In The Open Sea

      Съёмки агитационных роликов были отложены на целую неделю из-за моего нестабильного состояния. Мой организм ослаб и будто уже не хотел бороться, в то время как я безудержно пыталась приносить пользу, а не сидеть сложа руки. Иногда я снова чувствовала прилив сил, но все чаще усталость норовила окатить меня с головой. Заключение доктора Аврелия смогло повлиять на Койн, и она изменила свои планы на меня, конечно, испытывая некоторую злость, но стараясь явно этого не показывать. А Плутарх взамен моим съёмкам предложил поработать над образом Сойки-пересмешницы, ведь «она должна выглядеть воинственно, а не заурядно». И в моем сегодняшнем расписании появилась графа «Работа со стилистами», что меня даже повеселило. Я более чем уверена, что стилисты Тринадцатого совершенно ничего не смыслят в моде, и могут только предложить мне такой же серый балахон, в котором я точно не буду выглядеть воинственно, как того хочет Плутарх.       Питу были назначены дополнительные тренировки, после которых он оказывался совершенно измотанным и усталым. Это объяснялось тем, что Койн требовались сильные, натренированные солдаты, способные совершить миссию по спасению пленных трибутов и моей сестры. И мне ли не знать, что это будет команда так называемых добровольцев, и, я думаю, Пит и Гейл первыми вызовутся участвовать в этом, что наводит на меня страх. Сведения обо всех ловушках имеются у бывшего распорядителя, но, кто знает, действительны ли они по сей день? И это заставляет меня представлять все самое ужасное, что только может произойти с ними в столице.       Моё же расписание не изобилует чем-то удивительным, кроме «работы со стилистами» и «подготовки к пропо», и тем не менее я внимательно прочитываю каждую графу и сравниваю с расписанием Пита, находя лишь пару одинаковых пунктов — общение с близкими и отбой. Видимо, тренировки предполагают отдельные завтрак, обед и ужин.       — Тебе становится лучше? — спрашивает Пит, в который раз наблюдая, как я запиваю назначенные доктором Аврелием таблетки.       — Не знаю, но мама сказала, что мне не обойтись без лекарств, — я пожимаю плечами, отставив стакан, и приникаю к Питу, обхватывая его руками. — Очередной день, — шепчу я, повторяя эту фразу изо дня в день в течении целой недели. — Только бы все это закончилось.       — Скоро все кончится, вот увидишь, — пытается приободрить меня Пит, и я чуть улыбаюсь ему в ответ, но понимаю, что он не может знать точно, когда придёт конец войне.       Когда мы расходимся в коридоре, я ещё несколько раз оборачиваюсь, а на сердце становится тревожно, словно кошки скребут. Нас снова разделили, как тогда на арене Квартальной бойни, отличие лишь в том, что в этот раз мы сможем встретится вечером, и это чуть успокаивает. Бесконечная паутина коридоров приводит меня в столовую на завтрак, а там, отстояв недлинную очередь, я забираю поднос, долго ищу свободное место, плутая между столами, и наконец нахожу — рядом с Делли Картрайт, сидящей в полном одиночестве. Она улыбается мне и даже пытается разговорить, но я лишь даю односложные ответы на её вопросы или вовсе молчу.       Следуя своему расписанию, я нахожу Плутарха, и он, делая записи в своём планшете, ведёт меня прямиком к стилистам. Когда мы оказываемся возле узкой дверцы в одну из каморок на этом уровне, я с сомнением поглядываю на мужчину, но он подталкивает меня вперёд и заставляет открыть дверь. Внутри помещение не кажется таким маленьким, каким я представляла его себе: в нем удачно уместились стол со швейной машинкой, стул, койка и многочисленная яркая одежда, висящая на специальной штанге. И я даже успеваю удивиться, к чему же тут все эти тряпки, если Койн не позволяет выделяться, но потом, увидев того, кто здесь живёт, все вопросы отпадают.       — Доброе утро, мисс Тринкет, — начинает Плутарх, но женщина, даже не взглянув на нас, обрывает его.       — Хэвенсби? Думаете, заперли меня здесь, и на одного преступника стало меньше? Как бы не так! Вам бы лучше не невинных капитолийцев держать в этих ужасных помещениях, а Сноу свергнуть! — высказывается она, брезгливо заправляя постель. — А теперь уходите! Имею я право на личное время? — Эффи подходит к двери и замечает меня, но не сразу верит своим глазам. — Китнисс? — когда на неё снисходит понимание, она бросается обнимать меня и целовать в обе щеки. — Как ты? Как Пит? А Хеймитч? — она отстраняется лишь на секунду, чтобы взглянуть на меня, а затем снова обнимает. — Представляешь, они не хотели выпускать меня отсюда и кормили не пойми чем!       — Мисс Тринкет, вы заключённая, — напоминает ей Плутарх и пытается скрыть свою улыбку, которая появилась из-за странного поведения Эффи, словно она зверюшка какая-то. — Я не могу позволить вам передвигаться по Дистрикту без особого разрешения, вы должны это понимать.       Я внимательно смотрю на мужчину, который не спускает глаз с сопровождающей, и понимаю, что могу попросить её хоть и не полного, но все же освобождения.       — Могу я поручиться за неё? — со всей серьёзностью предлагаю я, когда Эффи выпускает меня из объятий. — Она не опасна, как вы думаете, Плутарх. Пожалуйста, пусть она живёт здесь, но будет иметь право покидать это место! — прошу я, обхватив руку Хэвенсби своими пальцами.       — Вообще-то, это не в моих правилах, Койн заведует здесь всем… — он снова делает какие-то пометки в своём планшете. — Я попробую что-нибудь сделать, но ничего не обещаю, Китнисс, — он чуть улыбается мне и подмигивает. — Она полностью в вашем распоряжении, мисс Тринкет. Вам следует поработать над образом Сойки-пересмешницы, а потом мы попробуем отснять немного материала в студии.       — Я думала, что съёмок не будет, — лицо моё нахмурилось, а руки в защитном жесте обхватили живот.       — Ты права, за пределами Дистрикта мы ничего не будем снимать, но вот внутри — нам с тобой придётся немного поработать. Обсудим все позже, вот твои слова — выучи их, — говорит он напоследок, передав мне бумажку с текстом, и закрывает за собой дверь.       Эффи хлопотливо убирает все ненужные ткани и украшения, лежащие на всех поверхностях, и вытягивает из-под стола огромную коробку, которую с трудом на него водружает. Её длинное серое платье — умело перекроенный комбинезон — перетянуто на талии тёмным ремешком и доходит до середины икр, и я даже не капли не удивляюсь, что она отказалась от обычного вида комбинезона. Эффи особенная — Капитолий и его мода у неё в крови.       — На этом уровне общая душевая! Это так негигиенично! Но другого не дано, — со вздохом жалуется она, брезгливо сморщивая свой порозовевший носик.       — Где ты была все это время? Тебя долго не могли найти, ты словно исчезла, — занимаю место на шатком стуле и снова обращаю свой взгляд на Эффи. — Мы волновались, — и это правда, в душе всегда возникает ужасная пустота, если кто-то, ставший близким за такое короткое время, вдруг пропадает невесть куда, но я едва могла думать о ней, когда все мои мысли занимает лишь Прим.       — Душенька, мне пришлось прятаться от капитолийских властей в Одиннадцатом до тех пор, пока меня не нашли повстанцы Тринадцатого. Как же тут душно, дышать нечем! — восклицает она и берет меня за руки, заставляя подняться. — Надеюсь, Плутарх не будет против, если мы с тобой переберёмся в столовую? — я многозначительно пожимаю плечами, но все же соглашаюсь со взбалмошной женщиной.       Эффи долго роется в той самой коробке и, захватив средних размеров толстый альбом, больше напоминающий книгу, устремляется к выходу, довольно бойко вышагивая в серых ботинках. Я иду следом, еле поспевая за быстро идущей женщиной, прижимающей к груди альбом. Солдаты странно смотрят на нас, когда мы проходим по коридорам, и я уже думаю, что скоро кто-нибудь из них доложит Койн о своевольном освобождении Эффи или вовсе схватят нас и притащат в Штаб как нарушителей. Но нам везёт, и мы спокойно доходим до столовой, стараясь не обращать внимание на реакцию коренных жителей Тринадцатого на Эффи Тринкет.       Обычно заполненная столовая, сейчас лишь смутно напоминает то душное помещение, прогретое печками и человеческим теплом. Столы практически опустели, а кухарки уже убирают всю посуду и оставшиеся порции. Я успеваю подбежать к окошку выдачи еды и попросить завтрак для Эффи, пока еду не убрали по холодильникам, и пожилая женщина с удовольствием наполняет тарелку кашей с сухофруктами и наливает уже остывший чай в кружку.       Когда я забираю поднос и уже хочу идти к Эффи, то сначала не замечаю её, но затем вижу, как она воркует с компанией солдат-новобранцев, среди которых были и Пит с Гейлом. Эффи с благодарностью забирает у меня поднос и, разговаривая с Питом, медленно съедает свой поздний завтрак. Я с улыбкой смотрю на Пита, радуясь, что мы встретились в это время суток, и крепко сжимаю его ладонь, прижимаясь своим боком к нему.       — А соли здесь не найдётся? — с надеждой в глазах спрашивает Эффи, поглощая пресную еду, на что получает отрицательный ответ. — И кофе тут нет, как же вы здесь живете? — с удивлением спрашивает сопровождающая, видя улыбку всех сидящих за столом.       — До капитолийского завтрака этому, конечно, далеко, но есть можно, — Гейл недоверчиво оглядывает женщину, то ли потешаясь над ней, то ли злясь на неё. — Кажется, вас не должны были выпускать до особого распоряжения, мисс Тринкет? — видимо, Гейл стал слишком близок с Боггсом и Койн, что знает эти подробности.       — Я договорилась с Плутархом, — заступаюсь за сопровождающую, чувствуя, как рука Пита на моей талии притягивает меня поближе, защищая.       — Уже соскучился по тебе, — шепчет мне Пит, касаясь своими губами моего уха и заставляя меня покраснеть, и я не сдерживаюсь и оставляю поцелуй на его щеке.       Гейл лишь озадаченно качает головой, чуть улыбаясь мне, и, когда Боггс отдаёт приказ о возвращении отряда в тренировочный отсек, нам приходится попрощаться до вечера. И я успеваю крепко обнять Пита перед тем, как он уйдёт с другими солдатами, наслаждаясь этим кратким мигом.       Эффи уже успевает доесть свой завтрак и, отодвинув свой поднос, раскрывает альбом, придвигая поближе ко мне. Мои дрожащие пальцы тут же касаются точных зарисовок моих нарядов времён 74-х Голодных игр и пробегают по всей странице. Я тяжело вздыхаю и, взглянув на Эффи и увидев её сожалеющий взгляд, понимаю — Цинна мертв. Я осторожно листаю его альбом, чувствую мускусный запах страниц — его запах — и почти задыхаюсь и захлёбываюсь слезами, добираясь до последних изрисованных страниц с изображением угольной брошки сойки-пересмешницы и перьев, а также меня самой в такой же тёмной экипировки, с колчаном стрел за спиной, луком в руках и перекинутой через плечо растрепанной косой — вот, какой он видел меня в этом восстании — решительной, смелой, способной сражаться до конца.       — Цинна успел подготовить для тебя этот образ, все хранится у меня, — говорит Эффи, дотрагиваясь ладонью до моего плеча.       — Сейчас в моде чёрный? — стирая капельки слез со своих щёк, спрашиваю я сопровождающую, пытаясь чуть разрядить воздух.       — В этом Дистрикте сложно увидеть хоть что-нибудь по-настоящему модное, разве что все серое и блеклое, — её, кажется, даже бросает в дрожь от местной безвкусицы. — Мода изменчива, все старое становится новым, например, тюрбан, — она во всей красе показывает платок, завязанный необычным образом на её голове, — или революция, — она чуть улыбается мне, отвлекая меня от дурных мыслей бесполезными разговорами о моде. — Твой костюм лежит в моей каморке, ты обязана примерить его! — я согласно киваю, аккуратно закрываю альбом и беру его в руки прижимая к груди как самую ценную вещь. — Ох, сколько же у нас с тобой дел!       Я уже понимаю, что значит её «сколько же дел», и почти испускаю жалостливый стон, но вовремя сдерживаю себя. Эффи тянет меня за руку, заставляя поторопиться, а сама продолжает что-то щебетать по поводу планов на ближайшее время, сжимая мою руку всякий раз, когда она думает, что говорит самое важное. Она ведёт меня к лестнице, специально проходя мимо лифта, которым не хочет пользоваться здесь, считая, что её телу нужно как можно больше движения, особенно после нескольких дней, проведённых в душной каморке. А я же с трудом держусь на ногах, чувствуя безграничную слабость каждой клеточкой тела и боль в пояснице. Но тем не менее мы в кратчайшие сроки добираемся до комнаты сопровождающей, и она предлагает мне присесть на заправленную кровать, где я, наконец, перевожу дух.       Мои ладони касаются непривычной округлости моего живота и пытаются почувствовать жизнь, тогда внутри возникает лёгкая щекотка, которая больше похожа на самовнушение, и я со вздохом поглаживаю свой живот, прогоняя весь страх.       Эффи тем временем аккуратно вытаскивает из коробки все элементы моего костюма, сшитого Цинной, и отдаёт мне, говоря переодеваться. Пока я снимаю свой комбинезон и взамен надеваю костюм, Эффи успевает перенести узкое длинное зеркало и поставить его передо мной. Эластичный широкий пояс брюк не сдавливает мой живот, но плотно его обхватывает. Куртка, облегающая мою грудь и руки, чуть расширяется к низу, доходя длиной до тазовых костей, а её молния одним лёгким движением застегивается — собачка без труда скользит по ней. На плечах выступают так называемые панцири, а грудь и спину защищают пуленепробиваемый жилет, надетый мной позже.       Сопровождающая собирает мои распущенные волосы вместе и плетёт незамысловатую косу, аккуратно перебирая прядь за прядью до тех пор, пока коса не оказывается законченной и не перевязанной резинкой. Вьющиеся пряди по обе стороны от моего лица все же вылезают из плетения косы и теперь обрамляют лицо и лезут прямо в глаза, поэтому я старательно пытаюсь убрать эти пряди за уши.       Я смотрю в зеркало на своё отражение и опасливо касаюсь его пальцами, а затем и приятной на ощупь защитной ткани моего костюма. Эффи на секунду отходит к столу, а через секунду появляется передо мной с косметикой в обеих руках. Её глаза, выражающие полный восторг, и готовность сделать меня ещё более решительной с помощью макияжа даже не удивляют, скорее чуть пугают, но её слова о том, что она лишь слегка подчеркнёт мою естественную красоту, успокаивают, и я всецело доверяю себя ей. Пушистые кисти касаются моего лица, превращая его в произведение искусства, ресницы оказываются накрашены чёрной тушью, на яблочках щек красуются румяна, а неяркая помада на губах, аккуратно растушеванная кончиками пальцев Эффи, подчёркивает их натуральный цвет.       Когда я вновь вижу себя в зеркале, то уже с трудом узнаю своё уставшее, измождённое, болезненно бледное лицо, теперь сияющее свежестью, а цвет моих глаз, утративший все краски, теперь выгодно подчеркнут тёмными тенями и тушью, выдавая моё бесстрашие и смелость.       — Цинна бы так гордился тобой, — она прикрепляет брошь на мою куртку, завершая образ, а в ладонь вкладывает маленький клочок бумаги, который я тут же разворачиваю и внимательно перечитываю слова несколько раз.       Я всегда ставлю на тебя, Огненная Китнисс.       Я едва успеваю обнять Эффи в знак благодарности, когда в дверь настойчиво стучит, а потом и входит внутрь без разрешения Плутарх. Мой взгляд опускается на моё расписание, а затем я смотрю на одиноко висящие на пустой серой стене часы, которые показывают ровно два часа дня — время подготовки к пропо. И это объясняет появление пунктуального Хэвенсби, сразу приказывающего следовать за ним такой, какой я была на данный момент, — подготовленной.       Путь оказывается недлинный: лишь один спуск вниз — и мы на месте. Бити, сидящий в своей коляске, встречает нас у самого входа в оружейный отсек, говоря, что мне обязательно должен понравиться его сюрприз. Его рука держит мою, и, оставив Эффи и Плутарха, мы продвигаемся ближе к стойкам с оружием. Коляска, управляемая небольшим джойстиком, беззвучно катится по полированному полу, и я иду рядом с ней, крепче сжимая ладошку Бити от волнения и неизвестности. Пока весь мир не сходится в моей радости, когда я вижу идеально гладкий лук с плавным изгибом в форме дуги.       — Я изготовил лук специально для тебя, можешь взять его, — Бити улыбается мне, поправляя свои очки, и я несмело касаюсь знакомого и в то же время неизвестного оружия, которое начинает вибрировать в моих руках, словно чувствуя меня. — Он запрограммирован на твои прикосновения, Китнисс.       «Словно живой», — думаю я.       Я уже решительнее поглаживаю дугу, ощупываю пальцами, стараясь привыкнуть, что удаётся мне почти сразу. Бити передаёт мне колчан со стрелами, разделённый на три отсека, и рассказывает, что справа — зажигательные стрелы, слева — подрывные, а в центре — обычные, и мне хватает нескольких секунд, чтобы схватить подрывную стрелу и прицелиться в мишень, но Бити успевает отговорить меня от этой затеи, предупреждая, что стены вряд ли переживут этот выстрел, и тогда я меняю подрывную на обычную и метко стреляю, пронизывая центр мишени.       — Спасибо, — я даже позволяю себе обнять Бити, — но ведь я не буду участвовать в военных действиях, разве для съёмок обязательны реально опасные стрелы? — я чуть хмурюсь, думая, что Койн нарушает договор с Питом, и, похоже, оказываюсь права.       — Президент настояла на этом. Они нужны лишь на крайний случай, ведь, знаешь, в Дистриктах небезопасно, а ты будешь сниматься в Восьмом и Втором, которые совсем недавно заключили с нами союз. Это для обороны, если вдруг на вас нападут, — поясняет мне Бити, но это меня не слишком успокаивает, и тело моё чуть вздрагивает.       Я сильнее сжимаю лук в своих руках, надеясь, что в действительности я не воспользуюсь стрелами, чтобы убивать людей, за исключением Сноу. Вновь поблагодарив Бити, мы выходим из этого помещения и практически сразу оказываемся в другом. Низкая сцена освещена яркими световыми панелями, а перед ней за тонким стеклом расположена небольшая комнатка с различным оборудованием для съёмок. Меня подталкивают к сцене, и Эффи поправляет мои волосы, когда я достаю бумажку из кармана и прочитываю текст: «Народ Панема, мы сражаемся и хотим утолить жажду правосудия!»       — Теперь все захотят поцеловать тебя, убить тебя или стать тобой, — уверенно говорит сопровождающая, держа меня за плечи, а затем разворачивается и отходит в сторону.       Включаются вентиляторы, а в той небольшой комнатке я замечаю помимо бывшего распорядителя пару жителей Тринадцатого, которые расположились за своими компьютерами. Плутарх велит мне взять длинную металлическую палку, на которой при монтаже должен появиться флаг страны, и желает удачи, говоря мне начинать, когда я буду готова. Слова даются мне с трудом, а мысли о том, что этот агитролик обязательно увидит Прим, отвлекают меня, и я на секунду задумываюсь, замолкая.       — Слова забыла? — громко спрашивает Плутарх, но я уверяю его, что все помню.       — Она учила, — поддерживает меня Эффи, ожидающе посматривая на меня. — Все хорошо, Китнисс. Давай!       Но и в этот раз получается не особенно хорошо, хоть и все слова произнесены верно. Я играю, пытаюсь играть, но у меня ничего не выходит. Этот неотрепетированный спектакль близится к провалу, если уже не провалился.       — Китнисс! Представь, что ты только что вернулась с боя! Ты сражалась! Так давай же, скажи уже эту речь! — он говорит очень громко, чуть раздраженно, но потом извиняется. — Прости, прости, что повысил голос. Но, Китнисс, пожалуйста постарайся. Ещё раз, — командует он, и я, переводя дух, снова начинаю свою речь.       — Народ Панема, мы сражаемся и хотим утолить жажду правосудия!       Я вижу сморщившееся лицо Эффи, которая, уверена, думает, что я безнадёжна. Плутарх тяжело вздыхает и потирает лоб ладонью, когда я слышу аплодисменты, и на съемочной площадке появляется Хеймитч, смеясь моей неудаче.       — Что, солнышко, карточки с текстами все ещё не твоё? — его хриплый голос кажется тихим, но я и Эффи прекрасно слышим, что он говорит. — Неужели, это наша мисс манеры тебя так разукрасила? Выглядишь ужасно, детка, — Эффи ударяет ментора локтем под рёбра, но на него это не производит никакого эффекта.       — Почему ты здесь? — спрашиваю я и подхожу ближе, оставив палку прямо на сцене, понимая, что съёмок уже больше не будет.       — Решил оценить твою игру, детка. Слабенькая двоечка, — продолжает он издеваться надо мной, приводя веский аргумент своим словам. — Это всё беременность, малыш все соки уже из тебя высосал.       — Кому как не тебе это знать! — восклицаю я и спешно ухожу прочь, слыша, как остальные пытаются за мной поспеть.       Плутарх опережает меня и теперь мы идём за ним прямо в Штаб, где, как позже оказывается, нет Койн, а сидят солдат Боггс и скотовод из Десятого Далтон, также облачённый в военную форму. Нам предлагают присесть, а Хеймитч подходит к интерактивной доске и берет в руки стилус. Чуть усмехаясь, он стирает все, что было нанесено до этого на доску, и только потом поворачивается к нам лицом, внимательно всех нас оглядывая.       — Давайте вспомним, почему нам так полюбилась Китнисс. Именно Китнисс, а не Сойка-пересмешница и не Огненная девушка, — просит нас Хеймитч, и все задумываются.       — Помните, как она вызвалась добровольцем вместо сестры. Такая трогательная сцена! — восхищённо говорит Эффи, прикладывая ладони к сердцу.       — Да, это подойдёт, — Хеймитч записывает на доске то, что сказала Эффи и снова поворачивается к нам. — Что ещё?       — Когда она пела малышке Руте на арене, — Эффи говорит так вдохновенно, что мы поражаемся этому.       — Отлично! — ментор записывает и это, а затем делает женщине комплимент. — Без косметики ты мне нравишься больше.       — А ты мне трезвым! — отвечает Эффи, вызывая у всех собравшихся смех.       Лицо сопровождающей чуть розовеет, а губы её расплываются в улыбке, будто прежде ей не доводилось слышать подобные слова, сказанные Хеймитчем, — оно и понятно, в Капитолии любят не тебя, а твой яркий макияж, причёску и одежду, иначе жди осуждения. Хеймитч же прокашливается, и, кажется, и он рад комплименту Эффи, но виду старается не подавать.       — Китнисс была настоящей в этот момент, искренней, она делала то, что хотела сама. Поэтому не нужны ей никакие карточки, она сама все может сказать и сделать, — Плутарх даже хлопает в ладоши с напускным восторгом.       — И умойте же её, она же девочка, а не тридцатипятилетняя женщина, — говорит Далтон, посматривая то на меня, то на Хеймитча.       — Вы предлагаете позволить ей самой управлять процессом? — уточняет бывший распорядитель Игр, и ментор подтверждает его слова. — Учтём это при следующих съемках, но этот ролик мы все же попробуем смонтировать и посмотрим, что получится, — заключает Плутарх и, собрав свои бумаги и планшет, покидает Штаб.       Поднявшись с кресла, я скрываюсь за дверью и, надеясь, что за мной никто не идёт, возвращаюсь в каморку Эффи. Там я быстро переодеваюсь в свой серый комбинезон, к которому я уже успела привыкнуть, и ещё какое-то время листаю страницы альбома Цинны, вспоминая его мастерство, бесконечную доброту и смелость мысли. Я складываю все вещи стилиста, включая и сшитый для меня костюм Сойки, обратно в коробку и, не позволяя себе реветь, ухожу в свой отсек и прячусь в ванной, долго растирая лицо мылом, чтобы смыть косметику.       Уже в комнате, лёжа на заправленной постели, я смотрю на часы, время на которых говорит о том, что я пропустила не только обед, но и ужин. Правда голода я совершенно не чувствую, хотя умом понимаю, что должна.       Пит возвращается много позже, чем должен был, когда до отбоя остаётся всего полчаса, а выглядит он, как и чувствует себя, таким усталым и перетрудившимся, что сразу же валится на свою кровать и тяжело вздыхает. Я слезаю со своей кровати, тихонько подхожу к напарнику и сажусь к нему, начиная осторожно поглаживать спину. Все его мышцы напрягаются под моей рукой, но затем резко расслабляются, и Пит почти стонет от настигшего его успокоения. Он переворачивается на бок и тянет меня к себе, заставляя лечь рядом, его руки слабо обнимают меня, а губы оставляют поцелуй на щеке.       Внутри меня бушует ураган эмоций, когда я понимаю, насколько серьёзны его тренировки и он обязательно будет в числе отряда, который сначала будет совершать операцию по спасению пленных, а затем возьмёт Капитолий штурмом, если повезёт. Пита подвергнут настоящей опасности, заставят сражаться, и я уже не смогу защитить его — всеми правдами и неправдами Пит все равно не позволит мне отправиться в бой.       — Всё так плохо? — тихо спрашиваю я Пита, приглаживая его светлые кудри на затылке.       — Нет, знаешь, не лучше тренировок перед Играми, — он, в отличие от меня, спокоен как удав. — Я слышал, вы снимали пропо, — продолжает он, а руки его вдруг сильнее притягивают меня.       — Снимали, — подтверждаю я и касаюсь своими губами его губ, — я безнадёжна, — улыбаюсь ему, а он давит смешок, нежно целуя меня.       — Ты не безнадёжна. Ты даже представить не можешь, какой эффект производишь на людей, — поддерживает меня Пит и опускает свои ладони на мой живот, сразу поглаживая его.       Впервые за долгое время я чувствую сильный толчок изнутри и замираю на секунду, не веря, что это все взаправду, Пит улыбается мне, продолжая одной ладонью гладить мой живот, а второй — поясницу. Его бездонные голубые глаза, в которых видна толика беспокойства, светятся счастьем, будто это лучшее, что случалось в его жизни. И он крепко целует меня в губы, даруя мне спокойствие и надежду на будущее.