In The Open Sea

      Новый день не предвещает ничего хорошего. Это я понимаю, когда меня рано утром будит Хеймитч и заставляет идти за ним, отказываясь говорить, зачем это нужно. Огромный зал совета постепенно наполняется людьми, и я вместе с ментором неуверенно прохожу внутрь. Мы садимся за круглый стол и ожидаем начала собрания, поглядывая друг на друга так, словно знаем, что сейчас будет. Уиллоу в моих руках явно нервничает, издавая чуть слышные всхлипы, но я мерно покачиваю её, поглаживая по спинке.       — Думаю, все в сборе, можно начать собрание, — объявляет Койн, и все затихают. — Итак, сейчас нам предстоит путём открытого голосования решить один важный вопрос, — Плутарх, сидящий рядом, чуть улыбается, явно предвкушая всеобщую реакцию. — Я предлагаю провести заключительные Голодные Игры, но теперь с участием капитолийских детей, дабы отомстить им за все то, чему были подвержены Дистрикты с Тёмных Времён, — она с наслаждением произносит каждое слово своим холодным голосом, и я смотрю, как в глазах у всех из нас появляется страх.       — Давайте проголосуем! — Плутарх приглаживает свои волосы, внимательно смотрит на каждого из нас, пытаясь распознать эмоции, и прячет самодовольную улыбку.       Я нервно оглядываю всех присутствующих, будто пытаясь найти отражение моих собственных чувств в глазах других людей. И нахожу. Голубые океаны, подернутые дымкой с темными пятнами, смотрят куда-то сквозь меня, словно не замечают и не могут сосредоточиться. По левой стороне его лица тянется уже начавший заживать шрам и заканчивается только там, где начинается ожог, на шее. Он спокойно сидит за столом, но за его спиной стоят охранники на случай, если он сорвётся. Хеймитч обращает внимание на меня и шепчет мне на ухо, что сейчас не время для нашего с Питом воссоединения. «Он не в себе», — все ещё стучит в голове голос ментора.       Хеймитч долго не хотел рассказывать, что было с Питом, чтобы уберечь меня от потрясений. Но, как оказалось, мой Пит сильно пострадал тогда на площади, а до этого ему пришлось пережить пытки. Миротворцы держали его во Втором всего несколько дней, но и этого им было достаточно, чтобы довести его до безумия. Они избивали его, издевались над ним до тех пор, пока он не переставал дышать, а затем возвращали к жизни — в этом им помогал госпиталь Дистрикта-2. Солдаты Тринадцатого даже не искали его, не было ни единой попытки, хотя Койн уверяла меня, что ситуация под контролем и поиски активно ведутся. Она врала, как и многие.       Мне ещё не позволяли говорить с ним или даже увидеть его, потому что, как считает Аврелий, Пит недостаточно пришёл в себя после всего того, что с ним происходило, и он мог причинить мне вред, хотя в этом я сильно сомневаюсь. Теперь же он, сидящий чуть поодаль, смотрит на меня потемневшими глазами и, замечая мой взгляд, тут же отводит свой в сторону, хватаясь за голову руками.       Уиллоу потягивается и зевает, но никак не может заснуть. Ее совершенно тихие всхлипы — сигнал к действию. Но я, потрясённая известием о голосовании, не могу подняться с места и уйти прочь. Я вздрагиваю, когда слышу неожиданный смех Джоанны и ее слова о том, что она готова даже поучаствовать в организации этих Игр, только бы Капитолий заплатил за то, во что превратил ее жизнь. Она цепляется за край стола и вскакивает на ноги, привлекая к себе всеобщее внимание. Я вижу, как на глазах Джоанны появляются слезы, но она продолжает смеяться. Она практически сходит с ума.       Бити поправляет свои очки и внимательно смотрит на всех собравшихся, недоверчиво, удивлённо. Он сводит брови на переносице и твёрдом голосом заявляет о том, что он не поддерживает идею Койн.       — А я согласна с Джоанной. Нам нужны эти Игры, чтобы свести счёты с капитолийцами, которые потешались над нами столько времени, — слышу я грубый голос Энобарии, который оставляет после себя гулкую тишину.       — Зачем вы… так? — испуганно шепчет Энни. — Мы не должны, никто не должен так поступать. Финник бы этого не одобрил. Сколько бы зла мы не держали на Капитолий… — она будто все ещё находится в другом месте, возможно, в том, где есть Финник. — Я против Игр, — заключает она и оглядывается, пытаясь найти в глазах остальных понимание.       — Энни права — мы должны быть лучше. Поэтому я против, — только и может сказать Пит, сжимая своё запястье.       Пронзительный холодный взгляд Койн доходит до Хеймитча, но он лишь качает головой, будто что-то обдумывая и взвешивая все варианты. Он осторожно касается моего плеча, и я слышу его низкий голос.       — Пусть Сойка решает. Я как она, — выдаёт он и тогда я понимаю, что все в зале смотрят только на меня, ожидая решения.       Из-за всеобщего внимания и давления с их стороны я и слова не могу вымолвить. Мой голос должен стать решающим. Я знаю, что месть ничего не решит, но за смерть Примроуз и моей мамы они должны заплатить. «Я должна поступить так», — эта мысль бьется в моей голове.       — Я голосую за Игры. Ради мамы и Прим.       Вижу, как Пит смотрит на меня удивлённо и вздрагивает всем телом, борясь с демонами, которые внезапно его настигли. Я первая покидаю зал совета, надеясь скрыться от всех и вся. Только бы не видеть больше осуждения и не слышать их голоса. Уиллоу плачет в моих руках, словно осознав, что сейчас натворила ее мама.

***

      Кончики моих пальцев касаются дорогих обивок кресел в одной из комнат Президентского дворца. Гневно отдернув руку от бархатной ткани, я прохожу дальше, к окну, не зная, что теперь делать со всем тем, что происходит в жизни.       Буквально несколько дней назад Сноу взяли под стражу, практически сразу, как только мятежникам удалось пробраться во дворец. Президенту было некуда бежать, да и сам он, как рассказывали, никуда не собирался, так и сидел в своём кресле, ожидая своей давно уже уготованной участи. И теперь дворец служит убежищем для повстанцев до тех пор, пока не пройдёт суд над Сноу, а дальше — все дороги открыты.       Когда мои ладони опускаются на мраморный край подоконника, я дрожу от холода, который исходит от него, а затем резко оборачиваюсь, замечая в дверном проёме Эффи, которая предлагает мне немного пройтись перед тем, как отправиться на казнь бывшего президента. И её предложение звучит так же странно и нелепо, как её невообразимый макияж смотрится на её лице. Семенящей походкой она сопровождает меня до выхода из дворца, а затем останавливается на несколько секунд, чтобы обмолвиться парой фраз с Хеймитчем, сидящим на припорошенной снегом лестнице.       Кутаясь в свою лёгкую кофту, я нерешительно иду прямиком к саду, который охраняют несколько вооруженных повстанцев. Они смотрят на меня, как на сумасшедшую, когда я прошу у них разрешения войти внутрь, и отказывают мне, ссылаясь на приказ Койн.       — Нет, нет, пропустите её, — говорит возникшая за моей спиной Пэйлор, но мужчины так и не освобождают мне дорогу, — под мою ответственность, — заверяет их женщина, тёплой ладонью дотрагиваясь до моего плеча.       Стеклянные двери распахиваются передо мной и, как только я захожу, спешно закрываются, не пропуская холод внутрь. Снаружи я и представить не могла, насколько большой этот сад, и весь он пропитан приторным ароматом роз и крови. Пробиваясь сквозь зеленые заросли прямо на меня смотрит раскрытый бутон белых роз, который я осторожно срываю.       — Особый сорт белых роз, без шипов, — слышу я рядом хриплый голос старика, но так ничего и не отвечаю. — Они замечательные, а их чистейший белый цвет может свести с ума, не так ли? — Сноу воодушевлённо осматривает свой сад, а затем касается своей холодной костлявой ладонью моей спины. — Прогуляемся? — не отвечаю, чуть сторонясь бывшего президента, но больше не от страха, а от отвращения. — Не бойтесь меня, теперь я совершенно безопасен, — он глухо смеётся.       — Я не боюсь.       Мы движемся вдоль высоких кустов роз по узкой каменной тропинке. Они великолепны, разных цветов и размеров, они поражают своим видом. Но к запаху привыкнуть невозможно — он настолько сладкий, что у меня чешется горло и нос, но я не подаю виду, лишь поднимаю голову повыше. Неяркий свет солнца проникает сквозь стеклянную крышу, освещая зелень вокруг.       — Конечно, — просто отвечает он и утирает свои губы платком. — Я знал, что ты придёшь ко мне, — его кандалы шумят, когда он пытается потереть запястья. — Прекрасный день для нашего последнего разговора.       Сноу вновь осматривается вокруг, и я слежу за его взглядом, замечая неподалёку мужчину в обычной одежде, но с оружием. Немного позже я вижу женщину, появившуюся из-за кустов и внимательно следящую за нами.       — Потерять в одночасье и мать, и сестру, наверное, невероятно тяжело, — он одаривает меня долгим взглядом. — И как же хваленная Альма Койн допустила публичную бомбежку невинных детей? — протягивает он, явно восхищаясь своими словами.       — Что, простите? — непонимающе спрашиваю я.       — Когда они начали сбрасывать парашюты, я уже был готов объявить о капитуляции. Уже тогда я понимал, что все кончено. Так чего же было ждать? Но они… Они меня удивили!       Не понимаю, о чем говорит Сноу. Я точно помню эмблемы Капитолия на планолетах, так как же это возможно? Сноу же ждёт моей реакции, неотрывно глядя прямо в мои глаза и поглаживая пальцами лепестки роз. «Они меня удивили!» Кто они? Неужели это правда? Койн убила детей и моих близких?       — После их грандиозного шоу на площади перед дворцом, которое, между прочим, было в эфире, от меня отвернулись даже самые близкие. Чувствуется во всем этом и рука нашего славного распорядителя Игр, не так ли? Да и что ещё можно от него ожидать, — он пожимает плечами и снова стирает платком со своих губ капли крови. — Я впечатлён. Но мы все знали, к чему стремится Койн. Она всегда хотела занять мое место. Ведь Тринадцатый поднял восстание, привёл все Дистрикты к Тёмным временам, а затем нещадно бросил их, когда удача уже не была на их стороне.       Я смотрю на него ошеломлённо и не двигаюсь, а Сноу идёт вперёд, но, замечая, что я отстаю, тоже останавливается. Наблюдаю за ним, до последнего не веря в его слова, и нервно сжимаю в ладони бутон.       — Вы лжёте, — кротко отвечаю я, пытаясь осознать, что уже почти поверила в его слова.       — Ну-ну, мисс Эвердин, мы договорились не лгать друг другу.

***

      Теперь, когда я петляю по коридорам дворца, пытаясь спрятаться ото всех, я думаю над словами Сноу и над тем, насколько правдивыми они являются. Конечно, все считают, что бомбы и планолеты принадлежали Капитолию, ведь никто не препятствовал происходящему, никто не обстреливал планолеты. И все попросту привыкли, что Сноу под удар подставляет именно детей, а не взрослых. Ко всему прочему, на планолетах были эмблемы Капитолия, что ясно показывало, кто к этому причастен.       Но так ли оно было? В словах Сноу больше истины, чем в фактах. И осознание этого лишает меня дыхания на несколько секунд, больно отдаваясь где-то в груди. План уничтожения капитолийских детей в знак мести Президенту и двойные бомбы явно указывают на причастность к этому Тринадцатого дистрикта. Я помню, как Гейл и Бити изготавливали подобные бомбы, но это воспоминание слишком смутное. Сноу был практически захвачен, когда это произошло. Это была Койн. И мой друг имеет отношение к этим бомбам.       Залетаю в первую комнату, которая оказывается на пути и закрываюсь там. Забиваюсь в углу, и горькие слезы снова орошают мое лицо. Я буду чувствовать эту боль вечно, а при упоминании моей Примроуз и матери сердце будет сжиматься тисками. Теперь я уже никогда не увижу их, никогда не посоветуюсь с ними, никогда, никогда. Моя мама уже никогда не сможет вернуться в Двенадцатый, а Примроуз уже никогда не станет настоящим врачом. Закусывая губы, я пытаюсь сдержать себя, но ничего не выходит, и я вдруг бросаюсь прочь из этой комнаты, понимая, что нахожусь в покоях уже бывшего президента.       Бегу прочь, пытаясь вспомнить, где находится комната Энни, но это оказывается слишком тяжело. Я плутаю по коридорам, прохожу несколько раз мимо одних и тех же комнат и картин на стенах, не понимая, куда теперь себя деть. Такой меня находит уже подвыпивший Хеймитч, но даже он в состоянии не заблудиться в коридорах дворца, в отличие от меня.       — Где я? Где я? — кричу я, сжимая свою голову, тогда Хеймитч резко хватает меня за плечи и хорошенько встряхивает, приводя в чувства. — Что происходит? — все ещё ничего не понимая, спрашиваю я, смотря в обреченные глаза ментора.       — Идём со мной, — он держит меня, чтобы я не упала и помогает дойти до комнаты, где Энни и Джоанна сидят с моей малышкой. — А теперь послушай меня, — он останавливает меня перед тем, как открыть дверь, и внимательно смотрит мне в глаза, — если ты не начнёшь принимать таблетки, которые тебе выписал Аврелий, то сойдёшь с ума, а Уиллоу ты нужна здоровой, — он вкладывает в мою руку небольшой тюбик с таблетками, и я успеваю заметить на этикетке своё имя и дозы. — Пожалуйста, Китнисс, сделай так, как я говорю, хоть раз, — он сжимает мою руку, в которой я держу таблетки, и берет с меня обещание. Ради Уиллоу.       При нем же я осторожно проглатываю две таблетки, и тогда он пропускает меня в комнату. Энни покачивает малышку в руках, показывая ей что-то в окне, и я вижу удивлённые взгляды у обоих. Знаю, что сейчас Энни под строгим наблюдением доктора Аврелия принимает довольно сильные успокоительные таблетки, но во взгляде её все равно присутствует мутная поволока, поэтому рядом с ней всегда кто-то должен находиться, и сейчас это Джоанна.       После смерти Финника она практически сошла с ума. Мы были в одной палате под наблюдением психиатра после всего произошедшего. После наших потерь. Сначала мы обе выли от боли и просили большую дозу морфлинга, но ничто не помогало, тогда наши приступы стали сильнее. Я помню, как билась головой о стену до тех пор, пока меня не находили медсестры. Энни же все время кричала. Мы стали спокойнее только после появления доктора Аврелия, который проводил с нами весь день. Он не обещал нам ничего хорошего в будущем, не говорил, что теперь в Панеме все изменится, он просто спрашивал, хотим ли мы о чем-нибудь поговорить. И если мы молчали, то он мог запросто уснуть в кресле прямо в нашей палате, а мог наблюдать за нами. А если мы рассказывали ему о своих чувствах, то он внимательно слушал нас и давал советы, как справляться с этим.       — Она, наверное, проголодалась, — шепчу я, боясь потревожить покой, который вдруг окружил меня со всех сторон, и забираю Уиллоу из рук Энни. — Спасибо, — продолжаю я, когда Энни смотрит на меня во все глаза, и киваю ей, ещё раз благодаря, а затем ухожу.       Финник уже никогда не увидит ребёнка Энни. Знал ли он о том, что она беременна? Я не знаю, да и спросить о таком не могу, слишком рано. Лечение Энни только начало приносить успех.       Я захожу в соседнюю комнату и, временно положив Уиллоу на кровать, расстегиваю свою кофту, чтобы освободить грудь. Когда я вновь беру малышку на руки, крохе уже не нужно помогать — она сама обхватывает губами мой сосок, как делала это множество раз до этого. Её крохотные, но уже сильные ручки сжимают мою грудь, а затем тянут меня за прядь волос упавшую вперёд.       Когда Эффи приходит ко мне, чтобы подготовить к казни Сноу, я ещё кормлю Уиллоу, и она терпеливо ждёт, когда я закончу. Уиллоу, глядя на меня своими голубыми кристальными глазами, следит за каждым моим действием. Кладу малышку на середину кровати и накрываю одеяльцем. Для безопасности раскладываю большие подушки со всех сторон и целую дочь в щёчки.       Мой костюм сойки-пересмешницы со времён съёмок пропо в Тринадцатом совершенно не изменился. Эффи вновь помогает мне облачиться в творение Цинны, теперь, я надеюсь, в последний раз. Она крепит мою золотую брошь чуть выше груди и заплетает мне аккуратную косу. Конечно, оставить мое лицо бледным и без грамма косметики она не может, поэтому очерчивает мне тёмными тенями глаза и наносит румяна, пытаясь скрыть синеву моего лица. Подведя меня к зеркалу, она поправляет мой костюм и отряхивает его от невидимой пыли.       — Можно? — настойчивый стук в дверь прекращается, когда в проёме появляется тёмная голова Гейла, а затем и весь он с моим луком и единственной стрелой в колчане.       — Оставлю вас, — спешно говорит Эффи и покидает комнату.       Мы молча глядим друг на друга, вдруг понимая, сколько же времени прошло с тех пор, как все началось. Как будто вся жизнь, которая разделила наши судьбы.       — Ты ни разу не пришёл ко мне, — говорю я, он знает, что речь о моем пребывании в госпитале Тринадцатого. — Я думала, что я хоть что-нибудь значу для тебя, — слишком тихо говорю я, но Гейл читает по губам и виновато опускает глаза.       — Не смог. Да и имею ли я на это право после всего… — задумчиво отвечает он.       — Я была у Сноу. Он сказал, что бомбы принадлежали Тринадцатому, — сразу рассказываю все, что узнала, и внимательно гляжу на него, буквально требуя правды. — Это твои бомбы? Твои и Бити?       — Я не знаю, Китнисс. Теперь это сложно проверить, — он передаёт мне лук и осторожно вешает на мое плечо колчан. — Но ты все равно будешь думать, что это моя вина, — он отходит от меня подальше и смотрит на меня потухшим взглядом. — Я, правда, не представлял, каким образом это все обернется для нас. Мне жаль, Китнисс, — теперь моя очередь опускать глаза в пол, а Гейл тем временем решает коснуться моих волос своей грубой ладонью и осторожно погладить мою голову.       — Что дальше? — шепчу я, подняв свою руку и крепко сжав его напряженное запястье.       — В Двенадцатый я уже не вернусь. Меня ждет военная служба, Плутарх обещал помочь с этим, — отвечает он мне. — Ты не одна, Китнисс, какой бы одинокой и подавленной ты себя сейчас ни чувствовала. Пообещай, что ты постараешься справиться.       — Обещаю, — я делаю шаг назад, чтобы Гейл больше не мог касаться меня. — Удачи, Гейл.       — И тебе, Китнисс, — сказав последние слова, он уходит прочь.       Эффи, стоявшая за дверью все это время, входит, как только Гейл покидает комнату, и, оценивающе взглянув на меня ещё раз, обнимает меня за плечи, желая удачи. Моя малышка вновь остаётся с Джоанной и Энни, но последняя устало сидит в кресле и, кажется, дремлет. Эффи сопровождает меня до выхода из дворца, а затем перед нами и за нами возникают повстанцы во всей боеготовности. Видимо, меня считают опасной, раз организовали такой конвой.       Меня ведут на главную площадь, где и состоится казнь Кориолана Сноу. Толпа сходит с ума, когда видит меня, кричит и пытается подойти ближе, но её сдерживают. Все они ведут себя так, словно это очередное представление. Я заметила Сноу ещё издалека, но рассмотреть его внимательнее у меня получается только сейчас, когда я стою на том месте, откуда должен быть сделан мой последний выстрел, означающий конец старого мира. Я замечаю, как Эффи отводят вправо, к Хеймитчу и Питу, и я остаюсь одна в центре площади, стоящей напротив бывшего президента, привязанного к столбу. Из кармана его пиджака, словно метка для моего будущего выстрела, торчит бутон розы, а из его рта капают густые капли крови прямо на белоснежную рубашку. Он умер бы рано или поздно, но из этого решили сделать целое шоу.       — Жители Панема! Сегодня вы становитесь свидетелями великой победы нашей страны над диктаторским режимом и зверскими условиями жизни, — начинает свою речь Койн, вещающая с балкона. — Наша Сойка сделает этот последний выстрел, чтобы ознаменовать полную победу народа! — толпа ликует, шумит и, кажется, даже хлопает в ладоши, но все это заглушает кровь, шумящая в моих ушах.       Мой лук уже давно заряжен, и остаётся только сделать один выстрел. Но никто даже предположить не мог, насколько этот выстрел изменит всю нашу историю. Я целюсь прямо в бутон белоснежной розы, но в последний момент поднимаю лук вверх и выпускаю стрелу в Альму Койн, которая теперь никогда не сможет стать президентом и провести последние Игры. Выбор сделан. Одна единственная стрела попадает точно в сердце Койн, и она летит вниз с балкона. Шумиха продолжается, и я оказываюсь в плотном кольце из толпы, но меня берут под руки и уводят прочь. Перед тем, как на мою голову надевают холщовый мешок, я в последний раз вижу Пита и шепчу ему лишь одно слово, точнее, одно имя — Уиллоу. Моя смерть была предначертана мне с самого начала, поэтому я не успеваю испугаться, когда игла пронзает мое плечо и я теряю сознание.

***

      Я просыпаюсь в тёмном помещении на удивительно чистом матрасе. Мои волосы мокрые, а я сама одета лишь в халат, под которым скрыто мое влажное голое тело, — меня вымыли. Я распутываю влажные пряди непослушными пальцами и оставляю их распущенными — больше никаких кос. Теперь это всегда будет ассоциироваться с образом символа революции — с сойкой-пересмешницей. Я не символ, больше не символ. Лишь девочка, которая осмелилась убить ещё не успевшую стать президентом Альму Койн.       Наверное, я ещё жива потому, что простой смерти не заслужила. Пытки — вот лучший вариант. А, может быть, они поступят со мной так же, как и с Питом во Втором, будут избивать, издеваться над моим телом, восстанавливать его, а затем снова избивать. Теперь уже неважно, что они со мной сделают, я лишь переживаю за то, что будет с Уиллоу. Я знаю, что Пит позаботится о ней, но я не знаю, как он справится с моей смертью, когда до этого потерял всю свою семью. Как и я теперь.       Я слышу шумные шаги за дверью и знакомые голоса, прежде чем дверь открывается и мне оставляют свернутый клочок бумаги прямо на полу. После долгого бессознательного состояния я не могу приказать себе подняться, но когда у меня это выходит, я тянусь вниз и поднимаю бумажку, внимательно вчитываясь в одно-единственное предложение:       «Я что-нибудь придумаю. Х»       Интересно, как много времени я нахожусь здесь? Почему никто до сих пор не пришёл ко мне? Я думаю над этими вопросами столько времени, что, кажется, проходит вся жизнь. За все это время мне так и не принесли еды или хотя бы воды — наверное, решили, что я сама могу умереть от голода и без всяких изощренных пыток. Больше по коридорам никто не ходит, и я вообще не слышу ни единого звука, словно я здесь одна и о моем существовании вовсе забыли.       Слишком тихо. Оглушающе тихо. Взгляд уже помутнел, и веки с каждым разом открывать все тяжелее. Я до сих пор не могу двигаться, будто все силы из меня выкачали. Я больше не могу спать, только лежу с закрытыми глазами и пытаюсь не свихнуться. Боль в душе усиливается с каждой секундой, сейчас слишком много времени, чтобы постоянно думать о смерти мамы и Прим.       Их больше нет.       После того, как нас привезли во дворец, Хеймитч поведал мне, что Койн насильно вывезла всех врачей в Капитолий на помощь раненым, даже не дала им попрощаться с семьями, просто отдала приказ своим солдатам погрузить их в планолет и отправить в столицу. Никто не сопротивлялся, никто не знал, что это будет их последний раз, когда они помогают другим. Все случилось так, как случилось, и Койн, по словам её главного помощника, Плутарха, совершенно не жалела о случившемся. Ей было все равно, что она отправила невинных людей на погибель, так же, как ей было все равно, что будет с Питом. Её никогда по-настоящему не заботили судьбы людей, поэтому я стреляла в неё. Поэтому она мертва, и я не жалею.       Я с трудом переворачиваюсь на другой бок, кутаясь от холода в единственную вещь, которая у меня есть, — махровый халат. Кости ломит, кожа постоянно покрывается мурашками, а дышать становится все тяжелее. Пальцы рук сводит от бездействия, но я не могу растереть руки, чтобы вернуть им чувствительность, потому что нет сил.       Когда я уже постепенно свыкаюсь со своей участью, дверь в мою камеру открывается. На пороге появляется Хеймитч и, подхватив меня на руки, уносит прочь. Уже лёжа в постели в одной из комнат дворца, я получаю от ментора кашу и горячий чай — совсем чуть-чуть, чтобы мой организм после нескольких дней голодовки смог переварить еду.       — Что с Питом и Уиллоу? — сразу же спрашиваю я, когда допиваю свой чай.       — Они сейчас на прогулке. Все хорошо, — успокаивает меня ментор, и я киваю, ожидая скорейшей встречи с ними.       — Почему я здесь? — хриплым голосом спрашиваю я, а потом кашляю, пытаясь избавиться от неприятных ощущений в глотке. — Я думала, что умру.       — Был суд. Тебя оправдали, — кротко отвечает Хеймитч. — Скажешь потом спасибо Аврелию, это его заслуга. Теперь ты девушка с ментальным расстройством и неустойчивой психикой.       Не могу поверить, что меня отпустили и теперь я смогу увидеть Уиллоу и Пита. Я этого не заслуживаю, не понимаю, почему люди помогают мне.       — Теперь ты под наблюдением доктора Аврелия. Тебе нужно побыть здесь ещё некоторое время, пока этот доктор не разрешит вернуться домой, — немного позже говорит мне Хеймитч, и эта информация расстраивает меня. — Отдыхай, скоро придёт Аврелий. Кстати, советую тебе переодеться, — Хеймитч забирает пустую посуду и оставляет меня одну.       Я нахожу в себе силы принять душ, надеть пижаму и лечь обратно в постель. Мягкая подушка под головой впервые за столько дней помогает расслабиться и заснуть на некоторое время, но сплю я недолго. Как только Пит появляется в комнате, я сразу ощущаю это, и мои глаза распахиваются. Пит стоит у окна и рассказывает что-то Уиллоу, чуть покачивая её на руках.       — Китнисс, — протягивает Пит с таким благоговением и целует меня, тут же оказавшись рядом. — Мы так скучали, — он поглаживает меня по щеке, присев на край кровати, и я замечаю, как Уиллоу тянет свои ручки ко мне. — Хочешь к своей мамочке? — он касается своими губами головки Уиллоу и осторожно передаёт её мне, помогая удержать, потому что сил в моем теле не так много.       — Спасибо, — шепчу я. — Как ты? — касаюсь пальцами его руки, которой он придерживает Уиллоу.       — Ты провела в камере пять дней и спрашиваешь, как я? — смеётся он, поглаживая мои волосы. — Я в порядке, — все же отвечает он, — доктор Аврелий занимается моим душевным здоровьем, так что вспышек гнева у меня уже нет. Наручники и охрана больше не нужны, — он грустно усмехается, упоминая и то, что это было его личное желание — обезопасить остальных от себя — и Аврелий это не одобрял.       — Обними меня, — прошу я, едва сдерживая слезы, накопившиеся за все это время.       Пит сразу выполняет мою просьбу, забравшись на другую сторону кровати. Его сильные тёплые руки вновь сжимают меня в объятиях, а его губы не устают касаться моего лица, собирая скатывающиеся слезы.       — Я их потеряла, их больше нет, — шепчу я, зная, что он все поймёт.       — Я тоже потерял семью, Китнисс. Но мы все ещё есть друг у друга, — успокаивает меня Пит, одной рукой касаясь засыпающей Уиллоу, а другой — обнимая меня. — Теперь ты и Уиллоу — моя семья, — говорит он, и я понимаю, что это действительно так. — Мы пробудем здесь до тех пор, пока тебе не станет лучше, а затем вместе отправимся туда, куда захочешь.       — Домой… Мы вместе поедем домой, — сразу говорю я.       Слезы все равно не заканчиваются, как бы ни пытался Пит утешать меня. Кажется, весь мир перевернулся, а меня раскололи на множество частей и попытались собрать, но части души потерялись. Слишком пусто стало внутри. Перед глазами до сих пор стоят образы Прим и моей мамы, горящие, словно спички, в огне революции.       — Я теперь не знаю, как… как кормить Уиллоу, — признаюсь я, поглаживая малышку по спинке. — Молока стало меньше после всего этого, — это расстраивает меня, я даже не могу ни с кем поговорить об этом. Моя мама точно знала, что делать.       — Когда я остался с ней, то мы с Хеймитчем попробовали давать ей козье молоко. Меня предупредили, что нельзя давать его таким маленьким детям, но выбора не было. К тебе меня не пускали, об этом даже слышать никто не хотел, — оправдывается Пит, явно чувствуя себя виноватым в том, что Уиллоу не могла нормально питаться.       — Все хорошо, ты заботился о ней — это самое главное, — шепчу я, утирая слезы и прижимаясь к Питу.       — По-другому и быть не могло. Отдохни, тебе нужно набраться сил, — советует он мне и забирает уснувшую малышку, чтобы положить её в колыбель, которую, видимо, привезли из Тринадцатого.       Я засыпаю, но спокойный сон обрывается вмиг, как только я вижу снова и снова, как вспыхивают мама и Прим, как за мной гонятся переродки и пытаются убить меня. Моя собственная смерть во сне приносит облегчение, но ненадолго. Переродки хватают меня и тащат, отдаляя меня от реальности, и тогда я кричу. Разрываю глотку, только бы меня кто-нибудь услышал. Я поздно осознаю, что кричу наяву, а не во сне. Но когда это понимаю, то распахиваю глаза и вижу перед собой всполошённого Пита, пытающегося привести меня в чувство.       — Все хорошо, просто сон, — шепчет он мне, крепко обнимая меня и прижимая к себе, — ты в безопасности.       Пит буквально оплетает меня, защищая, и я поддаюсь ему, зная, что с ним мне всегда легче, в его объятиях всегда спокойнее. Он обратно укладывает меня на подушки и продолжает обнимать меня, охраняя мой сон. Я уже не кричу и не мечусь по кровати, лишь прижимаюсь к Питу и, когда вижу кошмар вновь, осознаю, что это просто сон, как бы больно и страшно мне ни было, это просто сон, и если я открою глаза, то увижу, что рядом Пит, а в колыбели чуть поодаль спит наша дочь.       Я открываю глаза от того, что утренний свет из окна падает прямо на мое лицо, и Пит уже хочет задёрнуть шторы, но я ему не позволяю — слишком долго мы были в заточении Тринадцатого, чтобы сейчас отказываться от такой роскоши, как солнечный свет.       Уиллоу просыпается вместе со мной и тут же оказывается в моих руках. Я нерешительно даю ей свою грудь, не зная, будет ли это полезным для неё, ведь я в течении долгих дней не кормила её. Но Уиллоу, кажется, все устраивает, она с радостью причмокивает губками и закрывает глазки от наслаждения. Кажется, её аппетит поумерился, потому что ей, на удивление, хватает того молока, что у меня есть. После кормления я слежу за её самочувствие, но она ведёт себя совершенно обычно, и если плачет, то только потому, что хочет на ручки — она к этому так привыкла.       Мы с Питом завтракаем, сидя в креслах друг напротив друга и наслаждаясь каждым кусочком съеденной еды, и, когда мы переодеваемся, в дверь раздаётся стук. В этот раз к нам приходит Хеймитч не один, а с доктором Аврелием, который сразу оценивает мое самочувствие по внешнему виду.       — Тебе следует больше быть на свежем воздухе, одних открытых окон бывает недостаточно, — советует он и садится в кресло напротив меня, где до этого сидел Пит. — Не оставите нас наедине с Китнисс? — спрашивает он у Пита и Хеймитча.       Пит внимательно смотрит на меня, и я еле заметно киваю ему, мысленно обещая, что все будет в порядке. Я удобнее устраиваюсь в кресле и подсовываю ноги под себя, когда дверь за Хеймитчем и Питом закрывается.       — Можешь описать своё состояние? — Аврелий достаёт из кармана халата небольшой блокнот и ручку и готовится записать все необходимое.       — Я чувствую подавленность. После их смерти… я ещё не знаю, как жить, — признаюсь я, убирая передние пряди волос за уши. — Я даже не знаю, что будет, когда мы вернёмся домой. Там все напоминает о них.       — А почему бы вам не поискать новое место для жизни? Не думаю, что кто-нибудь будет против, — я смотрю на этого мужчину и понимаю, что совершенно не думала о том, чтобы начать новую жизнь в другом месте. Как это возможно?       — Я просто хочу домой, — кратко отвечаю я, и Аврелий мне кивает. — Хуже всего сейчас здесь, в Капитолии. Тут все напоминает об играх и о смерти моих близких, — последние слова я шепчу, сдерживая слезы.       — Ты принимаешь таблетки, которые я тебе выписал? — он оглядывает комнату и замечает ту самую баночку с моим именем, где и хранятся таблетки.       — Пока я была в камере, возможности принимать их не было, но вчера и сегодня — да.       Так и продолжаются наши сеансы ещё несколько дней, пока доктор Аврелий не убеждается, что я уже могу вернуться на родину. Он берет с меня и Пита обещание — звонить ему, если что-то будет беспокоить, и обязательно отвечать на звонки, чтобы он мог проводить дистанционные сеансы терапии.       Снег ещё лежит тонким слоем на земле и деревьях, когда мы покидаем столицу. Я держу Уиллоу, одетую и закутанную в одеяло, в своих руках, а Пит несет сумку с нашими вещами. Хеймитч делает несколько глотков из фляги, пытаясь согреться, и, кажется, ему это удаётся. Пустой планолет без всяких эмблем уже ждёт нас, и мы занимаем свои места.       — Домой, — шепчет мне Пит, крепко держа меня за руку, и я вижу в его голубых глазах светлую надежду на будущее.