Битва Солнц

Завтрак проходит без шуток и разговоров, мы механически съедаем пюре из овощей и тыквенный пирог. Кофе, который я, кажется, начинаю любить, убирает из моей головы все последствия вчерашней попойки и недостатка сна. Рита рядом со мной бледная, как мел. Из-за вчерашней травки у нее сегодня несварение, ее тошнит, так что к еде она вовсе не притрагивается. Барри держится за голову и время от времени постанывает. Если учесть, что через несколько часов мы отбываем в неизвестном направлении, оставляя за собой лишь мертвого друга, наше физическое состояние только усугубляет все тревоги, которые мы испытываем. — Нам пора, — говорит вдруг Кит, отставляя тарелку. От неожиданности Барри роняет вилку. — Приятель, до конца завтрака еще десять минут, — Барри действительно кажется, что Кит ошибся. Но я, хоть и знаю его очень мало, уже успела понять, что Кит ничего не говорит и не делает без причины. Мне нет нужды спрашивать его, что он задумал, я просто верю, что это необходимо, и встаю. — Куда угодно, лишь бы подальше от всех этих ужасных запахов, — Рита сдерживает очередной позыв рвоты. Я ей напомню при случае, что ее нынешнее состояние отличный повод больше никогда не брать в руки травки. — Ладно, — соглашается Барри. — Кажется, я наелся. Он допивает залпом свой кофе и мы выходим из столовой. Официантка провожает нас любопытным взглядом, но не останавливает нас. — Куда мы идем? — Рита озвучивает вопрос быстрее, чем я. Мы в длинном коридоре, по коридору справа от нас служебная лестница, слева — кухня. Впереди только лифты, но мы не идем к ним. Кит сворачивает направо, и мы просто идём за ним. Нас окружают настенные рисунки на историческую тематику. Мы проходим эпизоды второй мировой войны и войны в Ираке. Я не знаю, где он находился, в любом случае, почти двести лет его уже не существует. В войнах всегда одинаковое одно — голод, смерть, потери. Мы живем в невоенное время, но у нас в достатке и первого, и второго, и третьего. Я считала, что проблема в Правых, они пренебрегают нами, эксплуатируют, уничижают. Но вчера не Правый занёс руку с ножом над спиной своего друга. Вчера не Правый отнял дыхание и жизнь просто ради того, чтобы победить. Тяжелая жизнь толкает людей на преступления, это так, и это можно понять, но… Это же значит и то, что даже внутри своего родного строя мы не можем быть в безопасности. Между тем, оказавшись на лестнице, мы начинаем спускаться вниз, в недра Арены, под землю, все ниже. Столовая, которая находилась всего-навсего на втором этаже, оказалась теперь высоко над нами. Мы миновали, как минимум, три этажа, только мы при этом не поднимались, а спускались. Ниже, ниже. Здесь не такое яркое освещение, источники света встречаются все реже, становится сыро и прохладно, и я рада, что на мне джинсы и толстовка, они очень кстати. Рите сейчас хуже всего — на ней легкие бриджи и майка без рукава, поэтому нет ничего удивительного в том, что Кит отдает ей свою куртку. И вот, мы оказываемся в самом сердце Арены — дальше идти некуда. Последняя дверь, лестница заканчивается здесь. — Секунду, — говорит Кит, и стучит по двери. Три раза, раз, два раза. Дверь со скрипом ползет в сторону, открывая расстилающийся за ней темный коридор. — Где мы? — спрашивает Рита. Из-за двери показывается хрупкая девушка в белом халате. У нее светлые розовые волосы и неброский макияж. Ее ножки обуты в простые черные лодочки, что, однако, приносит свой определенный шарм, заметно отличая девушку от всех остальных, кто считает шпильки залогом успеха и счастья. Мне импонирует ее простота, но я не успеваю особо много подумать об этом, потому, что девушка отвечает на вопрос Риты. — Это морг, — она отходит в сторону, пропуская нас. — А-а, — многозначительно мычит Барри. Теперь мне понятна причина, почему мы пришли сюда. Точнее, почти понятна. Мы пришли к Нолану, но я совершенно не хочу играть в детективов, если Кит это имел ввиду. Даже знай мы наверняка, кто убил Нолана, мы не сможем ничего с этим знанием сделать. Лучше нам не лезть в это осиное гнездо. Здесь холоднее, чем в коридоре, и даже толстовка теперь слабо спасает. Девушка ведет нас мимо закрытых дверей, стены вокруг однотонные, матово-белые. — Он там, — кивает она, наконец, на одну из дальних дверей, и достает из кармана яблоко. — У вас десять минут. Ее зубы смачно вгрызаются в красную кожуру. Не знаю, как в таком месте можно что-то есть. Хотя, я слышала, будто формальдегид вызывает постоянное чувство голода. А здесь этого добра с достатком. Мы подходим к двери, на которую нам указала девушка, Кит открывает ее, и мы попадаем в маленькую комнату с рядами металлических шкафов. Впрочем, я уже прежде видела, как выглядит морг, когда отец умер. В центре комнатки стол, на нем, укрытый по пояс белой простыней, лежит Нолан. Такой нереально холодный, бледный. Рита вздрагивает, я беру ее за руку, и ее пальцы с огромной силой откликаются на мое прикосновение. Она цепляется за меня так, будто боится, что я уйду, брошу ее здесь одну. Для девушки, поставившей свою жизнь на карту, она слишком пугливая. Кит подходит к столу и молча застывает в изголовье, мы трое повторяем за ним, и просто стоим некоторое время, выражая скорбь молчанием. Затем Кит достает что-то из своего кармана, Барри удивлённо вскидывает брови. — Он не моряк, — начинает он и осекается. — Ладно, делай, как считаешь нужным. Кит разжимает ладонь, на ней крохотная жемчужина. Вот уж не знаю, где он взял ее. Кит опускается над Ноланом и открывает ему рот, закладывает туда жемчужину, закрывает рот. — Так мы хороним почивших, — объясняет Барри погодя. — Тогда, позвольте и мне, — говорит Рита, оглядываясь в поисках чего-то. Не найдя того, чего искала, она обращается к нам. — У вас нет листка бумаги и спичек? — А ну, дай-ка, — Кит лезет в карман своей куртки, которая сейчас на Рите. Она замирает, словно он сейчас ужалит ее, вполне понимаю её реакцию — довольно странно, когда в твоих карманах кто-то что-то ищет, пусть даже на тебе и не твоя собственная куртка. Наконец, к облегчению Риты, Кит отходит в сторону с блокнотом и зажигалкой в зажатой руке. Рита берёт у него один лист, поджигает и заносит руку над Ноланом. Бумага тлеет, Рита стряхивает пепел на грудь мертвому парню. Совсем немного пепла, после чего задувает огонь и бросает остаток бумажки в стоящую рядом урну. Теперь моя очередь. Странно делать это при ком-то, да еще и тогда, когда мой голос не сливается с сотней других, поэтому сперва мой голос дрожит. Но я заставляю себя петь увереннее, громче, ровнее. Я пою прощальную песню нашего района, и это кажется мне самой лучшей, доброй и бескорыстной идеей Кита, которую он только мог подать. Я рада, что мы не играем в сыщиков. Нолану гораздо нужнее то, чем мы занимаемся сейчас. Прощай, друг, прощай. И прости.