In The Open Sea

      — Ты готова? — спрашивает Пит, сжимая мои пальцы своими, и я, выдохнув, киваю.       Я удобнее устраиваюсь на сидении и застегиваю ремень безопасности, перетянув его через живот. Пит наклоняется и целует меня, обхватив ладонями моё лицо, а я в очередной раз перебираю его светлые кудри на затылке. Я прижимаюсь своей щекой к его шее и, закрыв глаза, думаю о том, что не могу снова позволить им разлучить нас. Но это происходит. Пит прощается со мной, оставляя поцелуй на щеке, когда слышит приказ командира, и покидает планолет.       Меня, Боггса, Гейла и съемочную группу отправляют в Дистрикт-8 для съёмок очередного агитационного ролика, в отличие от нас большинство солдат, включая Пита, остаются в Тринадцатом из-за ненадобности — приказ Койн. И как бы я ни хотела, чтобы напарник был со мной в это непростое время, нас все равно разделяют.       Смотреть на поднимающийся трап планолета тяжелее всего, когда за ним остаётся мой Пит, а его голос заглушается звуком турбины, но, все ещё видя его лицо, я читаю по губам: «Удачи, Китнисс!» И кротко киваю, надеясь, что он заметил это, а Гейл подбадривающе сжимает моё плечо, обещая, что через несколько часов мы вернёмся.       — Ты не можешь действительно обещать это, — без обиняков говорю я и в страхе хватаюсь за его руку, когда планолет неожиданно наклоняется.       — Но я обещаю, — не отступает он и подносит мою ладонь к своим губам, чтобы впоследствии поцеловать, и я смущённо одёргиваю свою руку и возвращаю её на свой живот, напоминая Гейлу о своей преданности Питу. — Хочешь знать, почему Мелларк остался в Тринадцатом? — Гейл выжидающе смотрит на меня и, увидев в моих глазах заинтересованность, продолжает. — У Койн для него отдельное задание. Она не хочет снимать вас вместе, в этот раз будет целых два агитролика: один — с тобой в Восьмом, другой — с ним в Тринадцатом. По мнению Бити, это повысит шансы быть услышанными и увиденными. Мы практически полностью захватим эфир.       — Идея Плутарха? — мои пальцы сжимают ремень безопасности на моем животе, когда я выжидающе смотрю на Гейла и вижу, как его лицо кривится в усмешке.       — Это идея Пита, — он говорит так, будто я совсем глупая, раз могла подумать, что идея принадлежит бывшему распорядителю.       И мне достаточно секунды на обдумывание, чтобы понять — Гейл говорит правду. Я отвожу взгляд, когда замечаю в его глазах некоторое удивление из-за моего полного неведения. И я лишь могу предполагать, почему напарник не поделился со мной своими мыслями. Возможно, его идея была в том, чтобы оставить меня в Дистрикте, в то время как он снимался бы в Восьмом, но Койн все переиграла в свою пользу.       — Койн решила, что достаточно одного ролика в Тринадцатом с твоим участием, к сожалению, он не был удачным, поэтому было решено снимать тебя в более стрессовой ситуации, — Гейл отчасти подтверждает мои мысли, и я обречённо киваю. — Она сошла с ума, — вдруг восклицает он, и Крессида, сидящая напротив нас, замолкает, уставившись на моего друга. — Твоя беременность её совершенно не волнует. Если так и дальше пойдёт, она отправит тебя в самый настоящий бой.       Она способна нарушить договор не только с Питом, но и со мной. И я вздрагиваю, понимая, что Прим может оказаться брошенной в Капитолии, неспасённой, если мы так и будем бездействовать. Койн невыгодно раньше времени отправлять солдат в сердце страны, зная, что там они могут угодить в одну из ловушек Сноу. Ей легче разрушить наш договор, избавившись от меня, тем самым ей не придётся выполнять и условие Пита, зато сам напарник должен будет служить ей верой и правдой до самого окончания войны. Поэтому в этот день Пит остался в безопасном месте — он ещё нужен Альме. Я же могу сопротивляться её воле и только мешаю выполнению её грандиозного плана по завоеванию Панема. Она знает, что люди пойдут за Питом в случае моей неминуемой смерти, потому что он уже является голосом восстания, я же — лишь лицо.       Наш планолет неумолимо отдаляется от Тринадцатого, и, даже не успев крепко заснуть, я чувствую, как Гейл касается моего плеча и предупреждает о том, что мы подлетаем к пункту назначения. Боггс отдаёт приказ о посадке и, приготовив оружие, подходит к выходу, ожидая спуск трапа. Я не расстёгиваю ремень, пока мы не приземляемся, в то время как остальные члены нашей небольшой группы уже наготове выстроились за командиром. Не позволив Гейлу взять меня за руку на выходе из планолета, я иду вперёд, крепко сжимая в ладони лук, и, обернувшись на секунду, замечаю на лице друга разочарование и некоторую злость, но он вмиг справляется с этими чувствами.       Стройная женщина с тёмными волосами и карими глазами, встретившая нас, представляется командующей сопротивлением Дистрикта-8 Пэйлор, что крайне удивляет, ведь выглядит она достаточно молодо и свежо. Можно предположить, что ей около тридцати. Её строгий, но вместе с тем довольно приятный и мягкий голос рассказывает о том, что меня хотят увидеть в госпитале, и это должно показать меня, символ восстания, с лучшей стороны. Поэтому мы незамедлительно выдвигаемся в сторону госпиталя, надеясь не наткнуться на миротворцев.       Ещё до того, как мы заходим внутрь полуразрушенного здания, я начинаю ощущать удушающий гнойный запах, которым оказывается пропитано все помещение, и еле сдерживаю рвоту, когда меня подталкивают вперёд. Крессида уже готова начать съёмки, но я настойчиво прошу убрать камеры, когда вижу, насколько пострадавшие люди лежат здесь и, завидев меня, начинают шептаться. Но съёмочная группа все равно протискивается вперёд и начинает снимать.       — Проходи, милая, — Пэйлор осторожно касается моей спины, и я прохожу мимо раненых и уже умерших людей, лежащих прямо на полу, на старых матрасах и рваных простынях.       Кто-то не сдерживает своих слез, кто пытается коснуться меня, но практически каждый подошёл ближе и не спускает с меня глаз, боясь упустить из виду. Мои пальцы покалывает, а лук норовит выскользнуть из ставшей влажной от пота ладони, но я крепче сжимаю оружие. Глаза слезятся от присущего этому месту запаха смерти, а к горлу подступает желудочный сок, нещадно прожигающий его.       — Вы — та самая! Китнисс Эвердин! Это правда ты? — говорит женщина, опирающаяся на костыль. — Ваш малыш жив? — она опускает свой взгляд на мой живот, и я прикрываю его ладонью, защищая.       — Да, — могу лишь выдавить я, силясь сдержать рвущиеся наружу слезы.       — Ты будешь сражаться с нами? — спрашивает чумазый мальчик по годам чуть младше меня, и я незамедлительно киваю.       — Буду, — слышится вздох облегчения всех присутствующих — их символ на их стороне и готов бороться за светлое будущее.       Внутри меня борются противоречивые желания: я безусловно хочу помочь всем этим людям, но не знаю, как это сделать, и готова бежать отсюда при первой же возможности, чтобы только никогда в жизни не чувствовать запахи тухлого мяса и экскрементов. Я жалкая и бессильная. Падшая. И как люди ещё могут видеть во мне символ революции?       — Мы должны помочь им! Мы не должны оставить раненых, но ещё живых людей здесь! Мы можем забрать их с собой! — кричу я, как только мы выходим на улицу, и, бросив свой лук на землю, сжимаю руки Боггса и Гейла.       — Китнисс, мы не можем…       — Почему нет? Они умрут здесь! Им нужны врачи, нужны медикаменты, их нужно спасти!       — Они в любом случае не выживут, Китнисс. Смирись, — отвечает мне Гейл, а затем, помедлив, крепко обнимает меня, заметив слезы, текущие из моих глаз.       — Я не могу… Для чего вы привели меня к ним, если мы не спасём их… Зачем? — меня пробивает дрожь, а неподалёку вдруг слышится оглушающий взрыв, и я закрываю уши ладонями.       — Это бомбардировщики! В укрытие! Быстро! — командует Боггс, и мы срываемся с места.       Гейл подхватывает мой лук с земли и берет меня под руку, утягивая за собой в безопасное место. Я не разбираю дороги, когда пыль вокруг нас так и клубится от новых взрывов, мои ноги путаются, а горло раздирает, и я безудержно кашляю. Мы следуем за Боггсом, но, когда он останавливается, я пробегаю дальше, не слушая приказ командира, а за мной бежит Гейл, пытаясь меня остановить. Остальным пусть преграждает огромная балка, обвалившаяся от мощного взрыва. Гейл укрывает меня своим телом, когда мы падаем навзничь, и я вижу, как капитолийский планолет спускает ракету прямо на госпиталь с ранеными, в котором мы были буквально несколько минут назад, и здание моментально обрушивается, а огонь заметает следы.       — Господи! — успеваю воскликнуть я перед тем, как выбежать на улицу и заметить очередные пролетающие планолеты Капитолия.       Я быстро вытаскиваю подрывную стрелу из колчана, и прицеливаюсь в один из планолетов, другой же на себя берет Гейл, крепко сжимая ладонями свой арбалет. Мои дрожащие пальцы не могут отпустить натянутую тетиву, но когда я все же отпускаю стрелу, она метко попадает в цель, и сразу же взорвавшийся планолет обрушивается неподалёку вместе с тем, который подорвал мой друг. Заметив в стороне Крессиду с командой, я тихо шиплю, когда понимаю, что они и это засняли.       Огонь, полыхающий совсем рядом, уносит за собой тысячи раненых людей, что в это время находились в госпитале, и на глаза наворачиваются слезы, а в голове так и крутится мысль о том, что я должна показать всем, кто это сделал. И кадры, где планолеты подрывают госпиталь, лишними в моем агитролике точно не будут.       — Я готова! — кричу я Крессиде, и она находит для меня удачный ракурс на фоне горящего здания и только тогда велит мне начинать. — Я хочу сказать восставшим, что я жива. Что я здесь, в Восьмом дистрикте, где Капитолий только что разбомбил госпиталь, полный безоружных мужчин, женщин и детей. Все они погибли.       Позади меня рушится госпиталь, но я не останавливаю свою речь, продолжаю, видя одновременно отчаяние и надежду в глазах очевидцев.       — Люди! Если вы хотя бы на мгновение поверили, что Капитолий будет относиться к нам по-человечески, если вы надеетесь на прекращение войны, вы обманываете самих себя. Потому что вы знаете, кто они, вы видите их дела.       Я обвожу руками все вокруг с гневом глядя в камеру:       — Вот как они поступают! Они должны за это заплатить! — я крепче сжимаю лук в своей руке, совершенно не беспокоясь о том, что он может переломиться. — Президент Сноу предупреждает нас? Я тоже хочу его предупредить. Вы можете убивать нас, бомбить, сжигать наши дистрикты, но посмотрите на это! — мои глаза наполнились слезами, щеки стали стали горячими, а сердце заколотилось так, будто я пробежала целую милю. — Огонь разгорается! — кричу я президенту, подходя ближе к камере. — Сгорим мы — вы сгорите вместе с нами!       Красный огонёк в на камере потухает, и я моё тело расслабляется, а я захожусь безудержным кашлем, смешанным со всхлипами. Мой лук снова падает наземь, когда Гейл прижимает меня к себе, и я позволяю ему быть рядом в этот момент, потому что мне, как никому другому, сейчас нужна поддержка — я не прошу, чтобы меня успокаивали, но отказаться от этого не в силах. Друг поглаживает мою спину и склоняет голову вперёд, чтобы коснуться своими губами моей макушки.       — Нам пора, думаю, этого будет достаточно, — задумчиво говорит Боггс, а затем оборачивается к Пэйлор и просит её отойти вместе с ним, чтобы обсудить возможности Дистрикта-8.       Мы же тем временем занимаем свои места в планолете и не смеем сказать и слова, просто глядим друг на друга, и у каждого, я уверена, что и у меня тоже, в глазах страх и ненависть, отчаяние и отголоски надежды. Больше никто не говорит до тех самых пор, пока мы не оказываемся в Тринадцатом, где Боггс выражает нам благодарность и хвалит за смелость и неотступность. Гейл вызывается проводить меня до отсека, но прежде мы оставляем наше оружие Бити и только после этого поднимаемся на наш уровень, уставшие и лишенные сил.       Гейл держится рядом со мной, но, когда двери лифта открываются, он отходит назад, стараясь не смотреть на то, как меня крепко обнимает совершенно растрёпанный и чуть растерянный Пит. Я успеваю заметить лёгкую улыбку на губах друга, когда оборачиваюсь на мгновение, следуя в свой отсек.       — Я слышал о бомбардировщиках в Восьмом, — он снова прижимает меня к себе, даже не обращая внимание на то, что весь мой костюм грязный. — Уже думал, что потерял тебя, но потом Боггс сообщил, что все члены группы в порядке.       Я молчу, следя за тем, как Пит помогает избавится мне от ботинок и снять костюм Сойки. Его пальцы трогают мою косу, из которой повылезали пряди, он расплетает её, сняв резинку с кончика, и я чувствую, как волосы волнами отпускаются на мою спину. Пит уже собирается отнести костюм в ванную, чтобы почистить его, но я мигом останавливаю его, выхватываю вещь и роюсь в карманах в поисках его подарка.       — Китнисс, что ты… — пытается он спросить меня, но замолкает, когда я показываю мерцающую жемчужину между пальцами. — Она до сих пор с тобой? — его глаза удивлённо распахиваются, смотря на меня, а я лишь пожимаю плечами и по обыкновению подношу её к губам и только потом прячу в свой шкафчик.       — Она дорога мне, — честно признаюсь я и касаюсь своими губами теперь уже щеки Пита так же нежно, как и жемчужину.       Когда мой костюм был отправлен в чистку, я приняла душ и переоделась в чистый комбинезон и вышла в комнату, где меня терпеливо ждал Пит. Я не хотела говорить с ним о том, что стала свидетелем бомбардировок, но он и так знал практически все, поэтому я не хочу утаивать от него то, какие чувства я испытывала в тот момент.       — Они умерли там… Все до единого, — я туго затягиваю ещё мокрые после душа пряди волос в косу и присаживаюсь напротив Пита. — Я знала, что они умрут в любом случае, если останутся там, поэтому просила забрать их всех в наш госпиталь, но меня никто и слушать не хотел, — недлинные передние пряди все же выскальзывают из косы, и я прячу их за уши. — Я должна была помочь им! Мы должны были помочь! — мои пальцы со злостью выпиваются в покрывало на кровати, и я вижу, как Пит в растерянности глядит на меня.       — Китнисс, в здешнем госпитале практически все койки заняты ранеными из Двенадцатого. Мы бы не смогли разместить здесь всех их…       — Ты считаешь, что они правы? Оставить людей подыхать в этом богом забытом месте — рационально? — кричу я, а Пит неожиданно встаёт во весь рост.       — Да, черт возьми! Да! Потому что мы не можем помочь всем, Китнисс. Кем-то нужно жертвовать. В этом весь смысл войны! — он стоит прямо надо мной, и я не знаю куда себя деть от его непривычного взгляда.       — Ты! Как ты можешь говорить это после того, как потерял собственную семью при бомбежке! — я поднимаюсь с кровати и выскакиваю за дверь, не раздумывая над тем, куда я направляюсь.       Ноги сами несут меня по коридорам, и я оказываюсь у дверей столовой, откуда отчётливо слышу свой собственный голос, призывающий людей бороться. Я приоткрываю дверь и вижу на экране себя, и картинка вдруг вспыхивает, а на моем месте возникает сойка-пересмешница с пылающими крыльями. Люди, до этого внимательно глядевшие на экраны, замечают меня в проёме, и я бегу прочь, лишь бы больше не видеть в их взглядах надежды и веры в меня. Они не знают, на кого надеятся. Не знают, кому верят.       Моё излюбленное место полного уединения — каморка. Она встречает меня привычной сыростью и заброшенностью. Я плотно закрываю дверь, удостоверившись, что в коридоре никого не было, и прячусь за огромными мешками, наполненными непонятно чем.       Голову с тех самых пор, как наш разговор с Питом окончился на такой неприятной ноте, одолевают только мысли об ошибочности моих суждений. Пит был решительно прав, заявив, что госпиталь не может принять всех, не способен помочь каждому. И потери — это естественное в военное время. Но моё сердце кровью обливается, когда я вспоминаю все этих людей, которые постепенно угасали от вовремя не оказанной медицинской помощи и находились рядом с уже умершими людьми.       — Китнисс, ты здесь? — резко распахнувшаяся дверь каморки впускает внутрь яркий свет ламп, и я не сразу вижу пришедшего, лишь размытый силуэт, пока мои глаза привыкают, но по голосу узнаю тут же — Финник. — Решила поиграть в прятки? Я нашёл тебя, надеюсь, смогу получить приз в ближайшее время, — он подсаживается ко мне и улыбается своей неповторимой улыбкой, но в глазах проблескивает все та же тоска; я тихо смеюсь, расслабленно держа руки на своём животе.       — Думала побыть наедине.       — Пит ищет тебя, — вот так сходу говорит он и поднимается на ноги, подавая мне руку. — Не стоит тебе сидеть на холодном полу, — я принимаю его ладонь и с лёгкостью встаю, мы вместе выходим наружу. — Вам нужно держаться вместе, что бы ни случилось, — он с трудом произносит это, а в его голосе слышится столько горечи и страданий, что я все сильнее начинаю переживать за него и хочу потребовать у Койн отправить группу в Капитолий в ближайшие дни.

***

      Койн собирает всех в Штабе, чтобы сообщить о том, что мои съёмки прошли крайне удачно и Бити удалось захватить эфир. Так что ролик со мной увидели в каждом Дистрикте, и с каждым днём к нам присоединяется все больше людей, вдохновленных их символом — сойкой-пересмешницей. Пит также не остался в стороне, и его похвалили за не менее качественный ролик, снятый в стенах амбара в Тринадцатом и тут же транслирующийся следом за моим.       Но в протест нашим агитролика был выпущен капитолийский с участием Прим, которая теперь выглядела намного хуже, чем была до этого. Её синие глаза уже давно перестали сиять, а светлые волосы — блестеть. Она была похожа на куклу, говорящую исключительно те вещи, которые ей позволял говорить «кукловод» — Сноу. Койн не преминула показать нам это видео, напряжённо вглядываясь в силуэт моей исхудавшей сестры.       — Вы должны остановить это. Прекратите войну. Сложите оружие, — просит она, сжимая подлокотники кресла своими тонкими длинными пальцами.       В её глазах появляются слезы, словно она испытывает боль прямо сейчас, но я не могу знать этого наверняка. Я касаюсь экрана своими пальцами, правда, это никак не сможет помочь ей. Койн презрительно смотрит на мою сестру, точно видя в ней приверженца Сноу.       — Они заставили её. Она не знает, что происходит на самом деле, — я делаю попытку убедить Альму, но она лишь неуверенно кивает головой, прокручивая между пальцами карандаш.       — Если послезавтра никто не пострадает при взятии Орешка, мы сможем отправить отряд в Капитолий хоть на следующий день, — обещает президент, и я соглашаюсь, чувствуя, как сердце бешено ударяется о грудную клетку, — но примут ли её здесь после таких заявлений? Люди настроены на борьбу, а девочка предлагает нам всем сдаться, Китнисс, — у меня в горле застревает ком, и я долгое время молчу, в то время как Пит сжимает моё плечо.       — Вы обещали признать всех пленных невиновными, — напоминаю я, — просто объявите об этом на общем собрании Дистрикта после их спасения.       Люди не пойдут против неё, если я буду рядом, в этом я не сомневаюсь.       На следующий день для съёмок очередного пропо нас доставляют на родину. Двенадцатый встречает нас прохладой и сильным ветром, подхватывающим насевшие на обломки пепел и пыль, так что нам приходится какое-то время стоять, плотно закрыв глаза, и ждать, когда он стихнет. Пит крепко сжимает мою ладонь, когда мы вновь и вновь шагаем вперёд, пробираясь к главной площади. В этот раз Крессида изъявила желание снимать Гейла, который поведал бы историю спасения жителей Двенадцатого, хотя сам он долго отказывался, под натиском этой женщины ему пришлось сдаться. Пока мы шли, Мессала уже продумывал с какой стороны стоит снимать Гейла, а Кастор и Поллукс настраивали камеры. Крессида долго разговаривала с Гейлом, пытаясь раскрепостить его, и через какое-то время друг был готов.       — Ты был здесь, в Двенадцатом, — начинает Крессида, и мой друг продолжает за неё, присев на корточки и сложив оружие на землю.       — Мы были на площади, когда Китнисс взорвала арену. Тогда экраны пароструйных погасли, а в Дистрикте наступила мертвая тишина, — вспоминает друг. — Все миротворцы уехали. Тогда-то я и понял, что пора… Я предложил людям идти в лес, чтобы спастись, но не все пошли за мной, решив, что по дороге идти безопаснее, — он переводит дух, прежде чем продолжить, а я вижу, как на его лице появилась боль. — Но там их уже ждали бомбардировщики… Из десяти тысяч я смог увести за собой всего 915 человек, — я касаюсь его плеча ладонью, когда он опускает голову. — Нужно было гнать их силой…       — Гейл, ты и так спас жизни многим людям, — поддерживает его Крессида.       — Да, но мог бы спасти ещё больше.       Когда настаёт время перекуса, я веду всех в сторону луговины, чтобы устроить пикник там. Бутерброды и кое-что из овощей раздают нам Плутарх и Боггс, настоятельно рекомендуя съесть хотя бы это, ведь вернёмся обратно мы лишь к вечеру. Я устраиваюсь чуть дальше от остальных, составляя компанию Поллуксу, и молча наблюдаю за природой и тем восхищением, что застыло на лице оператора, что не могу не улыбнуться. Это самое живописное место из всех, что я знаю, и мы не зря оказались именно здесь.       Поллукс долго осматривается, не притрагиваясь к еде, а затем внимательно рассматривает меня и пытается мне что-то показать. Я слышу соек, напевающих свои песни, и киваю оператору, подтверждая его догадку — это те самые птицы, в честь которых назван символ восстания. Он начинает насвистывает известные лишь ему самому мотивы, и птицы с удовольствием их повторяют, и вскоре над нашими головами в ветвях деревьев уже во всю вьются с полдюжины птиц, а на лице мужчины появляется удовлетворение. Но позже в его глазах загорается огонь, и тогда я вижу, как палкой он выводит лишь одно слово. СПОЙ.       В любом другом случае я бы ни за что не сделала этого, ведь все мои песни так или иначе связаны с утратой и горем, но в этот раз я соглашаюсь, лишь бы не видеть разочарования в глазах безгласого. И я поднимаюсь на ноги, отходя к ветхому стволу дерева. Мой голос чуть дрожит от отсутствия практики в течении долгого времени, но с течением времени крепнет. И буквы соединяются в слова, а слова в предложения.       В полночь, в полночь приходи       К дубу у реки,       Где вздернули парня, убившего троих.       Странные вещи случаются порой,       Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой?       Сойки-пересмешницы притихли, услышав новую мелодию.       В полночь, в полночь приходи       К дубу у реки,       Где мертвец своей милой кричал: «Беги!»       Странные вещи случаются порой,       Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой?       Я вижу, как птицы стараются запомнить мотив песни, и решаюсь на ещё один куплет, надеясь, что они в точности его повторят.       В полночь, в полночь приходи       К дубу у реки.       Видишь, как свободу получают бедняки?       Странные вещи случаются порой,       Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой?       Птицы совершенно не двигаются, стараясь урвать каждый кусочек моей песни. И Пит говорил правду: птицы всегда замолкают, когда я пою. Они слушают меня также, как когда-то моего отца. Этого у них не отнять.       В полночь, в полночь приходи       К дубу у реки       И надень на шею ожерелье из пеньки.       Странные вещи случаются порой,       Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой?       На этом я заканчиваю, но птицам все мало, и они терпеливо ждут продолжения. Но его нет. И я вспоминаю, как я пела эту песенку вместе с отцом, плетя ожерелье из пеньки, и вряд ли понимала весь трагизм этой песни и то, почему мама запрещала нам её петь. Но этот мотив всегда был таким родным, что я не могла не спеть эту песнь тихонечко в лесу, когда отец брал меня с собой на охоту.       Птицы перепевают мою песню, передавая её дальше в лес, и я уже не могу счесть, сколько соек собралось на деревьях. Когда я поворачиваю голову в сторону, то вижу, как Плутарх изумлённо аплодирует мне, спрашивая у Крессиды, успела ли она заснять этот великолепный момент, на что женщина отвечает согласием, явно зная ценность этой плёнки. Пит осторожно обнимает меня, обхватывая мою спину своими широки ладонями, и я с радостью принимаю его объятия, замечая, что Гейл больше не смотрит в мою сторону.