осмотреться и… попрощаться. Я схватилась за Пита словно за спасительную соломинку, представляя, какую боль испытывает сейчас он, и попыталась немного расслабиться, чтобы суметь поддержать Пита.       Мы отдаляемся от нашей команды и идём вглубь дистрикта, ужасаясь тому, что тут ничего не осталось. В памяти я возвожу родную местность, припоминая каждый домик и закуток. Каждый наш шаг сопровождается громким, практически оглушающим хрустом, и когда я решаюсь посмотреть под ноги, то замечаю настоящие кости. Настоящие человеческие кости и черепа, которые присыпаны угольным пеплом, но оттого не меняют своей сущности. Я сотрясаюсь во всепоглощающем страхе и поворачиваю голову к Питу, завидев в его глазах неподдельный ужас.       Я крепко сжимаю его руку, и мы аккуратно идём дальше, ступая там, где виднеются только обломки зданий. Огромная бетонная плита с началом названия здания — Дворец правосудия — напоминает мне о том, как мы с Питом ещё недавно стояли прямо на сцене, а позади нас этот Дворец был ещё целым. Мы проходим дальше, и я в памяти возвожу торговую улицу, на которой мы оказались. Я крепко обхватываю руку Пита, боясь отпустить его хоть на миг, когда понимаю, что он привёл меня к месту своего детства и своей юности. Его разрушенный дом, от которого осталась лишь часть печи, бывшая на первом этаже, в пекарне. Пит отпускает мою ладонь и опускается на пепелище прямо коленями, сжимая рот ладонью.       Мои глаза застилают слезы, когда я вспоминаю о том, что сперва начали сбрасывать бомбы именно в центр города, так что шансы выжить здесь сразу свелись к нулю — никто не ожидал этого. Я касаюсь своего живота, пытаясь унять подступившую из-за волнения боль, и шепчу, что все будет хорошо, но уверенной в своих словах быть не могу.       Пит касается края подкопченной печи и медленно проводит по её уцелевшей стенке, что-то шепча для самого себя очень тихо. Он поднимается на ноги и отряхивает штанины комбинезона и вытирает свои глаза, не поворачиваясь ко мне. Я подхожу ближе сама и крепко обнимаю его со спины, желая успокоить и дать обещание, что он никогда не будет одинок. Я чувствую, как он поглаживает мои ладони, расположившиеся на его груди, и мы решаем продолжить свой путь.       Страх не отступает до самого конца, пока я веду его по знакомой мне развилке, осыпанной пеплом, до Шлака. Деревянные хлипкие домики, наполнявшие когда-то Шлак, теперь стали золой, припорошившей затхлую угольную землю. Найти именно то место, где был мой дом, оказалось сложно, но я все-таки сделала это, заметив знакомое дерево, стоявшее как раз позади нашего дома.       — Уведи меня отсюда, — прошу я Пита, когда слезы застилают мои глаза и начинают орошать мои щёки. — Уведи, — он без раздумий подхватывает меня на руки и уносит прочь, еле сдерживаясь, чтобы самому не заплакать.       Это потрясение было слишком сильно, но мы должны были рано или поздно увидеть свой дистрикт и пережить эти эмоции.       Мы возвращаемся на место нашей стоянки и не говорим ни слова, желая поскорее отснять нужный материал и покинуть это пепелище, которое пробудило в нас столько страха и безумства. Крессида пытается всунуть нам карточки, но Пит уверяет её, что мы и так справимся, и я ему доверяю. Некоторое время они ищут нужный ракурс и настраивают камеры, а потом все начинается.       — Жители Панема, я, Пит Мелларк, и Китнисс Эвердин хотим показать, что мы живы и готовы сражаться, — Пит уверенно начинает говорить, и я понимаю, что сейчас нужно сказать и мне:       — Сноу превратил наши дома в пепелище, так не дадим же сделать ему тоже самое с нами и всей страной! — восклицаю я, смаргивая с глаз подступившие слезы.       — Мы на стороне сопротивления, присоединяйтесь! — заканчивает Пит и поднимает наши сцепленные руки, показывая наше единство, и красный огонёк на камере гаснет — съемка окончена.       — Неплохо, с этим можно работать, — заключает Крессида, с сожалением оглядывая местность нашего дистрикта.       — Лучше бы они сейчас не смогли, — говорит наш ментор, стоявший все это время неподалёку от планолета. — Время ещё есть, может, хотите что забрать из Деревни Победителей? — я непонимающе смотрю на него, и Хеймитч с усмешкой кивает.       Сноу оставил Деревню Победителей неповрежденной — конечно, не Двенадцатый отстраивал её, а бригада из Капитолия — в знак вечной памяти о Голодных играх и своём правлении.       Мой дом, как и дом Пита, остался совершенно нетронутым, и я, по пути решив, что нужно привезти все мамины травы и настойки в Тринадцатый, прежде надела на себя отцовскую кожаную куртку, а затем прошла на кухню и сгребла мамины снадобья в свою охотничью сумку. Фотография моего отца, стоявшая в рамке на столе в кабинете, была случайно мной замечена через приоткрытую дверь, и я без сомнения сначала прижала её груди, а затем убрала в потяжелевшую сумку. В вазе, расположившийся на этом же столе, были увядшие розы, которые Сноу приносил мне в свой последний визит перед Туром. Но моё внимание привлекла тот единственный цветок, который был ещё свежим, и я содрогнулась, когда, взяв его в руку, почувствовала противный запах крови, и роза выпала из моей руки.       Я с ужасом покинула кабинет и выбежала на крыльцо, пытаясь отдышаться, когда заметила выходящего из своего дома Пита. Подойти к нему было самым верным решением, но меня остановило назойливый звук, который издавали только коты. И Лютик сидел прямо у моих ног, урча и пытаясь тереться о мои ботинки своей грязной мордой. Я подхватила его на руки, услышав возмущенное «мяу», и посадила в сумку, плотно закрыв её, чтобы этот маленький засранец не сбежал. Прим безумно любит этого паршивца, поэтому будет рада, узнав, что он выжил при бомбежке и я забрала его с собой.       Мы вернулись в Тринадцатый, когда небо уже потемнело и начинала появляться луна. Гейл помог нам спуститься с трапа и указал, в какую сторону идти, чтобы попасть к лифту, а сам остался с Боггсом на верхнем уровне. Пит надел мою сумку на плечо, забрав её из моих рук, и гордо держал её, будто там находились какие-то секретные материалы, а я шла на легке, стараясь не думать об увиденном в родном дистрикте, что мало получалось. Так мы дошли до нашего отсека и сразу выпустили бедного Лютика, который предательски мяукал все то время, что находился в сумке, чем вызывал недоумение всех окружающих нас людей. Кот спрятался под кровать Пита и больше не издавал ни звука. По дороге на ужин я занесла матери все травы, которые удалось найти в нашем доме, за что она была мне очень признательна и пообещала заварить мне антистрессовый чай, который дома делала очень редко.       В этот раз на ужине нам повезло больше, чем раньше, кусок жаренного мяса так и дымился, и мой желудок благодарно заурчал от съеденной еды. Наверное, таким образом нас поощрила Койн, добавив в рацион вкуснейшее мясо, по которому я уже успела соскучиться.       Моё расписание на руке дало знать, что сейчас состоится очередное собрание, и, скорее всего, на нем нам покажут смонтированный ролик из Двенадцатого, ведь уже сегодня Койн грезилась показать его всему Панему, поэтому я надеялась, что он действительно получился неплохим. Пит поторапливал меня, чтобы мы вовремя пришли в Штаб, но мы все же задержались на пару минут, и собрание шло полным ходом.       — Проходите, — Койн указала на свободные места и продолжила помогать Крессиде подключить камеру к экрану телевизора.       И тут появились мы — сломленные подростки, лишившиеся дома, со слезами на глазах, но уверенно глядящие в камеру. Пит, в отличие от меня, говорил очень складно и хорошо, а вот мой голос предальски дрожал. На некоторых моментах, где были слышны наши голоса, показывался разрушенный Дистрикт Двенадцать, и все это пропо оказалось настолько воодушевляющим, что Альма Койн даже удовлетворенно кивнула и чуть улыбнулась — наверное, она подумала, что мы здесь все-таки не зря.       — Сейчас же пустим в эфир, — Койн посмотрела на Бити, который сидел в своей коляске в самом углу и поправлял очки, и тот безоговорочно согласился. — Думаю, на сегодня все. Можете быть свободны, — мы с Питом поднимаемся с мест и уже собираемся выйти за дверь, но вдруг женщина останавливает меня:       — Китнисс, останься.       — Что-то не так? — я подхожу обратно к столу и смотрю прямо на президента, а потом перевожу на Плутарха, который, кажется, всегда находится рядом с женщиной.       — Ты уже приняла решение? — спрашивает она, глядя на меня своими холодными серыми глазами.       — У меня есть некоторые условия, — нерешительно отвечаю я и достаю из кармана потертую смятую бумажку, которую осторожно расправляю, стараясь не смазать текст. — Пленные трибуты: Джоанна и Энобария, а также моя сестра Примроуз будут спасены в ближайшее время и оправданы, — я поднимаю свой взгляд на усмехающуюся Альму Койн и слышу её голос:       — Нет, конечно, — спокойно отвечает она мне и тогда за меня вступается Плутарх Хевенсби:       — Эти условия выполнимы, президент, давайте сделаем так, как просит девушка, и получим наш символ! — убеждает он её, и она снисходительно сжимает губы.       — Что-то ещё? — нетерпеливо спрашивает она, кивая на мою бумажку.       — Вы разрешите оставить мне кота.       Женщина думает несколько секунд, но потом все-таки соглашается, ставя меня в известность, что я должна буду выполнять все её указания, иначе мои условия будут не выполнены. И я, чувствую ужасную тяжесть в груди, покидаю Штаб, надеясь, что президент Койн умеет держать слово.