Битва Солнц

Змейка на моей сумке медленно ползет вверх. Мой «отпуск» завершён, сказка под названием «роскошь» подходит к концу. Через сорок минут я сяду в автобус, и он унесёт меня к свету софитов. И я сделаю это — рискну всем, для своего будущего, для будущего моей семьи, где мои мать и брат не будут ни в чем нуждаться, где их жизни будут чего-то стоить. Я хочу помочь Рите, хочу приложить все силы, чтобы принести ей победу. Ей победа нужна больше, чем всем нам. А она, в свою очередь, отдаст выигрыш нашим с Китом семьям. Мы обсудили этот вопрос прошлой ночью, и это самый лучший вариант, который у нас есть. Я не буду победителем, я это уже решила. Свою семью я больше никогда не увижу. Но они будут обеспечены. Они будут счастливы, обещаю я себе. И снова лгу. Они не будут счастливы без меня, но вариантов у меня не много. В лучшем случае, я выйду замуж за кого-то, кого совсем не знаю, а в худшем… Впрочем, это и есть худший случай. — Все, я готова. — Диана с хлопком ставит сумку на стол. — Угу, — Люк закидывает в свой рюкзак последние вещи и затягивает ремни. — Я тоже. — А где Кит? — Диана, кажется, только заметила отсутствие брата. — В последний раз роскошует, — Барри беззлобно фыркает. — В душ пошёл. Я опускаю голову на подушку и прикрываю глаза. Мне хочется перестать думать обо всем, что нас ждёт. Запах Кита на моём покрывале, приносит ощущение безопасности. Не долго мне ещё осталось жить с этим чувством. Я слышу, как Рита упаковывает свои вещи, аккуратно, не торопясь, слышу как Барри мурлычет себе под нос какую-то песню. У него нет музыкального слуха, но очень приятный голос. Эти ребята могут погибнуть, вспоминаю я. И Рита, и Барри, и Кит, и Маркус, и я. Каждый из нас идёт в опасный путь. Мне хочется верить, что каждый из нас дойдёт до конца. Но сердце моё знает, чудес не бывает. Если Общество вводит в этом году смертельно опасные испытания, это значит, мы действительно будем умирать. Ещё есть время передумать, и какая-то часть меня, наделенная чувством самосохранения, просит меня отступить, передумать, пока есть возможность. Но есть часть меня, которой повелевает гордыня, и она говорит, что я обязана быть в центре событий. Я должна идти на Битву, чтобы доказать всем — Кристине, Мерфу, Бэну, Правым, Левым, самой себе, что я не трусиха, что я не боюсь стать кем-то новым. Теперь, после инициации, я все равно не смогла бы мирно сосуществовать с Правым строем и делать вид, что все нормально, что меня ничего не беспокоит. Не смогу ходить к врачу, или в банк, говорить с этими людьми и знать, что они тоже когда-то прошли инициацию, и это сошло им с рук. Я прозрела, впервые за восемнадцать лет я вижу всю правду, и зная эту правду, я не могу вести себя так, словно ничего не изменилось. Может быть, если бы существовало лекарство, способное заставить забыть, я бы, возможно, воспользовалась им. Но это значило бы — жить во лжи, растить детей на то, чтобы однажды кто-то использовал их для своей инициации. Нет, лучше вообще не иметь детей, чем обрекать их на подобие жизни, подобие свободы и прав, которых, на самом деле, у нас нет. — Я ещё не говорила Калебу, — вздыхает Рита. Открываю глаза, она сидит, подперев подбородок кулачками и смотрит в окно. Летнее солнце красиво переливается в её русых волосах. Я знала, что она не хочет беспокоить любимого человека раньше времени, но теперь, когда нас заберут разные автобусы, потому как Правые не хотят замарать себя нашим присутствием, Рита и Калеб встретятся только на Празднике. Время упущено, и их ждёт болезненная разлука. — Пожалуйста, Рита, не играй, — выпаливаю я, прежде чем соображаю, что лезу не в своё дело. — Прости, я просто беспокоюсь за тебя. Рита не спорит, а просто напоминает мне: — Не теперь, не после инициации. Это опасно, я знаю. И я могла бы быть счастлива и без всего этого, но сейчас мне кажется, что у меня не осталось выбора. Она отважная, несмотря на всю её внешнюю хрупкость. Она обладает сильной волей, и вполне может победить. Я сдаюсь, не желая больше спорить. Это бессмысленно, и может только ухудшить наши отношения, поэтому я только желаю ей удачи, и выхожу в коридор. Моя сумка при мне, и я больше не собираюсь возвращаться в комнату. Я покидаю её не оглядываясь. Я оставляю в ней часть себя — наши игры в «Правда или действие», совместный киносеанс, запах Кита на моём покрывале, и все мои слезы и страхи. Многие уже оставили спальни и спустились в холл, я поступаю так же, только не ограничиваюсь холлом, а выхожу на улицу. Вокруг меня незнакомые ребята, я не вижу ни наших соседей напротив, ни Патрицию, ни девушку с инициации, ни, к счастью, парней из Правого строя, против которых я выступила этой ночью. Зато есть Бэн, он стоит возле ограды, прислонившись к ней спиной, рюкзак возле его ног. Он не один, с ним красивая девушка из Правого. Она что-то говорит ему, и они смеются. Делаю вид, что меня это не касается, и прохожу мимо. Замечаю, как Бэн открывает рот, чтобы окликнуть меня, но так и не делает этого. У меня есть ещё двадцать минут, и я иду внутрь леса, к нашей роще, проститься. Времени в обрез, так что я почти бегу. Сейчас меня не беспокоят ни комары, ни жуки под ногами. Я уже вижу её достаточно хорошо, чтобы понять, что мне не одной пришла мысль прийти сюда. Я вижу Маркуса, он стоит возле одной из берёз и что-то царапает ножом на её коре. Он слышит меня и слегка поворачивает голову в мою сторону. Маркус ничего не говорит, лишь подзывает к себе кивком. Я подхожу и вижу наши имена на коре. Маркус, Барри, Кит, Кэтрин, Рита. Он как раз выводит последнюю букву в имени Риты, а затем подводит жирную черту под своим списком. Я не знаю, что сказать, поэтому просто беру его за руку. Маркус не отнимает руки, лишь сильнее сдавливает мои пальцы. — Нам пора, — говорит он тихо. Я киваю, но мы не уходим, продолжаем стоять секунд тридцать, и только потом идём. — Лишь один из нас сможет вернуться в это место, — говорит Маркус. Тот, кто победит. Остальные из нас или погибнут, или отправятся в ссылку. Лишь на этом дереве мы все ещё будем вместе. — Я помогу Рите выиграть, — признаюсь я. — По крайней мере, попытаюсь. Маркус кивает. — Значит, ты намеренно обрекаешь себя на изгнание. Мне жаль. Мне тоже жаль. Но такова жизнь. Моей семье не помешают деньги. — А ради чего играешь ты? Я ступаю по тонкому льду, спрашивая личное у единственного парня, кто о себе вообще ничего не рассказал. Хотя, мне-то он сказал про родителей. — Потому что мне нечего терять, — горько усмехается он. — Вообще нечего. Я теперь один, сам по себе. Вот как? Его родные погибли? — Мне жаль, — говорю я и закусываю губу. Я всегда так делаю, когда нервничаю. — А что случилось? Мы приближаемся к пансиону, и у меня последние тридцать секунд, чтобы все узнать. — Это было угодно Правым, — отвечает Маркус и резко убегает. Я смотрю ему вслед и думаю над тем, какой силы отчаяние заставляет его бежать.