In The Open Sea

      — Китнисс, сядь! Своими криками ты никому не поможешь, — Хеймитч ударяет ладонями по столу, заставляя меня вздрогнуть, и, злостно выдохнув, я опускаюсь на стул и складываю руки на груди.       — Просто дайте мне увидеть его! Я должна увидеть его, — прошу я совсем тихо, глядя прямо в глаза Хеймитча, который лишь тяжело вздыхает и качает головой.       Они молчат. Они не рассказывают, что с ним и где он. И сколько бы я ни просила пустить меня во Второй, чтобы помочь людям Тринадцатого в поисках, меня не пускают. Я не понимаю, что происходит там, а добиться правды хотя бы от кого-нибудь совершенно не могу. Только их сочувствующие взгляды и подбадривающие слова говорят мне о том, что он хоть и жив, но находится в опасности. Я пытаюсь добиться связи с ним или с отрядом 451, который двинулся дальше — на Капитолий, но мне не позволяют. Все мои попытки связаться с кем-нибудь не увенчиваются успехом, они пресекаются на корню.       — Итак, как я уже сказала, отряд 451 уже в столице и до захвата Президентского дворца остались считанные дни. Также хочется отметить, что потери на данный момент минимальны, а это значит, что мы можем успешно завершить эту операцию, — Койн продолжает прерванную мною ранее речь, и все собравшиеся внимательно слушают её пронзительный холодный голос, но меня пробирает лишь истерический смех.       — Минимальные потери? Так вы относитесь к людям? Минимальные потери… Почему вы не говорите мне, что с Питом? Где он? Что с ним, черт возьми? — мой голос срывается, когда из глаз прыскают слезы, мои ладони, прежде сложённые на столе, взлетают в воздух и ударяют по твёрдой поверхности.       — Китнисс, ты должна понимать… — пытается сказать Плутарх, подходя ближе, но я уже знаю, чем закончатся эти слова, поэтому поднимаюсь с места и вылетаю из Штаба, слыша возмущённый голос Койн.       Я бегу прочь, сбегаю, как обычно это делаю, пытаясь спрятаться от проблем в собственной норе. В стенах отсека с моей малышкой Уиллоу сидит Примроуз, погружённая в собственные, давно уже переставшие быть детскими мысли. Она беспокойно смотрит на меня, но я пытаюсь правдоподобно сказать, что все хорошо, когда на самом деле это не так. Я вижу в её глаза недоверие и грусть, когда она, чуть покачивая головой, сжимает меня в объятиях, пытаясь возвратить в меня хоть каплю жизни. Но как бы она ни старалась, я так и остаюсь овеяна тоской и грустью, предчувствием смертей. С каждой минутой все труднее справляться с этими ощущениями — они поглощают меня, высасывая из меня жизнь.       Покой не приходит ко мне и после того, как Уиллоу оказывается в моих руках. В ней я вижу его. Аквамариновые глаза моей дочери постоянно напоминают мне то море, что плещется в глазах Пита, и смотрят на меня с необыкновенным пониманием, словно малышке дано понять всю глубину страданий этого мира. Я смотрю на её бледную оливковую кожу и сравниваю со своей, точно такой же, — нам обеим не хватает света и воздуха, которые есть только на поверхности, несмотря на все условия, соблюденный в Дистрикте для поддержания жизни людей.       — Ты ещё увидишь этот мир, милая, — обещаю я притихшему на моих руках ребёнку. — Но ты будешь лицезреть его другим, не таким жестоким, каким он является сейчас, — мои губы касаются лба Уиллоу, и я слышу её тяжёлый вздох.       Примроуз смотрит на меня с надеждой в глазах, осторожно накрывает своей рукой мою и чуть сжимает, словно передавая мне свою веру в лучшее. Лучистые глаза моей сестры не отрываются от моего лица, и я чуть улыбаюсь ей, почти правдоподобно, но недостаточно, чтобы заставить Прим улыбнуться в ответ.       Кормление Уиллоу уже стало привычным делом и доведено до автоматизма. Покрепче прижимаю её к себе и даю дочери сначала одну грудь, а затем и вторую, удовлетворяясь тем, что она так хорошо питается, что моего молока едва хватает этой ненасытной крошке.       — Китнисс, пообещай, что не бросишь её, — вдруг говорит мне сестра, и я лишь недоуменно свожу брови на переносице.       — Я не знаю, что будет дальше, Прим, — я вижу, как Прим отводит свой взгляд, словно собираясь с мыслями. — Я не могу обещать… Теперь не могу.       Отворачиваюсь, сдерживая эмоции, рвущиеся наружу, и, поправив свое белье и кофту, кладу Уиллоу в колыбель, накрывая одеялом. Сытая, она всегда засыпает быстрее.       Все мои мысли возвращаются к Питу. Теперь я чувствую злость, заставляющую все внутри сжиматься, но стараюсь не показывать этого Примроуз, которая развернула меня к себе и взяла за руки, словно это все изменит и поможет мне. Пит так далеко, в неизвестности.       Прим пытается уговорить меня пойти в столовую на ужин, но я не двигаюсь с места. Её тёплые ладони гладят мои плечи, а её глаза внимательно изучают мое лицо. Я вижу, что сестре становится не по себе из-за отсутствия жизни в моих глазах, отсутствия надежды. Прим так и не удаётся увести меня в столовую, и она скрепя сердце уходит одна, бесшумно закрыв дверь моего отсека.       Забравшись с ногами на кровать, я сознаю, насколько же она холодная без Пита. Повсюду до сих пор витает его запах, словно он был здесь всего пару минут назад. Сворачиваюсь на его стороне кровати, надеясь, что жив, и всей душой желая еще хотя бы раз встретиться с ним. Разлука с ним в этот раз была особенно тяжела, и теперь, когда местонахождение раненого Пита мне не раскрывают, я понимаю почему. Быть в неизвестности — странное ощущение. Внутри все дёргается от переизбытка эмоций, но снаружи я и мускулом пошевелить не могу, словно лишилась даже этой простой возможности. Слишком пусто без него.       Дверь моего отсека отъезжает в сторону и появляется Хеймитч. Вот уж кого я не ждала здесь, так это его. Его спокойное лицо нервирует меня, когда он переставляет стул ближе к кровати и садится прямо напротив меня, прожигая взглядом.       — Что, солнышко, решила уморить себя голодом, пока Пит этого не видит? — взгляд Хеймитчем прожигает меня из-под нахмуренных светлых бровей. — Уиллоу нужно твоё молоко, а чтобы оно не пропало, тебе нужно хорошо питаться, а не доводить тело до истощения, к тому же в период войны, — серьезность в его голосе раздражает меня ни чуть не больше, чем весь его знающий вид, и я хочу было уже отвернуться, но не позволяю себе этого, зато принимаю сидячее положение.       — И откуда столько познаний? — иронично спрашиваю я, вдруг представляя, как Хеймитч читает энциклопедии о здоровье женщины, и уголки моих губ приподнимаются. — Я должна что-то делать, должна спасать его, но я ничего не знаю о его местонахождении, — понуро опускаю голову, снова позволяя мыслям о Пите унести меня далеко-далеко, за пределы всего мироздания.       — Слушай, мы знаем не больше тебя. Но поиски во Втором ведутся, никто ещё не возвращался, — ментор пытается вселить в меня чуть больше надежды.       — Хеймитч, я просто хочу спокойной жизни. Почему нас с Питом до сих пор не могут оставить в покое? — мои пальцы судорожно сжимают покрывало, пока я тихо вздыхаю, не поднимая своей головы. — Как только Капитолий будет захвачен, я убью Сноу. Я убью его, клянусь, я просто обязана это сделать. Мои лук и стрелы готовы, — я гляжу прямо в лицо Хеймитча, который даже не смеётся над моими репликами и надо мной.       — Так ты и сделаешь. И мальчишка тебя в этом поддержит, — кивает мне ментор и достаёт из-за пазухи небольшую фляжку, отделанную грубой коричневой кожей.       — Снова опустошил запасы спирта в госпитале? — чуть склоняя голову вбок, говорю я, следя за тем, как он делает несколько больших глотков.       — Твоя мать так щедра. Она, знаешь ли, благодарна, что я присматриваю за тобой.       — И когда это ты и вправду присматривал за мной? — склоняюсь ближе к нему, не сдерживая усмешки.       Хеймитч смотрит на меня несколько секунд, внимательно, изучающе, а затем снова глотает спирт из своей фляжки. Меня передёргивает от этого, и мое тело невольно вздрагивает, а во рту появляется неприятный, горький привкус, обжигающий горло.       — Я всегда рядом, а ты и не замечаешь. Так бы уже давно в неприятности влипла, если бы не я, — гордо заявляет он и поправляет свои светлые волосы, постоянно норовящие залезть в глаза.       — Да мне повезло! — наигранно отвечаю я и поднимаюсь.       — Вот уж действительно, детка, — усмехается он и поднимает свою фляжку, — твоё здоровье! — вновь подносит её ко рту, и я отворачиваюсь, потому что меня начинает мутить.       Тем временем Хеймитч, встаёт со стула и направляется к кроватке Уиллоу, но я вовремя загораживаю её собой.       — Твой перегар и за несколько миль учуять можно! Не подходи к ней, пока не протрезвеешь! — грубо заявляю я, на что он поджимает губы и хмыкает в ответ, отходя назад.       — Ладно, — так просто отвечает он и убирает спирт обратно за пазуху.       — Ладно? И все? — непонимающе отвечаю я, ведь ожидала от него хотя бы какое-нибудь ругательство или что-то подобное.       — А что ещё? Знаешь, ты мать, солнышко. Запрещаешь дышать перегаром на своего ребёнка — и правильно.       — Может быть, так я пытаюсь, помимо прочего, избавить тебя от алкоголизма, — складываю руки на груди и свожу брови на переносице, когда Хеймитч вдруг смеётся.       — Не настолько сильно я люблю младенцев, — пожимает плечами ментор и, махнув мне рукой, оставляет меня одну.       Это будет тяжело, я знаю, но если он действительно хочет общаться с моей дочерью, то должен знать меру в употреблении этой дряни.       Я и не заметила, как легко ему удалось поднять меня с постели, даже не прилагая особых усилий, и даже на несколько минуть отвлечь меня от гневных мыслей. Но ничто не вечно. Как можно не думать о Пите, когда я чувствую, что с ним происходит нечто ужасное. Мое сердце гулко бьётся в груди, будто готовится выпрыгнуть, а дыхание вмиг сбивается.       Где же ты, Пит?       Почему на его долю приходится столько испытаний? Он не заслужил даже капли все того, что уже пережил. Не перестаю корить себя за то, что вновь позволила нас разлучить.       Сердце подсказывает, что я уже давно должна была броситься на его поиски и сделать все возможное, чтобы найти его целым и невредимым и вернуться вместе обратно. Но все это разбивается под натиском моих мыслей о малышке Уиллоу, которая беззаботно спит в своей колыбели, даже не догадываясь, что её отец пропал, а мать так и продумывает различные планы его спасения. Я не могу позволить себе бросить её. Как я могу так поступить с ней? Пит не простит мне, если с ней что-нибудь случится.       Отвлекаюсь от мыслей на постепенно просыпающуюся Уиллоу, которая начинает возиться под одеялком. Она вновь оказывается на моих руках и, чуть всхлипнув, прижимается своим личиком к моей груди, закрывая глазки. Прихватив её одеяльце и осторожно накрыв им малышку, я покидаю отсек, надеясь ещё успеть на ужин. Комочек под моими руками посапывает и перебирает ручками, цепляясь за лямки комбинезона. Я крепко держу Уиллоу, чуть поглаживая её спинку, и практически не замечаю, как оказываюсь на нужном уровне и подхожу к столовой.       Людей не так уж и много, никого уже не удивишь моим появлением с ребёнком на руках, поэтому сейчас, на меня никто не смотрит так пристально, как раньше. Привыкли. Когда я прошу одну порцию, женщина за прилавком неодобрительно качает головой, но все же выдаёт мне тарелку, стакан и приборы, ещё горячие и влажные, видимо, только помытые. Удерживая спящую малышку одной рукой, второй я подхватываю поднос и иду к ближайшему столику.       Сегодняшний ужин — кусок жаренного мяса, овощи и запечённая картошка, порезанная на дольки, а также тёплый чай с мёдом. Мой организм, пропустивший завтрак и обед, теперь сполна наслаждается этим вкусным ужином. Видимо, Койн довольна тем, что бойцы продвинулись так далеко в захвате Капитолия и все проходит довольно успешно, поэтому нам позволено было дать столько вкусной еды. Словно награда. Благодарность. Но все — не тем. Люди, заслуживающие это, сейчас сражаются на улицах Капитолия с миротворцами, а не сидят без дела в этой столовой. Некого здесь награждать. Койн лишь тешит собственное самолюбие, пытаясь показать всем, насколько она бывает добра, но только в том случае, когда все действуют по её планам.       Каким Койн будет президентом?       Ответа на этот вопрос я пока не могу найти, но мне становится немного дурно, ведь я понимаю, что за всей этой холодностью и расчётливостью совсем нет ни добродушия, ни милосердия. Поэтому вопрос не в том, каким она будет президентом, а в том, насколько она будет отличаться от Сноу.       Пустую посуду я отношу на подносе обратно той женщине и чуть улыбаюсь ей, не решаясь сказать спасибо. Её улыбка, совсем мягкая, слегка сбивает меня с толку, когда я припоминаю Сальную Сэй из Двенадцатого, ведь такой была именно её улыбка.       Уиллоу, спящая в моих руках, прижимается к моей груди и своей маленькой ладошкой потирает глазки, а затем суёт большой палец в ротик и посасывает, как иногда делает, когда спит. Осторожно, стараясь не разбудить малышку, я приподнимаю её повыше и меняю местами руки. Теперь моя левая рука одновременно прижимает её головку к моей груди и поглаживает её, а правая — поддерживает малышку снизу. Тепло Уиллоу и все эти милые движения, которые она неосознанно совершает, растапливают мое сердце.       Так мы возвращаемся в наш отсек, но даже там я не стремлюсь выпустить её из рук, лишь убираю одеяльце, которым прикрывала малышку, обратно в кроватку. Тихонько начинаю напевать Уиллоу колыбельную, когда опускаюсь на свою постель, и поглаживаю её хрупкую спинку, слыша причмокивание её губ.

***

      Лицо Сноу на экране заставляет нас всех скривиться от страха и возмущённо выдохнуть. Его змеиный голос проникает в наши сознания, разливаясь внутри.       — Жители Панема! С радостью сообщаю вам, что группой миротворцев была захвачена часть отряда повстанцев, — белым платком Сноу утирает уголки губ, где проступила кровь, — а именно победитель Голодных игр Финник Одейр, начальник отряда Боггс, члены съемочной бригады Поллукс и Кастор, а также солдат Митчелл.       На экране поочерёдно показываются фотографии пленных, каждая из которых вспыхивает, пеплом осыпается вниз и сменяется следующей. Боггс, Митчелл, Финник, Поллукс и Кастор. Шансы на их спасение так малы, что в голову лезут мысли о том, что, скорее всего, смерть уже настигла их. И лучше, чтобы это была именно смерть, а не бесконечные пытки.       — Печальные новости таковы, что на свободе остались другие повстанцы. Если на улицах Капитолия вы встретите этих людей, чьи лица вы видите сейчас на экране, просим немедленно сообщить властям.       Дальше идёт череда фотографий, в числе которых как лейтенант Джексон, входящая в отряд 451, так и я с Питом, а также Джоанна, Хеймитч и Эффи. Метка предателей стоит на каждой фотографии, которые, я уверена, теперь ещё и развешены по всей столице.       — Эти люди представляют обществу большую опасность, — президент кашляет, что вызывает подозрение о его крайне плохом состоянии здоровья. — Будьте бдительны и пусть удача всегда будет с вами, — завершает он свою речь и запись обрывается.       — Это было показано на всех телеэкранах, мы успели сделать запись эфира, — оповещает нас Альма Койн, складывая свои бумаги стопкой.       Энни, сидевшая все это время с безумными глазами, теперь закрывает ладонью рот и рыдает. Ее неожиданно для всех обнимает Джоанна и шепчет что-то так тихо, чтобы никто кроме Энни этого не слышал. Ладони рыжеволосой девушки опускаются на ставший чуть округлым живот, и я сразу догадываюсь в чем тут дело, но вслух ничего не говорю. Не отвожу свой взгляд от Джоанны, которая на мой немой вопрос утвердительно кивает, а потом вдруг вскакивает с места и ударяет ладонями по столу.       — Он это серьёзно? Просто отправьте меня в Капитолий, и я голыми руками его прикончу, клянусь, — кричит в порыве гнева Джоанна, хватаясь пальцами за свои короткие волосы, словно их дерганье успокаивает.       Остальные, как, впрочем, и я, находятся в оцепенении, кожа их вдруг побледнела и выступили вены на шее от скрытой злости. Тишина после возгласов Джоанна оглушает.       — Мисс Мейсон, вернитесь на своё место, — настойчиво говорит Плутарх, явно недовольный происходящим. — Сейчас мы пытаемся наладить связь с оставшимися членами отряда. И лишние жертвы нам не нужны, поэтому больше никто не летит в Капитолий. Надеюсь, это вам ясно, — он грозно осматривает нас всех своим покрасневшим лицом, на что мы все отвечаем лишь молчанием. — Как только Бити получит информацию о выживших, мы предложим им другой план.       Бити появляется сразу по окончании речи Плутарха, вкатываясь на коляске прямо в Штаб и сходу сообщая о том, что связь налажена.       — Их осталось пятеро, трое ранены, кто именно — узнать не удалось. Со мной говорил солдат Хоторн. Они придумали, как проникнуть во дворец, сейчас они на подходе к площади, здесь, — мужчина включает голограмму, где высвечивается единственный уцелевший маячок, движущийся прямо ко дворцу.       Гейл. Жив. Сердце замедляет свой ход, когда я понимаю, что про Пита так ничего и не известно.       — Они придумали? Кто теперь отвечает за отряд? Солдат Хоторн? — нетерпеливо спрашивает Койн, сверкая своими серыми глазами.       — Теперь Гейл ведёт их, он взял полномочия Боггса на себя, — этот ответ явно не удовлетворяет президента.       — Пит с ним? — с надеждой спрашиваю я, но Бити лишь неоднозначно качает головой. Неизвестно.       — Кориолан Сноу выпустил ещё один ролик, предназначенный лишь для капитолийцев, в котором призывает всех жителей укрыться в его дворце на то время, пока все повстанцы не будут пойманы. Поэтому сейчас в самом центре столицы по главной улице все жители направляются во дворец. Среди них и наши повстанцы. Видимо, в этом и заключается их план, — заканчивает Бити и оставляет голограф на столе.       Малышка Уиллоу хнычет у меня в руках, и я чуть покачиваю её, чтобы она успокоилась. Мои губы касаются её головки, которая лежит повыше моей груди. Осторожно поглаживаю её спинку трясущимися от тревоги пальцами, замечая, как одна слезинка все же падает с моей щеки на макушку Уиллоу. Перевожу дух и стискиваю зубы, чтобы больше не плакать, продолжая поглаживать успокоившуюся малышку.       — Гейл ведёт их на верную гибель. Их узнают капитолийцы и отдадут прямо Сноу в руки, — тем временем говорит Койн, приглаживая пальцами свою причёску.       — До сих пор не узнали, — грустно усмехается Хеймитч, указывая на маячок, который практически достиг Президентского дворца.       — Можете быть свободны, — отдаёт приказ Плутарх, замечая гневный взгляд президента Койн.       Бити забирает голограф, но не выключает его, напротив, продолжает следить за передвижениям отряда. Я и Хеймитч следуем за ним до технического отсека, желая узнать, что произойдёт дальше, остальные же возвращаются в свои отсеки, но через некоторое время приходят к нам. Бити пытается подключиться к уличным камерам в Капитолии, что выходит с трудом. И все же картинка нагружённой капитолийцами площади перед дворцом Президента появляется на большом экране, и мы пытаемся разглядеть среди них знакомых, но никого не узнаем.       Уиллоу, проснувшаяся от моих постоянных передвижений и теперь развёрнутая в моих руках лицом к экрану, наблюдает за происходящим, издавая привычные детские звуки и протягивая вперёд ручки. Мои губы все время норовят коснуться её макушки, что безумно успокаивает меня.       — Оставила бы её в отсеке. Она, наверное, уже устала постоянно в твоих руках спать, — указывая на Уиллоу, говорит мне на удивление спокойным голосом Джоанна, и я предполагаю, что она уже успела вколоть себе дозу морфлинга.       — Я не могу подолгу оставлять её. В моих руках Уиллоу лучше спит, — защищаюсь я, на что Джоанна лишь хмыкает.       Перевожу взгляд на экран и внезапно узнаю в одной разукрашенный капитолийке Крессиду, а рядом замечаю Гейла. Других нет, видимо, они разделились. Я тут же указываю на них, чтобы другие тоже увидели, и Бити увеличивает картинку, внимательно разглядывая толпу и пытаясь найти в ней остальных. Внезапно встречаюсь со взглядом голубых глаз и замираю.       Это он. Он и никто другой. Живой. Смотрит прямо в камеру, но потом резко опускает голову, кутаясь в плаще с капюшоном.       — Пит, — не сдерживаю я громкого вздоха, чем обращаю на себя внимание остальных. — Это он, — указываю я на человека, пытающегося затеряться в толпе.       — Уверена? — недоверчиво спрашивает Джоанна. — Или у тебя, безмозглая, уже галлюцинации на нервной почве? — её усмешка звучит слишком громко и совершенно безобидно, как и её слова.       — Это точно был он, — слежу за Питом, замечая, как тяжело он идёт и все время касается рукой левого плеча — вот, куда пришлась пуля. — Он ранен, зачем его вернули в отряд? — пока я задаю этот вопрос, уже сама нахожу на него ответ, который звучит из уст Хеймитча:       — Приказ Койн.       — Почему ты не сказал, где он? Ты знал! Ты знал, черт тебя дери! — ругаюсь я, не заботясь о том, что меня слышит ребёнок, который тут же начинает всхлипывать от моего громкого голоса.       — Я узнал лишь несколько минут назад. Плутарх просил не говорить тебе, он и Койн думают, что это все равно его последняя миссия и он уже не вернётся, — голос Хеймитча меня обезоруживает, и я вижу в его взгляде отражение своего собственного. Тревога и бесконечное волнение, которые, кажется, в моем сердце со дня смерти отца, после разлуки с Питом усилились в тысячу раз.       — Наверняка они жалеют, что не смогли в эту «последнюю миссию» отправить и меня, чтобы больше никто не стоял у них на дороге, — покачивая Уиллоу в своих руках, говорю я, замечая досаду в лице Хеймитча и Бити.       Моя девочка испуганно смотрит на меня своими голубыми кристаллами, продолжая хныкать, но успокаивается услышав мой тихий голос, напевающий колыбельную. Её головка возвращается на мою грудь, и я осторожно, чтобы не тревожить лишний раз, глажу малышку по голове.       — Я должна была быть с ним, должна была защищать его, — говорю я Хеймитчу, пока остальные, не отвлекаясь, смотрят на экран.       — С ребёнком наперевес? Пит бы тебе не простил, если бы ты бросила её, — отвечает ментор, чуть сжимая мое плечо, и я согласно киваю.       Бити переключается на камеру, расположенную прямо на главной площади, и я вижу, как детей отнимают у родителей почти насильно, пропуская ко входу во дворец. Людей сдерживает куча миротворцев, которые осматривают каждого, кто хочет попасть внутрь дворца. Несколько человек разворачиваются и встают дальше, пытаясь скрыться от миротворцев. И я понимаю, что это оставшиеся из отряда 451.       Внезапно над толпой возникают планолеты с эмблемой Капитолия и сбрасывают парашюты, какие я уже видела прежде на аренах. Прямо над баррикадами. Удивительно, как можно даже в такие моменты сделать из жизни целое шоу. Дети радостно протягивают руки вверх и ловят заветные презенты, надеясь на сладости от щедрого Капитолия. Их замёрзшие на морозе пальцы пытаются развязать заветные веревочки. Толпа сгущается и шумит, хотя я не могу слышать этого, я просто догадываюсь, представляя, какой там сейчас хаос. Никто не может разобраться в том, что происходит, я лишь вижу, как мятежники достают оружие из-под одежды, когда на них начинают наступать капитолийцы.       И в этот момент парашюты взрываются прямо в руках детей, а планолеты пропадают в голубом небе. Я подхожу ближе к экрану, когда понимаю, что слезы застилают глаза, а руки сильнее прижимают Уиллоу. Капитолийцы пытаются пробраться через баррикаду к детям, но миротворцы настойчиво сдерживают их. Лишь медики пробираются дальше, пытаясь помочь раненым и отдавая им тёплую одежду.       Медицинскую форму Тринадцатого я замечаю практически сразу. Светловолосая женщина и рядом с ней — девчушка с длинной косой и рубашкой, краешек которой, словно хвостик, торчит над брюками. Они пытаются помочь пострадавшим детям, но не успевают раскрыть аптечку, как взрываются оставшиеся парашюты.       Равновесие, кажется, пропадает, и я лечу вниз, пропадая в темноте мыслями и чувствами. Мой собственный крик звучит у меня в голове и оглушает. Последнее, что я вижу размытым от слез взглядом, — мою Уиллоу забирает Хеймитч, а Джоанна кричит что-то мне прямо в лицо.

***

      Когда мои глаза открываются, я вновь закрываю их от слишком яркого света лампы, находящейся прямо надо мной. Открыть глаза удаётся через несколько минут тщетных попыток, и мой взгляд тут же натыкается на вставленную мне в вену иглу, от которой идёт капельница. Не могу осмотреться вокруг, но я точно знаю, что я в одной из палат госпиталя в Дистрикте-13, о чем догадаться совершенно не сложно. Подняться у меня не выходит, слишком тяжело отнять голову от подушки, словно все мышцы заледенели.       — Кто-нибудь… Помогите, — прошу я, слыша, как хрипит мой голос. — Я здесь… Помогите… — продолжаю шептать я, пока надо мной не показывается фигуры ментора.       — Ну, и напугала же ты нас, солнышко.       Ничего другого сказать у него не выходит, он лишь садится на стул рядом со мной и обхватывает мою руку. В его взгляде я читаю безмерное сочувствие и волнение и тогда вспоминаю, почему оказалась здесь. Дышать становится тяжелее — душат слезы, а в горле застревает ком, не дающий ничего сказать, но из-за проблем с движением я не могу спрятать своё лицо, прежде чем его омывают солёные капли.       — Все будет хорошо. Тише, тише, детка, — Хеймитч сам поднимает меня с постели и крепко обнимает, растирая мою спину своими ладонями. — Я с тобой.