In The Open Sea

Начиная с определённой точки, возврат уже невозможен. Этой точки надо достичь. Франц Кафка*

      Я с волнением направляюсь в амбар после разговора с Президентом, которую удалось уговорить на отправку отряда в Капитолий сегодняшним днём, а точнее ночью, как только тьма опустится на столицу. Я была крайне удивлена, когда Альма Койн под давлением Плутарха все же дала своё согласие. Таким образом, ей даже не пришлось менять планы относительно взятия главной оружейной базы.       Боггс с солдатами, в числе которых я замечаю Пита и Гейла, в полной боеготовности обсуждают план проведения операции до того, как сядут в планолёт. Они крепко держали в руках своё оружие, слушая последние указания командира. Меня никто не замечал до тех пор, пока я не подошла к ним вплотную.       — Китнисс? Хочешь сказать нам что-нибудь напоследок? — спрашивает Боггс, одобрительно улыбаясь мне.       — Не лезьте в самое пекло, не жертвуйте собой, пожалуйста, — прошу я и чувствую, как мою ладонь сжимает сильная рука Пита, и он отводит меня в сторону, в то время как остальные занимают места в планолете.       Пит крепко прижимает меня к себе и целует в щеку, поглаживая ладонями мою поясницу. Мои влажные ладони скользят по его бронежилету, когда я обнимаю его в ответ.       — Будь осторожен, Пит. И не забывай про связь, — я указываю на рацию, прикрепленную к поясу. — Господи, зачем ты только ввязался в это!       — Со мной все будет в порядке. И с Прим тоже, обещаю, — он обхватывает моё лицо своими ладонями и целует в губы долгим поцелуем. — Не волнуйся так сильно, Китнисс. Да ты же вся дрожишь, милая!       Я прикрываю глаза, уткнувшись носом в шею Пита, и зарываюсь пальцами в его непослушные кудри на затылке, когда напарник снимает на время свой шлем. Мои руки не могут выпустить парня из объятий. Я чувствую себя слепым котёнком, если Пита вдруг не оказывается рядом. Небольшое облегчение приносит лишь тот факт, что мы будем на связи, как по рации, так и по микрокамерам, встроенным в шлемы каждого члена спасательной группы. Мои губы быстро находят губы Пита и глубоко целуют их, прощаясь на время. Пит нехотя отпускает меня и садится в планолет, глядя на меня до тех пор, пока двери его не закрываются, как я, когда отправлялась в Восьмой. Теперь мы поменялись, но пункт назначения моего напарника куда страшнее — Капитолий.

***

      — «Сойка», приём. Как обстановка?       — Все чисто, приём, — отвечает Гейл с молниеносной скоростью.       Я слежу за мониторами, волнительно постукивая пальцами по столешнице, и напрягаюсь всякий раз, когда кто-то из отряда направляет дуло пистолета вперёд, будто видя опасность, на самом же деле просто предохраняясь.       — Финник, готов? — Бити проверяет соединение и, увидев на большом экране, как союзник кивает, начинает обратный отсчёт. — Три, два, один… Ты в эфире! — радостно объявляет он, и я понимаю: теперь все в стране видят Финника и столица практически полностью потеряла связь как внутри, так и снаружи — с Дистриктами и лишилась всей энергии.       Утомленный и слегка озлобленный парень, смотрящий на меня с экрана, совершенно отличается от прежнего Финника. Его обаятельность никуда не делась, но искра в его взгляде отсутствует и ведет он себя не столь высокомерно. Несомненно, за ним интересно наблюдать и приятно его видеть, поэтому каждый, кто смотрит этот репортаж ожидает чего-то неожиданного, потому что даже мы не знаем, о чем же хочет поведать Финник всей стране.       Нервничаю, поглядывая на монитор, где отряд во главе с Боггсом уже успел проникнуть внутрь Тренировочного центра, в котором, по словам Плутарха, и держат всех пленных. Пройти незамеченными через охрану, стоящую на каждом углу, — большая удача! И если отряду повезёт, в чем я сомневаюсь, а потому бесконечно боюсь, они в короткие сроки освободят трибутов и мою сестру и вернутся в Дистрикт-13.       — Я Финник Одэйр, победитель 65-х Голодных игр, и здесь я для того, чтобы открывать вам глаза на нашего великого Кориолана Сноу.       Хеймитч хмурится и качает головой Плутарху, когда замечает, насколько бледным стало лицо Финника, но бывший распорядитель всем доволен — улыбка не сходит с его лица. Конечно, ведь Финника даже уговаривать не пришлось на съёмки, стоило ему услышать, что это может помочь Энни.       — Президент Сноу продавал меня… моё тело, — это повергает всех в шок, у одного лишь Плутарха не меняется выражение лица — он доволен собой, ведь именно ему в голову пришла эта идея. — И не только меня. Если победитель был привлекательным, то президент мог запросто подарить его кому-нибудь или выставить на продажу за большую цену. Отказ победителя означал, что кого-нибудь из его близких убьют. Поэтому все соглашались.       Теперь мне даже в какой-то мере стыдно перед Финником за то, что плохо о нем думала. Эти капитолийцы не лучше Крея, бывшего главы миротворцев в Двенадцатом, который покупал отчаявшихся девушек, делал с ними все, что хотел, а затем выбрасывал, словно собак, на улицу просто потому, что мог позволить себе это. И я оборачиваюсь на Хеймитча, который отрешённо кивает головой, будто подтверждая каждое слово Финника, и теперь я могу предположить, что ментор отказал Сноу — поэтому он так одинок. Но Хеймитч опровергает мои мысли, говоря, что лишился семьи из-за того фокуса с силовым полем. Больше я не сталкиваюсь с ним взглядами.       — Нас было много, но самым популярным был я. Как и самым беззащитным, потому что должен был обеспечить безопасность близких людей. Дабы успокоить совесть, мои покровители одаривали меня украшениями и деньгами. Но самым ценным было другое. Нечто личное.       Эффи осторожно сжала мою руку, будто зная, о чем же хочет поведать Финник. Да и я сама уже догадываюсь.       — Секреты. Сколько же я их услышал, просто сказка! — он искренне улыбается, а в его глазах загорается надежда, и я перевожу свой взгляд на экран монитора, где полным ходом идёт операция по спасению пленных, и пока что все в полном порядке.       Финник делится непристойностями, которыми в свою очередь поделились с ним его поклонники, и с упоением описывает каждую из тайн, не стесняясь в выражениях и не скрывая имён тех, о ком рассказывает. Эффи испускает удивлённый вздох и даже божится каждый раз, когда мой союзник называет имена. Мне они совершенно ни о чем не говорят, но в Капитолии это явно знатные и многоуважаемые люди из высшего общества.       Могу сказать точно, никому не было бы приятно, чтобы их секреты выдавали всему свету. Политические интриги, измены, странные сексуальные пристрастия, бесконечная алчность — и это ещё не все! Финнику доверяли, раскрывали самые сокровенные тайны, не боялись того, что они могут стать узнанными. Опьяненный разум капитолийцев мог выдать и не такое. Когда рядом на влажных подушках лежит такой красавец, мало кто устоит, ведь его поклонники надеялись на то, что ночь сохранит все секреты.       — Пожалуй, самым интересным будет то, что скрывал от нас все это время славный президент Кориолан Сноу. Каким молодым он пришёл к власти и как умело смог её удержать! Кто-нибудь задумывался, как ему это удалось? Я отвечу вам всего одним словом. Яд.       Сноу искусно лишал жизни всех, кто пытался перейти ему дорогу. И даже поднадоевшие союзники делили ту же судьбу, что и противники. Одни замертво падали во время званных ужинов, другие медленно угасали в течении нескольких месяцев. Конечно, никто и не искал виновных, все считали это случайностью — отравился моллюсками, подхватил вирус или просто вовремя не было обнаружено серьёзное заболевание. В любом случае, всех их в конце выносили вперёд ногами. А Сноу был чист, потому что сам пил и ел из отравленных чаш, но у него было противоядие. Правда, оно не всегда срабатывало полностью, вследствие чего на языке у президента никогда не заживали язвы. Говорят, именно поэтому к лацкану его пиджака всегда прикреплена роза, чтобы отбить запах крови.       Яд. Оружие змеи.       Меня не слишком удивляют слова Финника, но вот остальных они буквально обескураживают. Даже всезнающий и вездесущий Плутарх вытягивается в лице, словно не понимая, как он мог упустить эти слухи.       — Связь пропадает, мы можем себя обнаружить, — предупреждает меня Бити, когда экран монитора гаснет.       — Пустите в эфир меня, это поможет продержаться ещё какое-то время, — предлагаю я, поднимаясь с кресла.       — А это идея! — Хеймитч ставит передо мной штатив с камерой и подключает к ней нужные провода, и тогда Бити даёт мне команду начинать.       — Президент Сноу, это Китнисс, — прочистив горло, я говорю будто не своим голосом. — Президент Сноу, — связь так и не появляется, а большой экран передо мной покрывается рябью. — Это Китнисс, президент Сноу… Вы слышите меня?       Хеймитч отчаянно качает головой, будто говоря, что ничего не выйдет, но неожиданно связь устанавливается. На экране появляется лицо Кориолана Сноу, который не сдерживает своей притворной улыбки, когда видит меня.       — Мисс Эвердин, какая удача видеть вас целой и невредимой! — его неестественно весёлый голос заставляет меня нахмуриться. — Неужели вы решили поблагодарить меня за розы?       — Я не просила этого. Я не хотела ничего из этого, — пока Бити тщетно пытается восстановить связь хоть с одним из членов спасательного отряда, я продолжаю говорить. — Я просто надеялась сохранить жизнь Питу и спасти свою сестру, — нервно оглядываюсь в сторону Койн и Плутарха, внимательно следящих за мониторами и Сноу одновременно. — Пожалуйста, отпустите её… отпустите Прим, и я перестану быть сойкой-пересмешницей. Она ничего не знает, она не имеет к этому отношения! Я исчезну, и вы больше никогда обо мне ничего не узнаете, только освободите её.       — Это неизбежно так же, как и ваше участие в Играх, — его спокойный, но при это весь пропитанный ядом голос заставляет моё сердце сжаться в волнительном ожидании, ведь Боггс так и не отвечает.       — Победа за вами, президент Сноу. Я уже проиграла. Прошу вас, отпустите Примроуз, и я займу её место, — Бити командует поторапливаться, и Боггс наконец даёт ответ, а я выдыхаю, когда вижу на мониторе лица близких людей.       — Стать благородной жертвой уже не получится, мисс Эвердин, — он язвительно улыбается мне, а краешком своего белоснежного платка утирает уголки губ, и я успеваю заметить капельки крови.       — Скажите, что мне нужно сделать. Я всегда держу обещания, вы же знаете…       Ребёнок больно ударяет меня изнутри своими ножками, но я стискиваю зубы, чтобы не издать болезненный стон, и скрещиваю свои ладони на животе, чуть поглаживаю его, успокаивая малышку.       — Вы говорите, что не хотели войны, но она началась. А я предупреждал, что мир хрупок, мисс Эвердин, но вы, как импульсивное дитя, разрушили все, что имели. Я хорошо изучил вас, чтобы понять — вы никогда не задумываете о последствиях. Я не могу верить вам.       — Вы просили убедить вас, что я люблю Пита. Разве я не справилась? А моя любовь к Примроуз, вы считаете это ложью? — я не верю собственным словам, а мой голос начинает дрожать.       — Мисс Эвердин, именно то, что мы любим, нас уничтожает. Запомните мои слова, — его неестественная улыбка выводит меня из себя, и я совершенно теряюсь, не понимая, чего он хочет. — Вы думаете я не знаю, что ваши друзья сейчас в Тренировочном центре?       Из меня словно вышибает весь дух. Связь с президентом Сноу, как и с нашим отрядом, мгновенно пропадает, когда я не могу и с места сдвинуться. Хеймитч встряхивает меня за плечи, чтобы привести в себя, слыша, как я начинаю задыхаться и плакать, и видя, как дрожит все моё тело.       — Я их потеряла, потеряла… — не переставая твержу я, в то время как ментор крепко сжимает меня в объятиях.       Внутри меня все сжимается и разжимается разом, а мои ноги чувствуют влагу, которая вдруг пропитывает мои брюки. Мои рыдания прерываются стоном боли, когда малышка изнутри давит на тазовую кость всем своим крохотным тельцем и её ножки сильно ударяют меня по низу живота. Я и не заметила, как оказалась в очень странном положении: моё тело повисло, удерживаемое только Хеймитчем, схватившего меня под руки, а ноги согнулись в коленях.       У меня прерывает дыхание, когда я вцепляюсь в ментора, ища хотя бы какой-то поддержки, но он только и может, что удерживать меня, не давая упасть. Я слышу, как зовут врачей, и чувствую, как меня наскоро укладывают на носилки врачи и торопятся доставить в медицинский отсек для оказания помощи. Понимание, что происходит, всплывает в моей голове лишь тогда, когда меня переодевают в льняную рубашку и заставляют лечь на высокую кровать с поднятой спинкой и парой подушек.       Раньше я была уверена, что именно в этот момент Пит будет рядом со мной и ни на секунду не отойдёт от меня, поддерживая. Но теперь, когда ребёнок захотел увидеть свет и напарника нет даже поблизости, мне приходится справляться самой.       Я не могу сосредоточиться на словах матери и других медсестёр, когда все пониже живота буквально сгорает в огне. Мои ладони крепко сжимают подлокотники, а ступни вдавливаются в жёсткий матрас. Это длится безумно долго и действует на меня мучительно. Я слышу отдалённо свой собственный крик и не могу уследить за своими действиями, когда роняю капельницу, а вазу бросаю в первого, кто попытался проникнуть в медицинский отсек, — мне не нужны лишние свидетели моей слабости и непрекращающейся боли в этот особенный момент.       — Еще несколько минут и ребёнок задохнётся, — множество аппаратов, отслеживающих жизнедеятельность малыша, заполняют всю комнату отвратительных писком. — Нужно кесарево! — уговаривает меня и мою мать врач, и на мгновение я замираю, решительно качая головой, не соглашаясь, но потом кричу с наступлением новой схватки:       — Вытащите его, вытащите его из меня! — истошный вопль, я хватаюсь за руку матери.       — Китнисс, давай же, ты сможешь! — я напрягаю мышцы живота, а мать надавливается на него, выталкивая малыша наружу.       Словно мое собственное тело меня предало, словно больше не принадлежит мне — вот, что происходит, когда ребёнок появляется на свет. Мне на грудь ложится тёплый комочек, ещё весь в слизи и крови, но я не могу не чувствовать ту сильную привязанность и любовь, которую сполна отдам это маленькой крошке. Я не успеваю толком рассмотреть её, как мама забирает у меня ребёнка, чтобы перерезать пуповину и сделать первые измерения. Меня же в это время тщательно осматривают.       — Девчонке повезёт, если её дочка выживет, — слышу я шёпот одной из медсестёр и другая лишь обречённо кивает. — Совсем кроха, всего 5 фунтов весом, — я внимательно слежу за тем, как её заворачивают в пеленку и снова кладут мне на грудь, показывая, как нужно её держать. — Поздравляю, мисс Эвердин!       Я чувствую, как боль чуть стихает, когда мне делают обезболивающий укол и дают пару таблеток. Малышка в моих руках ведёт себя совершенно спокойно и очень тихо, только лишь чуть всхлипывая, но не плача. Я не могу разглядеть в лице крошки свои черты, кроме линии губ, зато я точно знаю, что цвет волос ей достался от меня. Тёмный пушок еле покрывает головку.       — Китнисс, ей нужен особый уход, а тебе ни в коем случае нельзя волноваться, иначе молоко пропадёт, — я знала это и раньше, но лишь киваю несколько раз взволнованной матери и снова перевожу свой взгляд на малышку. — Ты уже думала над именем?       И я вдруг осознаю, что совсем не знаю, как назвать эту крошку, потому что она должна была родиться много позже, и тогда бы у меня было время все обдумать и обсудить это с Питом.       Медсестра поправляет мои подушки, делает несколько уколов — антибиотики и обезболивающее — и ставит капельницу. Я осталась наедине со своим ребёнком и даже не успела понять, когда это произошло. За дверьми моей палаты настоящая суматоха, я смутно различаю очертания людей, мечущихся из стороны в сторону, и слышу их слегка растерянные и строгие одновременно голоса. Я вижу раненых солдатов, которым помогают добраться до свободных медицинских отсеков, и мое сердце щемит и на секунду замедляет ход, когда в мысли проникает червячок, что один из этих солдатов — мой Пит.       Я вздрагиваю всем телом, и от крохотного создания в моих руках не уходит моя внезапная тревога. Малышка всхлипывает, а её тонкая, почти прозрачная кожа покрывается красными пятнами, и комната наполняется громким плачем. Мои руки несмело покачивают ребёнка из стороны в сторону, боясь слишком сильно сжать хрупкое тельце, а губы раскрываются, чтобы спеть колыбельную. Отец пел её мне, когда я была совсем крошкой, затем Прим, а после и я переняла манеру петь для сестры. Теперь же колыбельную внимает моя малышка, медленно успокаиваясь и двигая своими маленькими ручками.       Где-то под ивой, прямо в лугах       Постелька есть из ласковых трав.       Головку склони и глазки закрой,       А когда их откроешь, солнце будет с тобой.       Я вижу всю её, так легко умещающуюся в моих руках, наверное, Пит сравнил бы малышку с буханкой свежего хлеба. И мне на мгновение кажется, что все тревоги теперь позади.       Там безопасно, там очень тепло,       Ромашки охраняют от бед твой покой.       Там все твои мечты реальность обретут.       Там место, где я тебя люблю.       Где-то в лугах, спрятанных далью,       Покровом из листьев и луны лучами,       Забудешь все беды — им нет места тут.       А утро наступит, они прочь уйдут.       Чувствую, как мои ладони вдруг смелеют и чуть крепче прижимают уже ставшее таким знакомым и родным тельце дочери поближе к груди, и я продолжаю петь, смотря на неё с любовью и мягкостью, на которую только способна в такой непростой ситуации, когда часть моих мыслей сосредоточена вокруг моей сестры, Пита и… Гейла.       Там безопасно, там очень тепло,       Ромашки охраняют от бед твой покой.       Там все твои мечты реальность обретут.       Там место, где я тебя люблю.       По окончании песни я не отвожу взгляд от своей дочки, вдруг ясно осознавая, что она так удачно совместила в себе наши с Питом черты. Я легко узнаю свой нос и линию губ Пита, мои тёмные волосы и ушки моего напарника. И когда она наконец раскрывает глаза, я слишком громко выдыхаю и улыбаюсь. Кристально чистые, голубые, словно два озера, большие глаза смотрят на меня с нескрываемым удивлением, словно малышка ожидала увидеть что-то иное. Не сдерживаюсь и склоняю свою голову к ней, чтобы зацеловать все её лицо, чувствую, как вкусно она пахнет.       — Как мы назовём тебя, красавица? — тихо шепчу я, и её ротик раскрывается, словно она уже готова ответить. — Уиллоу? Тебе нравится? — она издаёт понятные только младенцам звуки, и я удивляюсь, насколько мудрым делается выражение её лица, словно она прожила уже по меньшей мере лет сто, хотя на самом деле ей всего несколько часов от роду.       За стенами моей палаты стоит огромный шум: несмолкаемые голоса, издающие писк приборы и всеобщая суета.       — Мы ведь должны узнать, что происходит там, правда, Уиллоу? — я пробую её имя на вкус, произнося его так медленно и отчётливо, как только могу, и мне нравится, как сладко оно звучит.       Я осторожно вынимаю иглу капельницы из вены, крепко удерживая Уиллоу и стараясь ничем её не задеть. Когда я оказываюсь на ногах, тут же жалею, что решила подняться: все, что пониже рёбер, практически горит огнём, пылает. И я долго роюсь в ящиках, пытаясь найти ампулы морфлинга, но ничего даже похожего на это я не нахожу, лишь жалкие таблетки, действующие от силы час и совершенно не снимающие такие сильные боли. Оперевшись на узкий столик, сплошь устланный пеленками, я решаю завернуть заснувшую дочь в ещё одно одеяльце, его краешком прикрыв личико малышки.       На ногах устоять крайне сложно, но я нахожу в себе ранее неведанные силы противостоять испытываемой боли и уверенно иду по коридору на удивление всех медсестёр. Я радуюсь, когда вижу Хеймитча и Финника, которые выпытывают у врачей известную только им информацию, и снисходительно улыбаюсь, когда они замечают меня рядом с собой.       — Детка, ты сдурела? — первое, что произносит Хеймитч, и я лишь хмурю брови.       — Где они, Хеймитч? Что с ними? — игнорируя его едкий вопрос, сама спрашиваю, ожидая сию минутного ответа. — Что произошло?       — Тише, тише, — пытается ментор успокоить он мой интерес, но ничего не выходит. — Они были доставлены несколько часов назад, большая часть солдат отделалась незначительными ранениями, — Финник встаёт поближе ко мне и чуть приобнимает за плечи, будто сдерживая меня.       — На них напали миротворцы, их было практически в три раза больше. Отряд не успел толком высвободить пленных… Пита вытащили из Тренировочного центра последним, он отбивался от миротворцев, пытаясь помочь Гейлу и Боггсу покинуть здание вместе с Джоанной, Энни и Примроуз, — рассказывает союзник, пронзая меня своим печальным взглядом бирюзовых глаз.       — Пит… Что с Питом? Как Прим? Она здесь? — я уже готова метнуться в сторону, но Финник, удерживает меня на месте.       — Они без сознания. Прим оказалась под воздействием газа и, кажется, её накачали какими-то препаратами в Капитолии, — я не могу в это поверить. — Пит серьёзно ранен, его оперируют, никто из врачей ещё не выходил оттуда, — Хеймитч указывает на отсек в конце коридора, откуда льётся яркий свет сквозь тонкую ширму. — Нам сказали ждать, солнышко. Это единственное, что нам остаётся.       Мои ноги отказываются меня слушаться, и я начинаю падать, но Финник крепко держит меня за плечи и помогает сесть на кушетку. Я смотрю на него и одними губами спрашиваю об Энни, и он лишь кивает мне и говорит, что уже все в порядке как с ней, так и с Джоанной, которую, как оказалось, подвергали жестоким пыткам.       — Я могу увидеть Прим? — я поворачиваюсь то к Хеймитчу, то к Финнику, спрашивая обоих.       — Можешь побыть с ней в палате, но только если ты в порядке, — наверное, я выгляжу сумасшедшей, да и новорождённый ребёнок в руках придаёт мне ещё большую странность.       — Я провожу, — Финник помогает мне подняться и идёт со мной к палате Прим дальше по коридору, придерживая мою спину, готовясь в любой момент снова поймать меня, если я начну падать. — Девочка, да? — спрашивает он, широко улыбаясь мне.       — Да, — могу только ответить я и чувствую ужасную сухость в горле. — Уиллоу… Я назвала её Уиллоу, — продолжаю вдруг я, остановившись вместе с Финником у нужных дверей, когда снующие туда-сюда медсестры чуть не сбивают нас с ног.       — Уиллоу? Думаю, Питу понравится, — упоминание Пита стирает с лица союзника ту яркую улыбку, и Финник смотрит на меня с сожалением, когда я начинаю опускать глаза. — Мы с Хеймитчем будем тут, Китнисс, — Финник оставляет меня, и я вхожу в палату Прим, возле которой уже сидит наша мать.       Под удивлённый вздох матери я прохожу внутрь и усаживаюсь по другую сторону от сестры, уже совершенно не думая ни о какой боли. Моя дочь чуть всхлипывает под одеялом, и я бережно укачиваю её, поглаживая сквозь флис и хлопок хрупкое тельце. Одной рукой удерживаю дочку, а другой крепко сжимаю ладонь Прим. Сестра неподвижно лежит на кровати, слишком бледная и исхудавшая, она выглядит словно жизнь из неё была выкачана.       — Китнисс, — шепчет она, сильнее сжимая мою ладонь, и я облегченно вздыхаю — она здесь, со мной, и ей больше ничто не угрожает. Она жива.       — Прим, моя Прим, — шепчу я ей в ответ, поглаживая её голову и заставляя положить обратно голову на подушку. — Лежи, все хорошо, ты в Тринадцатом, — быстро проговариваю я, убирая с её лица налипшие волосы; мама не сводит с нас глаз, а затем чуть кивает мне, словно благодаря за то, что я сделала для нашей Прим — заботилась о ней, когда наша мать была полностью погружена в скорбь после смерти отца.       — Это она?.. Она… Я слышала маму, слышала, как она говорила о тебе и о ней… — сбивчиво говорит Прим, словно запутавшись в собственных мыслях, и я успокаивающе поглаживаю её острую скулу.       — Это она, — отвечает за меня мать, и я нехотя отпускаю руку сестры, чтобы поудобнее взять затихшую в моих руках малышку и показать Прим.       Сестра поднимает ослабевшую руку и касается комочка из одеял, двигает ей выше, пока не достигает крохотного личика и не касается мягкой кожи. Приподнявшись на постели, Примроуз внимательно рассматривает малышку и смотрит на меня, словно ожидая чего-то, тогда я одними губами называю имя крошки, и Прим улыбается мне. Растительные имена в нашей семье — практически традиция.       Мама проводит осмотр, и, когда я убеждаюсь, что с Прим все в порядке, все же решаюсь оставить её отдыхать, а сама уверенным шагом иду в сторону операционной, где уже собрались Боггс, Хеймитч, Финник и Крессида со съемочной группой, последняя тут же наводит на меня включенную камеру, но я недовольно отмахиваюсь, прижимая Уиллоу к себе поближе и старательно скрывая её лицо.       — Будь с ним, когда он придёт в себя, — Хеймитч касается моего плеча и, видя мою измождённость, помогает протиснуться в палату и сесть рядом с кроватью Пита.       Ментор вовремя уводит всех посторонних, когда Пит начинает просыпаться, и настоятельно просит Крессиду ничего не снимать, плотно закрывая дверь палаты. Я сижу рядом с ним, боясь пошевелиться и напугать его, а заодно и малышку. На лбу и щеках Пита несколько царапин и гематом, верхнюю часть груди, видную над горловиной больничной одежды, полностью охватывает огромный синяк, а из-под рубашки просвечивают очертания плотных перевязочных бинтов. Скорее всего, там зашита глубокая рана от пули, не зря же операция длилась так долго. И я вздрагиваю, представляя, как ему будет больно, когда подойдёт к концу действие морфлинга.       Он неспешно открывает глаза и щурится от яркого света, его брови сходятся на переносице, а его рот открывается, словно он пытается что-то сказать. Я различаю лишь слово «вода», поэтому мигом наливаю из полного кувшина воду в стакан и осторожно подношу к губам Пита, когда он чуть приподнимает голову, облегчая мне задачу. Он пьёт короткими глотками, и я слышу, как он стонет то ли от боли, то ли от облегчения.       Я все ещё сжимаю в своих руках ставший привычным комочек, который практически не издаёт звуков, и наслаждаюсь нашим уединением. Пит снова откидывается на подушки, и я не сдерживаю всхлипа, когда понимаю, что вот он, тут со мной, живой, спасший мою Примроуз. Герой.       — Ты живой, — шепчу я, еле сдерживая слезы, вспоминая все время, что я провела в волнении за него и Прим.       — Конечно, каким же мне ещё быть? — хрипло отвечает он мне, сжимая мои пальцы и улыбаясь так, словно он в полном порядке.       — Ты идиот, Пит! Кто тебя просил лезть под дуло? — грозно шиплю я и вижу, как его глаза, привыкшие к яркому свету, начинают открываться. — А Сноу!.. Я думала, что он убил и тебя, и её… Он все знал! — я так хочу рассказать ему обо всем, что происходило здесь, пока он с отрядом был в Тренировочном центре.       — Кто это, Китнисс? — настороженно спрашивает он, заметив малышку в моих руках, игнорируя все мною сказанное.       Я молчу и сотрясаюсь от страха, а Уиллоу тем временем начинает просыпаться, словно почувствовав наступившее напряжение. Осторожно откинув край одеяла с её лица, я наклоняюсь с ней к Питу, и тот не может сдержать удивлённого вздоха. Пит поправляет подушку и медленно поднимается, опираясь на нее спиной, чтобы внимательнее рассмотреть комочек из одеял в моих руках. И их глаза встречаются друг с другом — голубые с голубыми, словно идентичные озёра, зеркальные.       — Она наша, Пит, — неуверенно сообщаю ему я, пытаясь понять по его взгляду, какие эмоции он испытывает. — Я назвала её Уиллоу, — решаю и это не скрывать от него, но тут же ретируюсь. — Мы не обсуждали, но я подумала, что это имя… ты можешь выбрать другое, если…       — Имя замечательное, Китнисс, — он улыбается мне, не находя больше слов, и я облегченно вздыхаю — это неожиданно, но он рад. — Уиллоу, да? — Пит перенимает её у меня, и я помогаю правильно расположить его руки, чтобы он мог придерживать головку. — Она так похожа на тебя, такая красивая! — говорит он, не скрывая своего счастья.       — Она похожа на нас обоих, — убеждаю я его и наклоняюсь, чтобы поцеловать прямо в губы. — Я думала, что уже никогда не увижу тебя.       — А я думал, что потерял вас, — он отвечает на мой поцелуй, и я нежно касаюсь своей ладонью его щеки.