In The Open Sea

      Безумный взгляд Китнисс, растерянные и неосознанные движения сводят меня с ума. Черт. И почему эта девчонка всегда попадает под удар, а мне приходится все это разгребать? Будь мне действительно все равно на Китнисс, Пита и эту маленькую вредину, часто плачущую в моих руках, — их дочь, то жизнь была бы проще. Но нет. Слишком близки они стали мне, слишком дороги, а снова терять родных людей я не намерен. В моей жизни и так предостаточно одиночества и смертей.       Забираю из рук Китнисс сумку с её немногочисленными вещами, замечая, как серые глаза впиваются взглядом в мое лицо. Её потерянный вид вновь пугает меня, и я напоминаю ей, что нам нужно идти. Девчонка не двигается, и тогда я, временно поставив сумку на пол, подхватываю на руки ещё спящую Уиллоу, вновь беру в руки багаж и подталкиваю Китнисс к выходу.       — Пит всегда повторял, что все будет хорошо, — говорит она вдруг, пока мы лавируем между людьми.       — Он верил в это, — невесело усмехаюсь я.       Хорошо? Когда же уже наступит это хорошо? Могу предположить, что никогда. Власти, на радость Капитолию, поиграли с нами, развлеклись и выбросили как ни в чем не бывало. Обычное дело для таких тварей, как эти безжалостные столичные циники. Так было после Игр, так было после Туров, так было всегда. И так будет после официального объявления о победе. Только теперь нас пожевала и выплюнула Койн. Больно мы ей сдались, когда Панем в её руках и все, что возможно, нами уже было сделано. Цель достигнута — средства для достижения этой цели в утиль.       Серые коридоры Тринадцатого остаются позади, когда мы наконец оказываемся у выхода на поверхность. Китнисс явно медлит и нервничает, а на её лице сменяется множество эмоций. Солдаты, идущие все это время позади нас, останавливаются возле мощных железных дверей и распахивают их перед нами. Вдыхать свежий воздух на поверхности после стольких дней, проведённых под землёй, невыносимо хорошо. Кашель все-таки пробирает меня, а лёгкие оказываются непривычно наполненными. Китнисс лишь тяжело дышит, а вот Уиллоу, чуть задыхаясь от переизбытка кислорода, начинает плакать. Кажется, девчонка только в этот момент понимает, что её дочь все это время была у меня, и тогда мигом перенимает кроху, пытаясь успокоить её.       — Тише, — негромко произносит она, растерянно смотря на свою дочь. — Ты привыкнешь, обязательно привыкнешь, — видимо, Уиллоу только и ждала успокаивающего голоса Китнисс, поэтому теперь постепенно затихает, прижимаясь к груди своей матери. — Это тяжело, Хеймитч, — говорит Китнисс слишком тихо, что я едва слышу её голос из-за гула планолета, читая слова по губам. — Он в порядке, правда? — она смотрит на меня своими большими серыми глазами, ожидая ответа.       — Никто из нас не в порядке. Он сломлен, как и ты. Он видел все своими глазами, — отвечаю я. — Ты знаешь, что сделал Пит, когда это произошло? — лицо её застывает, когда она уже понимает, какой ответ на этот вопрос верный.       — Он пытался спасти их, — шепчет она, и я тяжело вздыхаю, опуская голову.       — Да, пытался. Бросился туда, в самое пекло, но спасать уже было некого, — не могу представить, каково это — сгореть заживо и моментально исчезнуть. — Его еле вытащили, благо твой дружок был рядом.       Она отворачивается и ступает вперёд. Планолет уже готов к взлету, и мы спешим занять свои места. Помимо нас двоих, летят в Капитолий Джоанна, Энни и этот чертов гений Бити, сумевший взломать всю капитолийскую систему, которую создавал сам. Остальные уже там, наверное, обживают президентские покои, которые были выделены для повстанцев после ареста Сноу. Это даже смешно: нам отдали комнаты Президентского дворца, будто мы какие-то важные персоны. Хотя на самом деле Альма управляет нами, и это все — лишь показуха, будто мы действительно что-то значим, как думает весь народ.       И почему нас просто не отправят домой? Но Койн была бы не Койн, если бы не предоставила возможность последнего выстрела в президента Сойке. Мысль о том, что нас ещё ждёт голосование за проведение последних Игр, отдаётся где-то в груди, там, где должно быть сердце. Боюсь, что Койн эта затея безумно понравится и после единожды проведённых Игр она может задуматься о продолжении шоу.       Китнисс, которой явно осточертели кошмары, которые снятся ей без перебоя каждую ночь, прикорнула и опустила голову на мое плечо, все ещё сжимая в своих руках дочь. Бедная Китнисс. До того момента, пока с Арены не спаслись оба моих трибута, я никому не сочувствовал. Алкоголь был в этом хорошим помощником и даже первое время настоящим антидепрессантом. Я действительно привык. Привык, что трибуты Двенадцатого никогда не выигрывают. Но тут появились они — «несчастные влюблённые». Девчонка, вызвавшаяся добровольцем, чтобы спасти сестру от участия в Играх, и мальчишка, тайно влюблённый в эту девчонку уже долгие годы. И как же мне свезло получить таких трибутов? Полюбились они мне за это время. Выживали, справлялись со всем всегда сами.       И сейчас я вдруг вспомнил, что такое сочувствие. Я сочувствую им. Ещё и их ребёнок… Несчастная малышка, появилась как раз в разгар войны. Сколько же энергии Китнисс вкладывает в то, чтобы быть матерью. А ведь она действительно мать. Ей всего семнадцать, а уже как будто полжизни прошло. Всему виной эти Игры.       — Эй, Хеймитч, как там горячий дружок Китнисс? — Джоанна смотрит на меня с вызовом, а в глазах загораются огоньки. Удивительно, что именно в эту минуту она может думать о «горячем дружке Китнисс».       — Увидишься с ним и спросишь, — тихо усмехнувшись, отвечаю я.       Да уж. Седьмая никогда не следит за своим языком, что чаще всего раздражает, конечно. Но многие понимают, что этот вызывающий характер — лишь способ защититься, способ не раскрывать истинных чувств, эмоций и мыслей. Не разговорив меня, она пытается завязать разговор с солдатами Тринадцатого, но их максимум — смущенная полуулыбка. Они уж точно не привыкли к такому откровенному флирту, а вот Джоанне, уверен, это только доставляет удовольствие.       Несколько часов полёта все же утомляют и меня, к тому же я и пошевелиться не могу из-за Китнисс, доверчиво положившей на мое плечо свою голову. Думаю, что, похоже, теперь мне поручат опеку над Китнисс и Питом, ведь они ещё несовершеннолетние, а уже оба остались без семей. Но это все, конечно, будет рассмотрено только новым правительством. Хотя они и так стали мне практически родными, свыкся я с ролью их извечного помощника. Это все далёкие мысли, сейчас же я лишь надеюсь, что нам в конце концов дадут вернуться на родину и спокойно дожить эту полную потерь и разочарований жизнь.       Когда мои глаза вновь открываются и я могу чётко слышать происходящее в реальности, то первым делом различаю бормотания и тяжёлое дыхание Китнисс. Я осторожно трясу её за плечи, и через долгие минуты она открывает свои глаза, наполненные слезами. Она молчит, и это молчание не столько раздражает меня, сколько нервирует.       Вспоминаю, что этой ночью я тоже видел их. Кошмары. Я снова и снова убивал своих родных, они умирали на моих глазах, пытаясь забрать с собой, но этот гаденыш Сноу удерживал меня на этом свете. Такие сны мне снятся уже долгие годы после победы в Играх, и я боюсь представить, как тяжело ребятам, которые пережили ещё одни Игры.       — Идём на посадку, — предупреждает нас один из солдат, когда мы чувствуем, как снижаемся.       — Почти на месте, солнышко, — зачем-то говорю я Китнисс, внимательно глядя на неё.       Завернув Уиллоу поплотнее в одеяло и накрыв им её голову, она гладит её по спине, словно остальной заботы было недостаточно. Хорошо, что она заботится о ней. Уиллоу повезло с матерью. Да и с отцом тоже — Пит не может не любить её, ведь она как новый рассвет во всем мире, поглощенном ночью.       — Я смогу увидеть его? — слишком громко спрашивает девчонка, привлекая внимание остальных.       — Позже. Этот хвалёный доктор ещё никому не давал с ним видеться, — отвечаю я с раздражением.       — Ты же ничего не скрываешь, правда? Мне не нужна ложь, Хеймитч. Если он… Если он мертв, так и скажи. Не нужно выдумывать сказки, — она еле дышит, подозревая меня во лжи, но я спешу успокоить её — для этого я и нужен, так ведь?       — Детка, я никогда не выдумываю сказки. Тебе уже пора привыкнуть к этому, — такой ответ, кажется, устраивает её, и она отворачивается, глядя куда-то прямо перед собой.       Планолет садится на землю, и нам открывают дверь, позволяя выйти. Нас высадили совсем близко, почти напротив дворца, что лишь на мгновение удивляет меня, но потом я вдруг вспоминаю, какие же мы важные персоны, и грустно усмехаюсь этим идиотским мыслям. За нами так и продолжают следовать солдаты, словно мы можем сбежать, и сопровождают нас до главного входа во дворец. Внутри нас встречает Плутарх, наглаженный и наряженный, словно очередной капитолийский маскарад скоро начнётся. Столица, видимо, так на него влияет.       Все здесь неприлично дорогое — начиная от овитых золотыми узорами лепнин под потолками и заканчивая изящной мебелью. А президенту здесь явно было уютно.       — Как же я рад, что вы здесь! Пойдёмте за мной, я покажу ваши комнаты, — непонятно чем восторженный голос Плутарха сбивает с толку, и я лишь качаю головой. — Мы вас ждали! — продолжает он.       — О, правда? — с сарказмом спрашиваю я. — Я польщен, — не сдерживаюсь я, видя, как с лица этого капитолийца стирается эта глупая улыбка.       Китнисс еле дышит, её лицо заметно побледнело и появились красные пятна, словно она сейчас сорвётся, но её руки неизменно обнимают Уиллоу, что никак не вяжется с выражением её лица. Кажется, сама Уиллоу рада не больше Китнисс. Я же просто думаю о том, что скоро все должно кончиться.       Плутарх останавливается и указывает на несколько соседних комнат, говоря, что они наши и мы можем сами выбрать, где останемся. Когда он уходит, я первый двигаюсь с места, открываю ближайшую дверь и наконец остаюсь один. Так легче. Спрятанная за пазухой фляжка давит на грудь, и я мигом достаю её, надеясь хоть немного отвлечься от безумных мыслей. Горло уже давно привыкло ко всем горячительным напиткам, поэтому я не спеша отпиваю глоток за глотком.       Комната, несмотря на свои размеры, давит и кажется переполненной обыкновенной капитолийской роскошью. Противно от того, что нас оставили до казни президента именно в этом месте. И как им в голову-то это пришло? Лучше бы уж сослали в Тренировочный центр, но президентские покои — это слишком. Койн решила, что теперь этот дворец её и назначение ему она может придумать сама, поэтому мы здесь. Она пытается распалить в нас огонь, вывести на эмоции перед голосованием. Она хочет, чтобы мы захотели мстить капитолийцам, которые все это время ни в чем не нуждались, не ограничивали себя и наблюдали за нашими смертями, забавляясь.       Ещё несколько глотков, и становится чуть легче. Зная девчонку, она проголосует за Игры ради Примроуз и матери. Хотя увериться в этом я смогу только на самом голосовании. Сейчас я полагаюсь лишь на своё чутьё. В любом случае я на её стороне. Как бы она ни поступила, я на её стороне. Пит точно проголосует против, в нем я не сомневаюсь, он добр и умеет прощать. Но Китнисс никогда не сможет относиться к капитолийцам как к людям, поэтому её решение может быть любым. Я не сомневаюсь, что она сделает правильный выбор. Но каким он будет — решать только ей.       Снова несколько глотков. Прячу фляжку обратно и покидаю эту тёмную комнату, так ни к чему и не прикоснувшись. Стучусь в соседнюю дверь и, когда не слышу ответа, открываю её, зная, что Китнисс там. Надо же мне убедиться, что она за это время не успела повеситься на люстре или в ванной утопиться. Жива. Сидит в кресле, а на её груди спокойно спит Уиллоу. Омраченный взгляд Китнисс, безмолвно задающий множество вопросов и молящий о свободе, обращён на меня. Когда она снова отворачивается к окну, я оставляю её. Кажется, своим видом я только травлю ей душу.       Мягкие ковры, растянутые по всем коридорам, неприятны, когда ступаешь по ним. Ещё больше противно от этих портретов Сноу с победителями Игр. Чертов садист. Иду вниз и на выход, больше не могу находиться в этом дворце.       — Хеймитч! Ты здесь, — восклицает эта безумная женщина, оказавшаяся позади меня и заставляющая повернуться. — Как ты? Алкоголь ещё не сгубил? — последний вопрос кажется больше утвердительным.       — Как видишь, — отвечаю я, когда она своими тонкими руками вдруг обхватывает меня. — Надеюсь, ты тоже в порядке. Мы практически у тебя дома, — говорю я, и её ногти выпиваются в мои плечи, а на лице появляется гнев — у меня слишком быстро выходит разозлить её.       — Теперь этим не кичатся. Теперь все по-другому, — пытается она меня убедить, и я замечаю, что наряд у неё не такой вызывающий, как раньше, а парик значительно меньше. — Лучше расскажи мне, как там Пит и Китнисс? Я переживаю за них, знаешь ли, — не то упрекая, не то коря меня, произносит Эффи.       — Прежними им, черт возьми, уже никогда не стать, — усмехаюсь я, смотря в глаза хмурой женщины. — Китнисс переживает за Пита больше, чем за саму себя. А что до Пита… Так он пока никого к себе не пускает, — вспоминаю я последний разговор с Питом до нашего с Китнисс вылета в Тринадцатый. — Он хочет до конца убедиться, что он может контролировать себя, прежде чем снова увидится с Китнисс и Уиллоу. Но для этого ему нужно пережить это голосование и ни на кого не накинуться. Пит справится, — женщина кивает меня и обнимает.       — Скоро этому настанет конец… Когда ты успел так напиться? — не закончив свою мысль, вопит она, и я непроизвольно закатываю глаза. — Боже мой, Хеймитч Эбернети! — вскрикивает она, и улыбка расплывается на моем лице.       — Пойду проветрюсь, — спокойно отвечаю я и под продолжающуюся нотацию покидаю Эффи.       На улице оказывается холоднее, чем я думал, а ведь я даже не заметил, как снял кофту и оставил её в той комнате. Поздняя зима заметна здесь, как нигде. Земля и деревья ещё припорошены снегом, а травы не видать. Снова выпиваю, надеясь заглушить боль из-за непривычного переживания за жизнь других. А они мне намного ближе стали за каких-то пару лет! Китнисс, Пит и эта безумная капитолийка — кроме них никто не знает меня так хорошо.       Лишь бы Сноу и его свита поплатились за то, что делали со всеми нами, за то, что всегда были нашими кукловодами. Только бы эта чертовка Альма Койн не стала президентом.