In The Open Sea

      — Тревога! Пожалуйста, спуститесь на нижние уровни и ждите дальнейших указаний! — вой сирены совмещается с голосом Альмы Койн, которая предупреждает всех об эвакуации.       Люди длинными плотными рядами идут только вперёд, к железной лестнице, и никому не удаётся выбраться из этого потока, поэтому нам остаётся только слиться с этой серой массой, стараясь не потерять друг друга. Пит крепко держит рыжего Лютика, который тщетно пытается выбраться из сильных рук, обращая на себя внимание людей, идущих вблизи, привлекая их заинтересованные взгляды. Конечно, в Дистрикте запрещено держать животных, но это исключение, сделанной Альмой Койн в обмен на моё подчинение, только лишь подстёгивает их догадку о том, что я здесь имею полное право предъявлять свои требования и устанавливать правила. Но они не знают, какую цену я плачу за это, и вряд ли когда-нибудь узнают. Я ускоряю шаг, почувствовав давление в спину от идущих позади людей, и сама теперь не нарочно подталкиваю тех, что впереди. Лестница оказывается уже близко и, когда мы оказываемся на ней, я цепляюсь за перила, почти срываясь на бег, поспевая за Питом, который постоянно оборачивается, и остальными.       В голову настойчиво лезут мысли о нынешнем состоянии моей сестры, а перед глазами предстаёт картина её казни, которую совершает один из прислужников Сноу. И я останавливаюсь на миг, но этого хватает, чтобы спешащие люди столкнули меня вперёд. Больно ударившись плечом и виском, я, поздно спохватившись, прикрываю голову ладонями, прижимаясь к холодному металлу всем телом. Жители Дистрикта редко, но все же наступают прямо на мою спину своими тяжёлыми ботинками, и я не могу не почувствовать ту боль, которую они приносят мне, и не закричать. Но это не помогает. Сирена и гул не позволяют услышать людям мои возгласы, которые тонут в звуковой волне. И в мыслях теперь только то, что мой ребёнок, скорее всего, пострадал, если, конечно, не умер, по моей же неосторожности. Моё лицо заливают пот и слёзы и стекают вниз, прямо на холодное железо. И когда надежды практически не остаётся, и я просто жду, когда все люди поскорее окажутся внизу, меня подхватывают под руки и практически тащат за собой, в то время как мои ноги путаются, и я даже ступить нормально не могу. Долгие минуты мы проходим один пролёт за другим, прежде чем оказываемся внизу у массивной двери, которая уже практически закрылась, но мы влетаем внутрь в последнюю секунду, и тогда меня перенимает Пит, сжимая в объятиях и принося боль, заставляя меня громко выдохнуть.       — Черт возьми, Китнисс! — Гейл приводит дыхание в норму, опираясь спиной о стену. — Как тебя так угораздило?       — Я просто упала, — оправдываюсь. — Спасибо, — я благодарно улыбаюсь другу, спасшему меня.       — Господи, Китнисс! Я же потерял тебя из виду и пытался найти, но не вышло, — Пит обнимает меня, в его голосе слышится безмерное сожаление и вина, которую он пытается искупить своими поцелуями, но этого и не нужно — он не виноват. — Как ты? — теперь он держит меня на некотором расстоянии за плечи, пытаясь найти видимые повреждения, но замечает только синяк на лбу.       — Спина и ноги болят, — признаюсь я, когда мы уже стоим у пункта получения самых необходимых вещей, в частности постельного белья, подушек и одеял.       Пит забирает два мешка и, взяв меня за руку, идёт вперёд, ища наш отсек, в котором мы будем спать этой ночью. Здесь все оказывается точно так же, как и на уровнях выше, только теперь отсеки отделены друг от друга лишь невысокими ширмами и не имеют дверей, а кровати — двухъярусные, и на каждый отсек таких кроватей две, что значит — мы будем делить отсек с незнакомцами. Но нам везёт, потому что, когда мы находим наш ночлег, там свои кровати уже застилают моя мама и Хеймитч.       — И вы здесь, ребятки? — ментор громко откашливается и, усмехнувшись, продолжает. — А девчонка-то молодец, но если это окажется неправдой, Койн нас живыми не оставит.       — С ней нужно быть осторожным, — соглашается мама, стряхивая с постели невидимую пыль.       — Осмотрюсь, а вы сами тут развлекайтесь, — бросает Хеймитч и, не вынимая рук из карманов, уходит прочь, не удостоив нас и взглядом. Кажется, безалкогольная жизнь совсем не пошла ему на пользу — в глазах его безмерная тоска и, кажется, смерть.       Пит занимает верхнюю кровать, оставляя мне нижнюю, чтобы обезопасить лишний раз, хотя я предполагаю, что спать он будет со мной. Когда моя постель оказывается готова, я забираюсь с ногами, прежде сняв ботинки, на жёсткий матрас, застеленный простыней, и чувствую боль по всей спине, поэтому переворачиваюсь на бок.       — С тобой все в порядке? — я качаю головой, и мама предлагает свою помощь в качестве врача, а Пит по её просьбе покидает отсек, окинув меня беспокойным взглядом.       Я спускаю толстые лямки комбинезона с плеч и снимаю свою кофту, повернувшись к матери ноющей спиной. Холодные пальцы женщины касаются моей кожи, и я нехотя всхлипываю, ощутив боль в местах, где она прикасается ко мне. Кажется, словно вся моя спина покрылась огромными синяками и гематомами, и отчасти я оказываюсь права, выслушав свою мать. Она немедля достаёт мазь из своей сумки и осторожно смазывает мою спину, обещая, что все пройдёт через пару дней. Спустя какое-то время, когда мазь уже успела впитаться в мою кожу, мать разрешает мне надеть кофту, но лямки просит оставить опущенными, чтобы лишний раз не травмироваться мою кожу.       У моих ног появляется Лютик и начинает тереться своей всклокоченной шерстью о ткань моих брюк. Моя ладонь неуверенно касается его загривка, и я вспоминаю Прим, которая так любила это мерзкое создание, постоянно гладила его и держала на руках, а ночью позволяла ему спать на кровати под боком. Он всегда мурлыкал и примерно ждал на крылечке Прим, если она задерживалась в школе, а мне доставались лишь недовольное мяуканье и шипение, что я невольно задумывалась пустить его на котлеты и часто озвучивала свои мысли, видя недовольный взгляд сестры. И сейчас он так ласкается со мной только потому, что надеется, что я верну его Прим. Я беру его на руки, некрепко сжимая в объятиях, и чувствую, будто утёнок рядом со мной.       — Словно она рядом, — слыша урчание кота, говорит моя мама, и я согласно киваю, выпуская Лютика из рук.       — Пусть он живёт с тобой, — говорю я ей, замечая в потухших голубых глазах блеск слез и искру надежды.       — Пусть, — лишь отвечает она мне и поглаживает кота по голове. — У вас с Питом все хорошо? — в её голосе чувствуется лёгкое беспокойство и забота, что я не часто замечаю от неё.       — Да, — мне больше нечего добавить, да и вряд ли ей действительно интересно то, что происходит у меня с Питом.       Накатывает первая волна, и все вокруг сотрясается от мощного удара, а земля будто уходит из-под ног. Я выжимаюсь в свою постель, обхватывая руками самое ценное — свой живот, защищая ребёнка. Когда все стихает, я открываю зажмуренные глаза и со страхом обнаруживаю, что все лампы погасли, и после некоторого затишья многие начинают включать фонарики, и я следую их примеру.       Кот, спрятавшийся до этого под кровать, вылезает, завидев солнечного зайчика, подкрадывается ближе и пытается поймать его лапами, а я принимаю его игру, направляя свет фонарика в разные стороны по полу. Выгнув свою спину и распушив рыжий хвост, Лютик бросается на солнечного зайчика и безуспешно крутится вокруг себя, дёргая лапами и хвостом. Мои губы трогает улыбка, как и собравшихся в одночасье людей, которые с интересном наблюдают за нашим котом — не каждый день увидишь играющее животное, к тому же в Тринадцатом, да и напряжённая обстановка уже перестаёт быть такой, и бомбы, которые спускают на дистрикт, не так сильно пугают нас.       И вдруг я понимаю, что я так похожа на этого кота, с которым играют в эту глупую игру. Сноу играет со мной, как с кошкой, издевается, и я не могу быть уверена, что его уловка — моя сестра — ещё жива. Может быть, он просто пытается вытянуть меня из этого убежища, чтобы я рисковала собой и солдатами Койн ради спасения уже мертвых трибутов и моей сестры.       Но ни в чем нельзя быть уверенной.       Я бросаю своё занятие и ещё несколько минут сижу на месте, не двигаясь, пока все не расходятся по отсекам, и только тогда спешно поднимаюсь и проскальзываю по коридору, ищу хоть одно знакомое лицо. И нахожу: совсем недалеко оказываются вместе Пит и Финник, вяжущие узлы на веревках и разговаривающие о чем-то несложном. Зайдя в отсек, я сажусь рядом с ними и внимательно смотрю на ловкие пальцы напарников, переплетающие концы верёвки тысячью способами. И тогда, прерывая их беседу, я вдруг говорю то, о чем думала совсем недавно и что так сильно хотела сказать.       — Сноу просто глумится над нами, — я вижу, как Финник поднимает на меня глаза и внимательно смотрит, ожидая объяснения, — он играет, как я играла фонарным светом с этим тупым котом. Он просто издевается, пытается поймать нас всех на крючок. Зачем? Зачем он делает это?       — Никто не знает его истинных намерений. Но нам всем больно, ты чувствуешь? — Финник кладет свою ладонь мне на грудь, туда, где бьётся сердце, и, получив мой кивок, продолжает. — Этого он и добивается, — его рука вновь возвращается к узлам на веревке, и он распускает их все, начиная вязать новые. — Видела, как Прим изменилась? Он хочет показать тебе, что, пока она в его клетке, ты тоже, хоть и не физически, но в заточении. Как и я… Да мы все, в общем, — Финник вздыхает и прикрывает глаза, видимо, представляя Энни.       — Как? — смотрю на него невидящим взглядом, а перед глазами возникает моя Примроуз. — Как ты справляешься с этим?       — Это тяжело. Но после стольких лет уже начинаешь привыкать к постоянной боли и тяготам. Когда-нибудь это пройдёт, — задумчиво говорит Финник, и я соглашаюсь, надеясь на правдивость его слов.       Пит, прежде покрепче обняв меня, уводит прочь из отсека Финника, дабы сберечь мои ещё оставшиеся нервы. Мы неторопливо проходим по коридору, и останавливаемся на несколько мгновений, когда чувствуется очередной взрыв и все вокруг вздрагивает, но позже продолжаем свой путь. Моя ладонь все время настороженно прижимается к животу, но не ощущает никаких признаков жизни, и, когда это происходит вновь, я волнительно вздыхаю, бережно поглаживая округлость.       Меня окружает страх. Я боюсь за Примроуз, Энни, Джоанну, что находятся в плену, боюсь за свою мать, которая, как я вижу, еле держится, пытаясь забыться в работе, боюсь за Финника, переживающего за свою девушку и находящегося на грани нервного срыва, боюсь за Хеймитча, который за последние два года уже стал мне родным. Волнуюсь о Пите, в глазах которого столько тоски и скорби от утраты всей семьи, и о нашем ребёнке, который постоянно находится под угрозой из-за моего нестабильного психического состояния.       Пит крепко сжимает мою руку даже тогда, когда мы оказываемся в нашем отсеке, замечая мою мать, уснувшую на своей кровати. Я включаю свой фонарик и закрепляю его в подставке на тумбе.       — Она перестала шевелиться, я не чувствую её, — сдерживая слёзы, я обнимаю свой живот руками, улёгшись на заправленную постель и сжимаясь ещё сильнее, когда на Дистрикт снова сбрасывают бомбы.       Пит ложится рядом со мной и покрывает поцелуями все моё лицо, успокаивая и даруя надежду, а ладонь его поглаживает мой живот, пытаясь пробудить малышку. Но она отказывается двигаться, словно окутана таким же ужасом, что и я. Возможно, она уже чувствует опасность, но уж точно она чувствует то волнение, которое накатило на меня. Я была прижата к железным ступеням всем своим телом, когда оступилась, и могла в полной мере ощутить всю силу и тяжесть, с которой на меня наступали люди своими большими ботинками. И теперь я могла лишь корить себя за то, что не смогла сберечь её, не смогла в полной мере защитить. Я разрешаю напарнику поднять свою кофту, чтобы его тёплые ладони касались непосредственно моего живота, поглаживая нежную кожу.       — С ней все хорошо, Китнисс. Просто на неё, как и на тебя, оказала воздействие эта стрессовая ситуация.       — Я боюсь потерять ребёнка, — признаюсь я, прижимаясь своей щекой к его груди. — Этого мне не пережить, — мой шёпот никому не слышен, кроме Пита, и несколько слезинок все-таки скатываются по моим щекам, впитываясь в ткань кофты напарника.       — Все будет в порядке, — он осторожно, чтобы не сделать мне больно, гладит мою спину, а затем, скользнув телом вниз, Пит оказывается головой напротив моего оголенного живота, и Пит целует его. — Твоя мамочка волнуется и очень боится за тебя, но ты ведь смелая девочка? — шепчет он, впервые называя меня мамой, да ещё и в уменьшительно-ласкательной форме. — Мы не дадим тебя в обиду, никогда, — Пит обводит своими большими ладонями мой живот и снова прикладывается к нему губами, а затем подтягивается повыше, на своё место, и я утыкаюсь своим лицом в его шею.

***

      Долгая бессонная ночь, а то уже и день, никак не хотела заканчиваться, и, когда капитолийские планолеты наконец отступили, нам разрешили выбраться из убежища. Время совершенно не определялось до тех пор, пока Койн не разрешила нам с Питом подняться на поверхность, где мы застали яркое полуденное солнце и неприятную прохладу. Пыль клубами поднималась над землёй и над огромными глыбами разрушенной части Дистрикта, не давая нам оглядеться и оценить потери.       — Мы снимем тебя здесь, Китнисс, — подаёт голос Крессида, когда её команда уже готовит аппаратуру. — Твои слова: «Нападение Капитолия не сломило нас. Дистрикт-13 непобедим, и мы тоже».       Дым постепенно рассеивается, и мне открывает ужасающая картина. Среди обломков рассыпаны белоснежные розы и многочисленные карточки — фотографии Прим, сделанные, по-видимому, совсем недавно в Капитолии. Я сотрясаюсь от подступившего страха и почти задыхаюсь, когда этот самый страх хватает меня прямо за горло. Опустившись на колени, я принимаюсь судорожно собирать ближайшие карточки и разглядывать свою сестру. На одной она улыбается, на другой — её спины касается плетка, которую злостно сжимает в руке миротворец, а на третьей — одно только её лицо, залитое слезами и выражающее крайний испуг. Повсюду дурно пахнущие, белые, как первый снег, розы заставляют всю меня сжаться от неимоверного чувства страха, а от их запаха к горлу подкатывает тошнота. Моё тело содрогается в истерике, когда я слышу голос Крессиды, призывающий повторить за ней слова.       — Китнисс, — я поднимаю на неё свои глаза, видя красный огонёк на камере, и понимаю — съемка уже началась, — нападение Капитолия не сломило нас. Дистрикт-13 непобедим, и мы тоже, — статично проговаривает она.       — Нет, нет… Её снова будут пытать, если я это скажу… Нет… Я не буду…       — Китнисс, повторяй за мной: нападение Капитолия…       — Он убьёт её, он сделает это из-за меня… Я не должна… Я не могу, не могу!       Пит, все это время держащий меня за плечи, помогает подняться мне на ноги, и я прямиком оказываюсь в его объятиях.       — Китнисс! — Крессида требовательно смотрит на меня, ожидая моего согласия, но я не в силах это сделать.       — Она же сказала, что не может! Не мучайте девчонку! — вступается за меня Хеймитч и выпроваживает нас с Питом обратно в Дистрикт, продолжая ругаться с Крессидой и её командой.       Мои руки нервно трясутся, и из них выпадают все карточки, которые я успела собрать, рассыпаясь возле выхода на поверхность. Пит настойчиво уводит меня вперёд, а я не перестаю оборачиваться, пока мы не заворачиваем за угол. Солёные слёзы катятся по моим щекам и скапливаются на подбородке, а затем огромной каплей летят вниз. Я цепляюсь руками за напарника, когда мы спускаемся по лестнице на свой уровень, а он только крепче прижимает меня к себе, нашёптывая что-то хорошее и светлое — то, чему пока нет места в этом мире.       Наш отсек встречает нас непривычным холодом и пылью, которые после этой ночи наполнили весь Дистрикт. Все моё тело все ещё сотрясается в ужасе и даже, когда Пит усаживает меня на кровать рядом с собой и позволяет мне навалиться на себя всем телом. А перед глазами все ещё возникают образы Прим и то, как её пытают, — фотографии, которыми любезно поделился Сноу. Теперь в самых жутких кошмарах я буду видеть ещё и то, как миротворцы избивают Прим плетьми, пытаясь выбить из неё какую-то информацию или просто отыгрываясь на ней за меня. Президент точно знает мои слабости, и он уже использует их против меня.       Сердце разрывается от ещё одной мысли, которая не даёт покоя мне уже долгое время, — внутри меня словно все замерло, опустело, будто там никогда ничего не было, и во мне никогда не зарождалась новая жизнь. Будто это было очередной ложью и выдумкой, и этого становится так больно, что желудок скручивает, а дыхание перекрывается.       — Мы спасём её, Китнисс. Совсем скоро Койн отправит отряд в Капитолий на выполнение этой операции, — слышу я хриплый голос Пита и поднимаю на него свои глаза. — Как бы я хотел, чтобы ты никогда в жизни не чувствовала этой боли, — Пит кладет свою ладонь мне на грудь, на то же самое место, что и Финник этой ночью, напоминая наш разговор.        Пит тяжело вздыхает и целует меня в макушку, поглаживая ладонями мою спину и голову, пытаясь этой лаской хоть как-то сгладить те отвратительные чувства, что сейчас пылают во мне к президенту Сноу и его свите.       — Мне кажется, что я потеряла ребёнка, — я прячу свой взгляд у него на груди, не переставая цепляться пальцами за ткань его кофты. — Я больше не чувствую нашу малышку, — это так странно и так невыносимо. — Если бы я была аккуратнее и не упала тогда…       — Не смей думать об этом, Китнисс, — немного резко прерывает меня Пит, заставляя меня поднять голову. — Возможно, она до сих пор чувствует опасность… Все будет хорошо, я обещаю, что с ней ничего не случится, — Пит усаживает меня к себе на колени и касается губами моего плеча.       — Ты не можешь и вправду это обещать, — я свожу брови на переносице, хмуро глядя на Пита, но он лишь качает головой.       — Я постараюсь сделать все, чтобы с ней ничего не случилось, — его ладонь вновь накрывает мой живот и медленно поглаживает, смягчая тянущие боли.       Нас в очередной раз вызывают в Штаб, чтобы провести собрание и обсудить дальнейшие действия. Боггс идёт впереди меня и Пита, как обычно, и предупреждает Койн о нашем приходе, только открыв дверь.       Потери от бомбежки оказались незначительными: повреждены лишь пара верхних уровней, где ничего ценного и не было. Они не знали, куда стрелять, потому что Капитолию до сих пор неизвестна карта Тринадцатого, поэтому были задеты лишь вентиляционная шахта и несколько коридоров. Нам рассказали и о том, что сначала были приняты меры по отражению атаки, но затем было решено просто переждать нападение — иначе бомбардиры могли понять, где именно находится оружейный отсек, и бомбить именно его.       Также Койн обратила своё внимание на тот «подарок», что был оставлен Сноу для меня, и все карточки были изучены профессионалами. Выяснить удалось немногое, но главное — это не подделка, а самые настоящие кадры пыток. Моё сердце болезненно сжалось из-за подтверждения подлинности этих фотографий, и я покрепче сжала ладонь Пита, ища поддержки. А президент все продолжала говорить и даже упрекнула меня, хоть и не в открытую, в том, что я отказалась сниматься в очередном пропо и повела себя некорректно по отношению к Крессиде и её команде.       — А вы думали, что после такого она будет сниматься? — подаёт голос Хеймитч, откашливаясь.       — Мистер Эбернети, разве я спрашивала вас? — её спокойной голос, неизменно пронизанный холодом и жестокостью, спрашивает нашего ментора, а тот лишь недовольно поджимает губы, сдерживая рвущиеся ругательства.       — Ей нельзя так волноваться, вы практически поставили под удар не только жизнь ребёнка, но и её самой, — недовольно говорит Пит, смотря президенту прямо в глаза.       — Я бы никогда не сделала ничего подобного. Китнисс Эвердин согласилась быть Сойкой-пересмешницей и выполнять все поставленные задачи, Пит, — обращается она к моему напарнику, сжимая пальцами небольшую стопку бумаг. — В любом случае нам нужен новый ролик в ответ на эфирное интервью Примроуз. К тому же, Дистрикты должны знать, что Тринадцатый не понёс потери, и мы все ещё в игре, — как же точно она подобрала название войне. Это действительно очередная игра. — Я предлагаю следующее, — на экране позади неё появляется карта Дистрикта Восемь, и женщина отходит влево. — В Восьмом находится госпиталь с многочисленными ранеными как взрослыми, так и детьми, и там получится снять действительно мотивирующий повстанцев агитационный ролик. Также мы должны провести операцию по взятию Орешка во Втором, где расположена главная оружейная база Капитолия.       — Эти Дистрикты с нами в союзе? — меня удивило то, как быстро Второй перешёл на сторону повстанцев, не является ли это ловушкой?       — Главы многих Дистриктов уже успели заключить с нами союз, и это только играет нам на руку, ведь с каждым днём все больше и больше людей сбегают из самой столицы и ближайших Дистриктов в более отдаленные, чтобы противостоять нынешнему правительству, — объясняет Койн, показывая нам оружейную базу и госпиталь. — Надеюсь, Китнисс, вы не будете больше противиться съемкам? — весь её вид выражает крайнюю степень превосходства, и мне приходится лишь смиренно кивнуть.       Пит же, напротив, возражает ей, ссылаясь на небезопасную обстановку в обоих Дистриктах, но Койн даже слушать этого не желает, поэтому объявляет собрание оконченным и разрешает покинуть Штаб. Я вся дрожу от подступившей тревоги, и мой напарник не может этого не заметить, пытаясь убедить меня, что будет рядом, чтобы ни случилось, и всегда сможет сберечь меня. А мне приходится немного утихомирить его храбрость, ведь я больше всего на свете, помимо нашего ребёнка, переживаю за Пита.