2. Глава «Е»
22 февраля 2016 г., 19:32
Год 50-х Голодных Игр
Купер – белая ворона среди жителей Шлака. Её белокурые волосы и глаза цвета рассвета всегда выделяются на фоне толпы. Я же тёмный и вполне соответствую званию «угольщик», но рядом с ней сам становлюсь белой вороной. Она так замечательно поддерживает беседу, что слова сами собой вылезают наружу. С Купер не надо чувствовать себя в чём-то лишённым, с Купер можно просто жить. Одним своим видом она вселяет надежду на лучшее, а когда приходит рассвет и она бежит за мной, чтобы встретить его вместе на Луговине, я думаю, что мне и этого даже не надо, потому что в её глазах утреннее солнце запечатлелось навсегда. Она берёт меня за руку, и я дурею, потому что в пятнадцать лет невозможно быть такой чуткой…***
Год 52-х Голодных Игр
— Это – вагон, — Эффи расхаживает по поезду и объясняет новым его обитателям, что и где расположено. Эффи отчаянно водит руками, когда замечает на зеркале пятнышко, а я фыркаю на эту затею. В Капитолии все, словно они Моники Геллер*, помешаны на идеальной чистоте, так что после очередного заявления Эффи о неряшливом виде трибутов, я разрываюсь громким хохотом и спешу упасть в кресло. — Этот пацан из Шлака. Эта девушка тоже. Они выросли в семье угольщиков. Что ты хочешь услышать от них? — Хеймитч, бедное расположение дома – это ещё не повод себя запускать! Разве родители не учили вас, что нужно умываться перед тем, как садиться за стол? Купер бросает недовольный взгляд на меня, но я пожимаю плечами, потому что теперь мы в одной лодке. В поезде, но от этого только хуже… — Мисс Тринкет, — произносит Купер, как будто всю жизнь прожила в Капитолии. — Мисс Тринкет, я прошу прощения, но мои родители мертвы, и, как Вы понимаете, некому было мне объяснять, как правильно вести себя за столом. Может, Вы это сделаете? Лицо Эффи округляется в мгновение ока. Оно приобретает такой розоватый оттенок, что даже ядовитого цвета помада сливается с ним. Купер улыбается, а я еле как от смеха сдерживаюсь, потому что теперь не понятно, где настоящая Эффи, а где сгусток стыда. — Спрашивать о таком бестактно… — мямлит капитолийка. — Не знаю, что нашло на меня… Прошу прощения. Впредь я буду осмотрительней. И я разрываюсь от хохота. Бедная Мисс Тринкет подрывается с места, и через минуту уже можно услышать, как за стеной раздаётся отчаянный всхлип, а затем включается струйка воды. — Пир во время чумы? — Купер кивает на стол. — Вроде того, — машу неоднозначно рукой. Парадокс, но перед смертью хочется ржать. И жрать тоже, поэтому я наливаю вина и накладываю в тарелку мясо. — Прелесть этого поезда заключается в том, — проделываю ту же работу с тарелкой и кружкой Купер, — что ты можешь есть всё что угодно и в безграничных количествах, а потом, — я подливаю сока пацану, потому что он сидит тише воды, ниже травы, — тебя выпускают на арену, будто свинью на убой. — Бьюсь об заклад, что потом из тел пирожки с человечиной делают. — Моя мама пирожки готовит, — подаёт голос пацан. Слегка с набитым ртом, он напоминает мне Клема, и хорошее, насколько это возможно, настроение улетучивается в миг. — Не с человечиной, правда, а с имбирём, но готовит. — А кто твоя мама? — спрашивает Купер ласково. И в этом мы с ней не похожи. Я не могу с сарказма и иронии переключиться сразу на нежность. Пусть даже и по отношению к ребёнку, но всё равно не могу. Слышал бы меня сейчас папа. Я бы точно получил оплеух… — Повитуха, — отвечает он бодро. — А папа – шахтёр. — У тебя замечательные родители, Альберт, — улыбается Купер. — Только я не увижу их больше... — Брось, Ал... Тебя ведь можно так называть? Ал, в этом году у нас превосходный ментор. Может, ты победишь под его руководством? «Как же, – хмыкаю, – так уж и превосходный. Купер определённо слишком добра ко мне». Но мальчик не отвечает. Он откладывает в сторону вилку и поворачивается на окно, смотрит, как пейзаж Двенадцатого сменяется пейзажем Одиннадцатого, и так грустно вздыхает, что даже мне становится не по себе. Я вглядываюсь в лицо Купер и замечаю тревогу в глазах. — Хеймитч, — она шепчет, — ты ведь не думаешь?.. — рисует линию на запястье. Я машу головой. Потом, когда мы въезжаем в тоннель, представляю, как этот самый пацан ножом вырисовывает чёрточку, а из неё льётся кровь и попадает на капитолийский ковёр. Определённо, эта картина ужасна. Поэтому, как только в поезде свет появляется, я пожимаю плечами и киваю на пацана. — Я постараюсь за ним присмотреть, — вру. Естественно, превыше всего сейчас Купер, а мальчик и сам за себя постоит. Пока мы в Капитолии, по крайней мере, находимся. На арене, думаю, шансы у него не велики. — Хеймитч, — Купер продолжает не громко, — знаешь... — Если ты поговорить хочешь, солнышко, то лучше не в поезде. Тут миллионы жучков, и каждое слово записывается. Девушка вздыхает. Она откидывается на спинку стула и возобновляет движения вилкой – смачно ковыряет свинину зубцами, а я представляю тут же, как она трезубцем, например, расковыривает чей-нибудь глаз. Что ж… Раз голову посетила странная мысль, то самое время взяться за дело! Обоих я спасти не сумею, да даже одного из них не сумею, но попытаться всё-таки стоит. О чём там беседуют нормальные менторы, когда из трибутов информацию тянут? О навыках? Наверное. Не представляю, как это делать – что спрашивать, о чём говорить, – но, вспоминая прошлую поездку на поезде, делать это придётся. Тогда я только молчал, и трибуты мои, ступив на перрон, даже не осведомлены были, что к ним подойдут журналисты. Паршивые воспоминания, если честно. Я тогда сопляком был. Неспособным таким сопляком, который в депрессию впал и не пожелал из неё выйти даже тогда, когда объявили оценки... В правилах чётко указано: «Любимчиков быть не должно». И это хорошее правило, но... Если один из трибутов твоя бывшая девушка, можно ли нарушить его и не поплатиться жизнью за это? Я вдыхаю поглубже. Понимаю, что от волнения меня ничего не спасёт, поэтому произношу первое, что вертится на языке: — Вы умеете... Э-э... Что-нибудь делать? Эффи заходит в вагон. — Ты вовремя, — облегчённо вздыхаю. У неё получилось скрыть под очередным слоем пудры стыд, но я радуюсь её приходу, потому что теперь не одному придётся вести дурацкий расспрос. Хоть какая-то польза от капитолийки. — Я тут у ребят спрашиваю, какими навыками они обладают. — О, прекрасно! — Эффи хлопает в ладоши. — По расписанию как раз время допроса! Купер не понимает, да и я, собственно, тоже, но сдерживаюсь от смеха и не привожу капитолийку в уныние. — Я умею пирожки с щавелем печь, — заявляет пацан. — Это очень мило, Альберт, но, боюсь, это немного не то, чего требуется на Играх. — Ну, почему, — вмешиваюсь в заявление Эффи. — Если пацан, — по имени так и не могу его называть, потому что с всё тем же набитым ртом он напоминает мне Клема, — сумеет раздобыть огонь и поджарить белку, к примеру, он сможет выжить, пока его… — Не настигнут союзники, — Купер впечатывает мою ногу в пол. Больно! — Именно, — киваю. — Пока не настигнут союзники. Гляжу на Купер обидчиво, а потом слышу: — Это всё хорошо, но белку где взять? В воображении? — пацан рисует над головой облачка. Твою мать... Клем так же делал! Когда мама не могла объяснить ему, откуда дети берутся, он всегда рисовал абракадабру над головой и говорил, что они с неба сваливаются. И я до последнего думал, что пусть оно и было бы так, тогда привязанностей родителей к ним было бы меньше. А что? Идёшь себе спокойно, а тут счастье привалило! И как правильно выражался папа на это, можешь делать с ним всё, что хочешь! Я бы своих детей к Играм готовил, а не придумывал, как порадовать юного сорванца сладкой конфетой или пирожком с имбирём… Парень, ну что ты творишь? Надо перевести тему разговора. — А ты, Купер, — с усилием поворачиваюсь к девушке, потому что пристальный взгляд пацана так и сверлит меня за недосказанную мысль, — какими навыками обладаешь ты? — глупо спрашивать о таком, ведь я знаю её способности, но я же ментор теперь, и в мои обязанности входят дотошные расспросы. В правилах, по крайней мере, указано так. Купер сгибает и разгибает пальцы, берёт платок со стола и делает из него красивого лебедя. Другого я и не ждал... — Элиас, это превосходно! — Эффи в восторге. — Ты же сможешь орудовать верёвкой, метать ножи, лазать по деревьям. Да с такими пальцами ты сможешь делать всё что угодно и сможешь победить! Я знала, что эта поездка будет особенной! Пацан покидает вагон, а Купер, думаю, дико жалеет, что я проболтался ей о жучках... Поезд подъезжает к Капитолию. Как и пару часов назад знакомый пейзаж врезается в глаза, но я не испытываю той радости, что есть у меня при виде гор Двенадцатого. Пейзаж Капитолия – это сплошной цирк, статус которого подтверждается клоунами. Правда, они зовут себя капитолийцами – людьми – но я сильно сомневаюсь в этом. Наверняка кто-нибудь из них – двинутый – придумал Голодные Игры, а потом распространил правила на жителей Дистриктов и Капитолий оставил нетронутым. Бьюсь об заклад, который, кстати, у меня пожизненно богатый, этот мужик с перьями вместо башки тупо поглумился над всеми, а затем эти глумления приглянулись другим. Иначе тупость со смертью детей я назвать не могу. Эффи переодевает ребят (в чём я благодарен ей, потому что одежда, и правда, не отличается особым лоском, а в Капитолии это не любят) и сооружает на головах подобие причёсок. По мнению капитолийки, с первого взгляда должно быть понятно, что трибуты Двенадцатого безупречны во всём! Казаться серыми мышками или, как в нашем случае, угольными малышами – не тот случай. И это я про пацана сейчас говорю, потому что Купер не выглядит на свои семнадцать. С её выступающими формами можно давно сойти за двадцатилетнею и попросту не явиться на Жатву, сославшись на неверную запись в метриках при рождении. Но Купер не делает этого – бабушка рассказала однажды, что какую-то девочку на Площади выпороли, а потом во всеуслышание объявили, что она солгала. Про возраст всё тот же. Что ей не семнадцать, а все двадцать два. Ну, и зачем, спрашивается? Мы высаживаемся на перроне. Первым делом я хватаю Купер за руку и веду её к капитолийцам – надо возможность ей обеспечить засветиться перед телекамерами. Я подвожу её к самому центру, где должны скопиться все журналисты, и советую расстегнуть несколько пуговичек на новом костюме. В её же интересах быть обворожительней всех. А, может, мне капитолийский воздух в нос ударяет, и теперь я как старый развратник, который любит разглядывать молоденьких девушек. Бред... Сойти с ума на этих Играх мне обеспечено. — Я не буду этого делать! — Купер шипит мне в лицо. — Солнышко, тогда это сделаю я. Не представляю, чувствует она или нет, как дрожат мои пальцы, но я проделываю нехитрые манипуляции с пуговицами и кладу их в карман. — Я предполагал, что ты выросла, но не думал, что настолько. Первые спонсоры нам обеспечены, Купер, — подмигиваю, и нас сразу окружает толпа телевизионщиков. Я отхожу на второй план. Купер пытается продвинуться к Эффи, которая рукой машет нам на перроне, но журналистам удаётся задать пару вопросов, отчего моя девушка… бывшая девушка выдаёт: — На Играх увидите больше. Молодчинка! Я хватаю её за руку и витиеватыми путями увожу с перрона прочь. Она, как я и предполагал, крепко держит меня за запястье, и я понимаю, что костяшки пальцев начинают белеть. Совсем как тогда, как в тот раз, когда мы вместе стояли на Жатве. — Маленький таракан, — ругается она тихо, — старый развратник, малолетний… — Мне восемнадцать. — Великовозрастный пердун! — заключает она вместо «малолетнего кого-то» и так сильно выворачивает руку, что искры из глаз летят. И система хорошего настроения рушится напрочь. — Послушай, — резко останавливаю её , — я не желаю тебе зла. Если говорю что-то делать, делай это, пожалуйста. А не упрямься, как та самая коза. У Купер была коза в детстве. Белая такая, с бородкой. Она держала её в качестве подружки и периодически бодалась мозгами: если коза не желала идти, Купер привязывала её к фонарному столбу и на Луговину сбегала. Тогда коза вопить начинала, голосить, словно её резали, и сердце Купер не выдерживало – она отвязывала козу и уже вместе с ней бежала на Луговину. Смысла в этой процедуре, конечно же, не было, но Купер так развлекалась – я наблюдал за ней в эти минуты. — Но коза хоть прощения просила, — заканчиваю мысль, — а ты – нет. Я передаю её на руки Эффи, а сам отправляюсь в Тренировочный центр.***
Год 50-х Голодных Игр
Смердит. Смердит так, что кишки выворачивает. Я смотрю на убитого Ала и понимаю, что это конец. Прикрываю его веки рукой и убираюсь прочь. Назад. В дебри! Туда, куда посылал меня Стивен, когда припечатывал к дереву. Тогда я ему надавал. Прямо в морду, прямо в глаз заехал! А когда налетели стаи ос-убийц, сбежал и оставил побитого Стивена умирать. Я бежал так, чтобы дух до коликов захватало, чтобы не слышать его дикий рёв, чтобы добежать до Ала и сказать, что всё кончено, но по прибытии я натолкнулся на смерть. Ала убили. И в этой смерти виноват я.***
Год 52-х Голодных Игр
Просыпаюсь. Я и не спал, собственно, а дремал. Но и сквозь дрёму видел, как мимолётного союзника на Играх лишили всякой возможности помочь мне. Этот Ал – дистриктчанин из Четвёртого – ловко управлялся с сетью, так что ловушек для остальных мы успели понаставить не мало. Двое трибутов – из Десятого и Пятого – попались в них и уже через пару часов были съедены обезьянами. Я предлагал поставить Алу ещё сетей, но он отказался. Тогда я решил сходить на разведку, узнать, выжил ли Стивен в третьей ловушке, но… Всё закончилось не так, как я хотел, чтобы закончилось. И перочинный нож… пришёлся как нельзя кстати. Нож… Об этом лучше тоже не вспоминать. Я открываю глаза и залезаю под душ. Холодный, ничего особенного, только с тем исключением, что Ал его больше не примет. Спокойствие. Только спокойствие и никаких дурных мыслей. Вспомни, Хеймитч, ещё пару часов назад ты был навеселе, а сейчас подыхаешь, как та самая кишка, которую тебе вырезали после Игр. Я смотрю на свои шрамы и диву даюсь, как после такого вообще можно жить. Да из меня лишний метр шматка вытащили, а потом безбожно удалили, сославшись на то, что кусочек кишки был вовсе не нужен. Врачи объяснили, что этот кусочек был настолько поражён, что оставь они его внутри, больше, чем ещё час, я бы ни за что не прожил, так что они действовали лишь во благо пациенту, то есть мне. Себе во благо они действовали, а не мне, потому что я бы лучше подох. Холодные капли стихают, и я одеваюсь в сухую одежду. Кто-то позаботился о том, чтобы при выходе из душа на стульчике висел чистый смокинг. Я одеваюсь в него и ещё раз поражаюсь тому, как капитолийские стилисты умеют тютелька в тютельку сшить одежду для людей. Ведь я – человек, а они – нет. Наш поезд приехал раньше обычного. В том и позапрошлом году мы приезжали в день Парада, но сегодня машинист домчал нас за полдня, поэтому Эффи организовала общий ужин с трибутами и стилистом. Наверное, это неплохая затея, потому что появляется больше возможностей победить – на одну ночь подготовки дольше – и заранее познакомиться с ещё одним чудиком, вроде Эффи, который будет шить наряды трибутам. В общем зале горит свет, и я вхожу туда. Эффи успела переодеться, так что один накрахмаленный парик сменился другим париком – розового цвета и ещё большим по объёму, чем прежде. Я хмыкаю. В этой одежде для головы она напоминает мне брюкву, только кислотного цвета, и воспоминания о моей потерянной кишке тут же улетучиваются. А капитолийцы умеют развеселить народ! Я сажусь за стол и беру в руки вилку. Тянусь за бокалом и замечаю её. Эффи? Чушь! Купер! Мою маленькую Купер, которая в пятнадцать лет позвала меня гулять на Луговину. Теперь, если бы она предложила то же самое сейчас – встретить вместе рассвет – я бы согласился незамедлительно, потому что она сияет. Не от блеска лоснящейся ткани, а от собственных глаз. Они искрятся в лучах заходящего солнца и предвещают новый рассвет – надежду, которой мне так не хватает и которой ей так не хватает сейчас. Она пододвигает тарелку и смотрит на меня с недоумением, мол, что с тобой? Я сглатываю и наливаю больше, чем надо – настолько больше, что вино льётся через край. — Хеймитч! — Эффи шипит. — Мало того, что ты опоздал, так ещё и вино разливаешь! Эта скатерть уйму денег стоит, капитолийских денег! А ты её портишь. — Прости, принцесса. Кажется, я отвлёкся… — На себя бы лучше отвлёкся, чем на не пойми что, — Эффи подзывает официанта, и он тут же застилает скатерть салфеткой. — А я смотрю, вы неплохо поработали, — киваю на Купер. — Сколько времени ушло, чтобы превратить её в человека? — язвлю, да, потому что это лучше, чем влюбляться в девушку снова, когда на носу Голодные Игры с её участием в главной роли. — Не больше, чем на Альберта, — заявляет Эффи. — На самом деле, побольше будет, — стилист улыбается, — потому что она девочка, — он протягивает руку, и я замечаю его синий костюм. — Тэтиус**. — Хеймитч, — пожимаю ладонь. — О, можешь не представляться. Победителя Квартальной Бойни я знаю в лицо. Морщусь. Уж не о такой славе я мечтал целую жизнь. — Скажите, — подаёт голос Купер, — а вы перед каждым предложением «О!» вставляете, или это случайно выходит? Я прыскаю от её наблюдательности. Тэтиус улыбается. — Между прочим, это неприлично! — заводится Эффи. — Спрашивать людей об их акценте. Мы же не указываем вам, что вы говорите, будто вам рот мылом набили, и не… — Ну, о семье же бестактные вопросы Вы задаёте. — Я извинилась… — капитолийка краснеет. — Я пообещала, что больше не повторю подобного. — Принцесса, не беспокойся, — улыбаюсь: не то чтобы я хочу её успокоить, но лишних нервов от Эффи лучше не получать. Завтра тяжёлый день предстоит, и они, нервы, ещё пригодятся, — у Купер характер такой. — Так вы знакомы? — Тэтиус наливает вина. — Ты и Элиас, — машет вилкой с меня на Купер, а девушка фыркает – она ненавидит, когда её называют по имени. — Были когда-то, — она выдаёт. — В прошлой жизни, наверное. И это чертовски верные слова! — Я просто к тому, — Тэтиус пожимает плечами, — что на Играх это может пригодиться. Если ты, Хеймитч, заешь об Элиас немного больше, чем мы, то сможешь понатаскать её лучше, а это уже прямой путь к победе. — Эй! — паренёк подаёт голос. — А меня тут уже нет? Я тоже, между прочим, выжить хочу. И я вздыхаю. Лучше ему просто помалкивать… — Клем, — вырывается у меня, и кровь стынет в жилах. «Ты не ведёшь своего брата на смерть!» — То есть… Альберт. — Купер теряет весь боевой настрой. — Альберт… — повторяю я, но перед глазами лишь Клем. — Чёрт возьми, парень! — зажмуриваюсь и сдерживаю грубый порыв. — Ты просто… — Всё в порядке, Хеймитч? — Купер на меня обеспокоено смотрит. Пф-ф-ф… — Да, — выдыхаю. — Я в полном порядке. Повисает неловкая пауза, и я вижу, как Эффи держится руками за скатерть. Её глаза наполняются непониманием, а затем она произносит: — Клем — твой брат? — И это ещё один неверный вопрос за вечер, принцесса, — Купер передразнивает меня в последнем слове. — Чтобы ты знала… — Меня зовут Альберт, — пацан смотрит в глаза. — Просто Альберт и никак больше, — он поднимается с места, и я вижу, как плечи его тяжело опускаются… Ужин заканчивается. Мы не говорим о семьях, не упоминаем родителей, не вспоминаем про жизни в Двенадцатом, мы просто молчим, пока Эффи травит байки с Тэтиусом и, кажется, немного флиртует с ним? Наш новый стилист, наш первый стилист, если быть точней, потому что в прошлом году мне приходилось справляться с трибутами самому, весьма недурно выглядит. Даже по моим меркам! А я, как вы помните, капитолийцев на дух не переношу, но этот парень… Из красок на лице у него лишь тени, а бровь проколота незамысловатым пирснигом. Даже его синий костюм не кажется мне необычным, и, сравнивая его с Эффи, я с полной уверенностью могу заявить, что один из его родителей какой-нибудь дистриктчанин – уж больно свободно он держится от всяких манер. Нет, безусловно, воспитание в нём присутствует, но не такое гипертрофированное, как у молодой Эффи Тринкет. — Гонг! — смеётся она. — Вы тоже его слышите? Это моё расписание говорит, что пора закругляться. Завтра предстоит важный-преважный день, так что прошу разойтись всех по комнатам и не высовываться оттуда до утра. Завтра, — она обводит всех взглядом, всех двоих (Тэтиус и я не входим в число тех, кого можно им удостоить), — на двери своей комнаты вы увидите расписание, которое придётся неукоснительно соблюдать. Иначе ничего не успеете! — как малышам она грозит пальчиком. — Что ж! — хватается за парик, а потом я слышу, как она бормочет под нос: — Я слишком много выпила… — А потом уже громче: — До скорой встречи! Тэтиус покидает комнату, а за ним встаёт и Купер. Она многозначительно смотрит на меня, и я вызываюсь её проводить. — Только не задерживайся, Хеймитч, — просит Эффи, — нам ещё поговорить надо. Ничего ей не ответив, я вывожу Купер из зала.***
— И часто бывает такое? Мы сидим с Купер в одном из коридоров, ведущих в общий зал. Она глядит на городской пейзаж сквозь окно, я же тупо смотрю на неё. Как её чистые волосы, отмытые от угольной пыли, которая, как мне казалось, не отмоется никогда, играют светлыми бликами, отражая блеск огней ярких вспышек. Я смотрю, как маленький носик вдыхает и выдыхает ароматы, а потом перевожу взгляд на грудную клетку и замечаю, как где-то внутри ещё бьётся сердечко. — Сожми кулачок, — прошу я негромко. — Зачем? — Просто сожми. Она повинуется, а я улыбаюсь. Вот именно такое сердечко бьётся сейчас под одеждами Капитолия, и я не в силах сдержаться, чтоб не сжать её кулачок своим. Да, она, несомненно, тёплая. Горячая даже. И от этого только больней. Я знаю, что за год моего отсутствия она успела меня разлюбить, но по нашей договорённости этого не должно было случиться. Я обещал ей, что вернусь после её восемнадцатилетия, и я почти исполнил свой долг – ещё бы год, и мы бы попробовали, но Жатва… Судьба будто специально над нами посмеялась. Но сердце Купер бьётся. Оно бьётся в такт, в унисон с моим, и это приносит надежду, но в то же время и больше травмирует… — Так ты не ответил, — повторяет она. — Часто у тебя бывают подобные вспышки? — Ты про Клема? — отпускаю её. — Вполне, — пожимаю плечами, — как только что-нибудь напомнит о нём. — Значит, в Альберте ты видишь брата. А между строк я читаю: «Маленького мальчика, который вот-вот умрёт, потому что ты не спасёшь его». — А что я могу сделать? — как бы сам себе отвечаю. — Постараться не думать о Клеме. — Очень смешно, — ворчу. — Особенно, когда этот тихоня лупит свинину так, словно в жизни мяса не видел, а потом разговаривает с набитым ртом и рисует облачка над головой. Конечно, он совсем не похож на моего брата, которого я так отчаянно пытаюсь забыть, но который изо дня в день появляется в мыслях, хоть я и просил мать не рожать. Ты разве не думаешь?.. — Эй, — Купер кладёт пальчик на мои губы. — Мы думаем об умерших ровно столько, сколько считаем себя виноватыми перед ними. И это нормально. Но. Если ты позволишь страху проникнуть и дальше в сознание, то он плавно перетечёт в бессознательное и поработит тебя, как Сноу весь Панем, — её рассвет заглядывает в меня. — Постарайся абстрагироваться, Хеймитч. Постарайся не думать о нём, Хеймитч. Альберт славный мальчик, хоть и тихоня. Думай лучше о нём. — Это слишком больно, чтобы быть правдой… — шепчу еле слышно и возвращаю её руку на место – ровно туда, откуда она и пришла – с её круглых колен. — Между прочим, — она смахивает слезинку и продолжает бодрым тоном, — у тебя щетина на лице. Два года назад я не замечала её. В мужики заделался, Победитель? — Купер хитро подмигивает, а потом я смеюсь. Из её уст «Победитель» звучит не так уж обидно. — Ну, я же раньше малолетним кем-то там был, а сейчас старый пердун, так что могу и щетиной обзавестись, — я гордо выпрямляюсь, а она смеётся в ответ. И я готов поспорить сам с собой, что отдам всё на свете, лишь бы услышать этот искренний смех ещё раз…***
Год 50-х Голодных Игр
— Хеймитч! Хеймитч, пойдём! — С ума сошла? Сегодня же Жатва! — К чёрту Жатву! Смотри, какой рассвет красивый! Купер хватает меня за руку и быстрым шагом тащит из дома. Её золотистые волосы развеваются по ветру, и я утопаю в их аромате. Она такая светлая! Словно тёплый лучик, который ни с того ни с сего удостоил угольщика вниманием, ведь в шахте всегда темно. Я крепко сжимаю её ладонь и не смею даже пикнуть, когда она бранит Жатву на чём свет стоит. Она говорит так громко, что мне кажется, ещё на полтона выше, и нас услышат абсолютно все – все, кто находится сейчас в округе и наблюдает, как двое обезумевших детей несутся стремглав на Луговину. А там так тепло. Утреннее солнце ещё не успело окончательно взойти, поэтому на горизонте маячит рассвет, а вместе с ним и глаза Купер сияют от счастья. Она глядит, как жёлтый диск потихоньку выползает из-за озера, а потом так крепко цепляется за мои пальцы, что хруст их разносится по всему лесу. — Прости, — шепчет она тихо, — но это прекрасно… Я вижу, как её губы еле шевелятся при этих словах, потому что первые лучи солнца заставляют её улыбнуться. Купер видит, как светлые блики ложатся на водную гладь, а я опять могу смотреть лишь на неё. Она так прекрасна! В свете восходящего солнца её глаза ещё больше излучают тепло, и мне кажется, что если закрыть их, весь мир в одночасье рухнет! Что если сегодня её вытянут на Жатве, то этому миру больше не быть. Что если вытянут меня, то этого мира не существовало и вовсе… Поэтому как только она начинает смеяться оттого, что лёгкий ветерок пушит её волосы, я целую её и обещаю вернуться живым. — Глупости говоришь, — шепчет она, но я слышу, как её голос дрожит. — На Жатве тебя не выберут. — Давай заключим договор? — я пытаюсь избавиться от дурных мыслей, что её могут забрать у меня, поэтому говорю первое, что приходит на ум – для того, чтобы не чувствовать того беспокойства, что передаётся в меня через её рукопожатие и прячется на её лице под маской вселенского счастья. — Какой? — глаза Купер напуганы. — Пока… — я вздыхаю. — Пока нам не исполнится восемнадцать, мы не будем… — облизываю губы. — Мы не будем… — никогда не чувствовал себя паршивей. — Мы не будем встречаться, — и словно музыка по округе, кровь рвется к ушам и заставляет паниковать, потому что я только что признал неизбежное – мне нравится эта девчонка, и если бы не Игры, я бы отдал всё, чтобы не говорить это сейчас. Интересно, первая влюблённость всегда так тяжело протекает, если влюбляешься до восемнадцати лет? До последней Жатвы, точней, ведь после неё можно хоть на ушах стоять. — Хеймитч? — её пальцы готовы сломать мою руку. — Просто ответь. Понимаю, она сочла это за признание, ведь это и было признанием, по крайней мере, для меня. — Хеймитч, мне пятнадцать. Ты думаешь, я готова принять такое важное решение за минуту? А если ты мне разонравишься? А я пожалею тебя и не скажу, что полюбила другого? А потом, когда моя последняя Жатва пройдёт и ты будешь дожидаться меня, я тебе откажу. Что будет тогда? И мне становится весело. Я смеюсь, словно завтра Рождество, и отчаянно машу головой. Вот олень же! Кретин! Как я мог вообще предложить ей такое? Заключить несуществующий договор, чтобы иметь палочку-выручалочку на случай Игр. Ту палочку, за которую буду удерживаться, чтобы вернуться живым, а не телом в гробике. Глупо! Смешно! Ха! — Ты не обязана идти на такие жертвы, — перебираю прядку её волос. — Твоё сердце не железное. И я понимаю это. Но мне нравится, что ты научилась читать между строк. — Хеймитч, — она обнимает меня, — мне так жаль! Я такая эгоистка… — Просто забудь, — улыбаюсь. — Тебе всего лишь пятнадцать. В конце концов, никого ведь не выбрали? Она продолжает обнимать меня, а я чувствую, как воздух меняется. Вместо тёплого дуновения свежести ветер приносит жару, и маленький кусочек отчаяния поселяется в сердце… Каждый справляется со стрессом, как может: Купер отрицает всё, я же ржу. Вместо того чтобы сохранять спокойствие, мы ищем спасательный круг и необязательно находим спасение… Жатва – это та самая рулетка, которой подростки меряют жизнь. И в двенадцать кажется, что жизнь эта длинная, а в восемнадцать – полная слёз и обид. Ненужных жертв, скорее, потому что твоего друга могут забрать. От этого не день рождения становится главным праздником в Двенадцатом, а вечер после Жатвы. Потому что пока ты не слышишь собственного имени, ты имеешь полное право прожить ещё один год в спокойствии…***
Год 52-х Голодных Игр
Эффи сидит в общем зале и дожидается меня. Официанты уже успели разнести тарелки на кухню, и теперь большой стол выглядит совершенно пустым. В том году он, правда, был примерно таким же, потому что навыков общения с людьми у меня не было. Их и сейчас нет, но, по крайней мере, я не испытываю желания блевануть посреди сцены и не показать всем, как это тяжело – вести ни в чём неповинных детей на смерть. Да, мне определённо лучше по сравнению с тем годом, но не настолько лучше, чтобы считать Голодные Игры добром. — Как наши трибуты? — спрашивает Эффи. — Напуганы. — Превосходно! Я плюхаюсь на стул от услышанного, а Эффи продолжает вещать: — Если они напуганы, значит, будут действовать изо всех сил. Когда людям всё равно, они просто умирают и не желают бороться. — Принцесса, — я хмыкаю, — откуда такие философские мысли? Алкоголь в голову ударил? Эффи смеётся: — Немного, но я в любом случае в предвкушении завтрашнего дня! Ты уже видел своё расписание? Я молчу. На лице Эффи неприкрытой улыбкой читается восторг. Она вся сияет в ожидании Игр. Даже парик, и тот словно оживает и помогает капитолийке думать. Я смотрю, как она с энтузиазмом описывает свои планы на день и с точностью до минуты говорит, что и как мне нужно будет делать. Я особо не вслушиваюсь в её бредни, потому что с утра увижу всё то же на бумажке. Я тупо смотрю на её причудливое платье и продумываю ход дальнейших действий: «Если я хочу, чтобы Купер выжила, мне надо её понатаскать. Сделать это будет просто, потому что я помню, как она управлялась с салфеткой в поезде и с моими пальцами на Жатве. В Тренировочном центре я попрошу её… Нет, не так. Заставлю, чтобы всё свободное время она тратила на подготовку, а потом…» — Ты где Тэтиуса нашла? — я перебиваю пламенный монолог Эффи. Если она не полная дурочка, то может мне пригодиться. — Что, прости? — она замирает на полуслове и уже не кажется такой воодушевлённой. Конечно! Я же прервал поток её мыслей, а это значит, что моя фамилия автоматически попала в чёрный список и загорелась там синем пламенем. Готов поспорить, что список у неё длинный. — Где ты нашла паренька в синем костюме? — решаю поиздеваться над ней. А что? Ей можно общаться с трибутами, как с детьми малыми, а мне с ней нельзя? — Он ещё стилистом работает: Купер переодел, Альберта приукрасил, на парад пообещал туалеты придумать… — Я с первого раза поняла, о ком ты, — фыркает Эффи. — Не надо считать меня умалишённой. — Боже упаси, принцесса! — приподнимаю руки в спасательном жесте, а про себя тихо смеюсь. — Всего лишь хотел уточнить. Вдруг в Капитолии полно таких Тэтиусов? Я же не разбираюсь во всём этом мире искусства, — воздушные кавычки приходятся как нельзя кстати к последнему слову. — Тебе действительно интересно? — вижу лучик надежды в её глазах. — Было бы наоборот, даже не спрашивал бы. — Я устроила кастинг, — Эффи кивает. — Пригласила всех перспективных стилистов и попросила соорудить для меня платье. Ты бы видел, как они напряглись! Особенно, когда я сообщила им, что ищу лучшего для работы на Играх. Я выбирала тщательно, но прекрасней всех справился Тэтиус. Хоть он и сам выглядит, как дистриктчанин, я согласилась его взять. У парнишки талант! Кстати, это в его платье я сейчас сижу. Не скажу, что мне нравится творение новоиспечённого помощника Эффи, но ход её мыслей мне нравится. Оказывается, она умеет выбирать не из-за красивых мордашек. Это можно использовать в деле. — А как хорошо ты знаешь остальных менторов? Знакома хоть с кем-нибудь из них? — Если ты намекаешь на то, проводила ли я кастинг, мысленно, конечно, среди вас, то нет. С менторами я не знакома, но видела Игры каждого, кто сейчас при делах, поэтому с уверенностью могу сказать: ты – лучший, кого я видела во время Игр. С чего столько чести, я не понимаю, но принимаю за чистую правду. Как я успел заметить, капитолийка не любит врать. Если она чувствует что-то, то это что-то тут же оказывается на её языке. — А если говорить про спонсоров? Среди них тоже можно кастинг устроить? — Боже упаси, нет! Ты хоть видел, сколько их? Тьма тьмущая! И если каждого по отдельности анализировать, жизни не хватит, чтобы провести кастинг. Но у меня есть список, в котором отражены все, кто любит помогать Двенадцатому Дистрикту. Есть ещё с остальными Дистриктами списки, но не думаю, что они пригодятся. Мне не послышалось? Эта девочка подготовила список? Список, где записаны спонсоры, помогающие Двенадцатому Дистрикту? Неужели она настолько любит шахтёров, что так прониклась к работе? — А я и не думал, что нам по пути, — поджимаю губы; действительно, я поражён! — Оказывается, под париком есть витиеватые линии, которое ещё не совсем распрямились. — Но если ты будешь так говорить, они обязательно распрямятся. То есть… — да, она понимает, какую глупость сморозила, но я всё равно смеюсь. — То есть ты не увидишь ничего из мной придуманного. — Принцесса, я понял! — не могу остановиться. — И я готов с тобой работать, только не переставай быть наивной дурочкой. Тебе идёт, правда! — Болван, — Эффи произносит это холодно, но я прошу её остановиться, когда она приподнимается со стула. — Я хочу заключить с тобой договор. — Какой? И эта ситуация до боли напоминает мне ту, в которой я оказался два года назад с Купер. Главное, не впасть в уныние сейчас. — Мы работаем вместе, сообща. Придумываем план тренировок трибутов, делаем заказ Тэтиусу на самые шикарные костюмы, ищем спонсоров для наших деток и не пудрим друг другу мозги. Эффи осматривает меня оценивающим взглядом. Да, с первого взгляда я не похож на того человека, который внушает доверие, но это доверие с её стороны необходимо мне, чтобы Купер жила. — Так ты согласна? — Мне шестнадцать, и я давно не пудрю людям мозги. — Что это значит, принцесса? — не понимаю смысл сказанного. Это капитолийский шифр на отказ? — Что хоть ты и хам, но я поклялась на своём расписании, что буду сотрудничать даже с тем, кто не оценит моих стараний. До завтра! — и она выходит из зала. Кажется, впервые в жизни Голодные Игры стоят свеч… _________________________________________________________________________ * Моника Геллер — любительница чистоты; один из главных героев телесериала «Друзья». Немного не в тему сравнение, но почти в каждой моей работе есть отсылка к этому замечательному сериалу. ** Тэтиус — римское имя, означает «отец».
