о прошлом и настоящем

Напротив дома, в котором поселились Юнги и Чонгук, находится оранжерея. Почти всё помещение застеклено, пол облицован плиткой. По периметру установлена изгородь. Металлические пластины, вживлённые в когда-то могучее, а теперь ветхое и потрескивающее от ветра дерево, надёжно защищают от непогоды. В дневное время по залам и по длинным извилистым дорожкам снуют работники и посетители, в ночное — сад погружается в тихую молочную дремоту, успокаивается и отдыхает от человеческого давления. Если задержаться у искусственного озера с водяными лилиями и сфокусировать взгляд на листьях папоротников, нависающих над водой, можно разглядеть то, как они подрагивают, словно вбирают воздух, а чуть поодаль расположенные бутоны орхидей и жасмина легонько колышутся, испуская благоухающий аромат. Они приходят сюда, когда дождит и сыро за окном, а ещё, когда им по-настоящему хочется остаться наедине. В самый первый их раз Юнги не полюбопытствовал, как Чонгуку это удалось — вариант с дубликатом ключа, украденного однажды у сторожа, нравится очень. Он придаёт пикантности очередному незаконному проникновению. Как-то Чонгук показывает ему помещение, напоминающее кладовую с множеством инструментов для пересадки и вскапывания. После обнаружения они приходят исключительно сюда. Оно обставлено шкафами, на полках — различные лопатки, грабли, бутылочки с питательными смесями и горшки с саженцами. Внутри — жарче, чем в остальных павильонах. Узкое, с высоким стеклянным потолком, оно стискивает со всех сторон и делает ближе друг другу, невозможно близко. Ладонь парит в сантиметрах над кожей — Чонгук чувствует на пальцах воздух, что выдыхает Юнги, и, прикрывая глаза, до болезненного крепко смыкает губы вместе. После встречи с Хосоком он боится, что его бесконечно прекрасный сон оборвётся, и образ смотрящего на него Юнги, смотрящего глубоко вовнутрь и манящее, исчезнет, развеется над море порванными кусочками бумаги. Чонгук касается его ладоней, испуганно сжимает и успокаивается лишь тогда, когда слышит у самих губ шелестящее и нежное: — Тише, тише, я здесь. Юнги чувствует дрожь и чертит взглядом линию от влажных чонгуковых губ, через нос к маслянистым, как чернила, глазам, и шепчет здесь прекрасно. Он читает настроение Чонгука по его упущенным уголкам губ и по пристальному, молящему взгляду. Вместо слов он дарит ему объятие. Юнги притягивает к себе, двумя руками опоясывая шею, укладывает на плечо голову. Рукой зарывается в тёмно-каштановые пряди, сливающиеся с кажущимися в темноте абсолютно чёрными листьями лианы, и гладит осторожно, успокаивая. Ощущения Чонгука в своих холодных ладонях — спасательно и необходимо. День выдался тяжёлый, морально выжимающий. Никто, ни он, ни Чонгук не были готовы к тому, что так внезапно палитра настоящего смешается с крошащимися в руках красками прошлого. От этого в груди ноет и саднит. Поцелуй в шею остывает медленно, возможно, из-за того, что в кладовой парко, и их спины и затылки мокнут. Одежда липнет к телу, но это совершенно неважно. От влажного отпечатка губ на шее становится немного щекотно и невероятно приятно, заоблачно. Чонгук носом втягивает с кожаного пальто ароматы улицы, испарения экзотических цветов и парфюма — от их резкости щиплет в носу, но парень не прекращает вдыхать с фанатичной жадностью. — Ты пахнешь домом, — вырывается у него, а потом он краснеет. От интимности произнесённых слов трепещет хрупко сотканная душа. Чонгук вгрызается передними зубами в нижнюю губу и дерёт её, не может прекратить. Юнги улыбается рвущейся наружу радостью и невесомо касается растерзанных губ, останавливая пытки Чонгука. Обнимает его вновь. Когда Юнги прикасается к Чонгуку — это счастье. Оно иное, не такое, какое случалось у него с Хосоком. И Юнги не станет описывать его, тем более сравнивать, это глупость. Всё, что ему нужно знать, он знает. Поэтому нежность, наслоившуюся на стенках души и пополняющуюся в Юнги день ото дня, вживляет поцелуями в чонгуковы порозовевшие щёки и губы, касается проколотых мочек, массирует их, прижимается туже к поджарой мальчишеской груди и чувствует скачущий ритм биения сердца, чувствует, несмотря на одежду, кожу и каркас из рёбер. И Юнги всё сам портит, когда на секунду отвлекается и вспоминает. Вспоминает о том, что никогда не сможет отделаться от чувства вины перед Чонгуком. Не мало ночей до их пересечения, он представлял не его, немало времени ему понадобилось, чтобы перестало кровоточить и набухать болью и тоской его естество, немало, чтобы разобрать свой защитный оплот и впустить Чонгука в себя, в свой дефективно-претенциозный мир взглядов и разочарований. И именно за это Юнги простить себя не может. — А твои волосы пахнут моим травяным шампунем, — дразнится в ответ Юнги, щипая во впадинке за ухом, и аккуратно отрывает Чонгука от себя, чтобы заглянуть в черты любимого лица. — Но на тебе он чувствуется совершенно по-другому. Я вдыхаю и представляю, что мы живём не в пыльном городе, а где-нибудь рядом с полем, высаженным полевыми цветами. Чонгук таращится на него громадными глазами, сверкающими вместе с лунной серебристостью на отражательных поверхностях. Они выглядят почти, как витражные стёкла оранжереи — неясные, молчаливые, полные тайн. Когда Юнги всматривается в них, он думает о упомянутых полевых цветах в глазах Чонгука. Юнги гладит по загривку и улыбается с виднеющейся строчкой десён. Налетевший с севера на город ветер стучится в окна и звуки разносятся вслед за звенящим эхо по залам. Не достаёт лишь капель дождя, мерно бьющихся об крыши и навесы. С ними можно было бы, утонуть в тоскливом звучании осени. Сплетая пальцы и надавливая на чонгуковы костяшки, Юнги чувствует умиротворение и истому. Если Чонгук попытается обхватить его за талию, то он размякнет. Поддастя его требовательным, крепким рукам и предложит переночевать прямо здесь, на бетонных плитах, не задумываясь о том, что воздух согревает, но не плиты. Из-за них они запросто простудят почки. И всё же засыпать в окружении теплого воздуха, в этом уютном месте, где запахи растений убаюкивают и духота обволакивает сладкой дымкой, спать, прижимаясь всем телом к Чонгуку — просьба, которая стынет на губах Юнги. Чонгук читает её в полусумраке, взглянув на них лишь бегло. Кивает без оглядки, и на попытки Юнги отшутиться от этой затеи, даже по зову собственного разума, не двигается с места. Ему это на руку. В оранжереи, в их кладовой они — как на ладони друг перед другом. В этой тесноте невозможно солгать. Тут он хочет понять, что всё у них в порядке. Чонгук знает, что старое, к тому же, такое въедливое и глубинное, как Хосок и вещи, связанные с ним, не рассыпаются раз и навсегда, точно песочный замок. У Юнги были месяцы, но порой этого не достаточно. Он взволнован и не слышит за штормовым гулом в голове напева Юнги. Он хватается за плечи, ластится в руки, потому что отчаянно боится, несмотря на то, что Юнги никогда не обманывал и не подводил его. Со своей природой он воевать не может. И, встречая привычное молчание, Чонгуку ничего не остаётся, как доверять прикосновениям и горящим глазам. В них он видит не только отражение своего лица, но и кажется ответ на волнующий вопрос. Сердце учащает ритм и кровь бежит горячей волной от груди к конечностям — наверное, Юнги ощущает жар его тела и опекается. — Сегодня ты по-особенному красив, — вдруг говорит Юнги и целует в висок, — Чарующий. — Ты говоришь странные вещи, дурацкие и совсем на тебя не похожие, — Чонгук пробует высмеять, уколоть иронией, но выдаёт себя стыдливо потупленным взглядом, учащённым дыханием и стискивающими чужой ворот ладонями. — Ты выпил гораздо меньше моего, и мне непонятно, кто чьи сопли должен вытирать? — смеётся, но этот тихий, прорезающий печалью, смех обманчив. — Дело не в алкоголе, — говорит Юнги. — Дело в том, что я люблю тебя. Эти слова даются Юнги легко, на удивление. Это впервые не с Хосоком. До этого какой-то призрачный, свинцовый предрассудок оседал в голове, что сказать это ещё раз ему будет не по силам. Но Чонгук развеял весь сгустившийся в душе мрак — медленно, по частицам, — и дышать стало просто, в удовольствие. Не говоря больше ни слова, они целуются так мучительно-сладко и долго, что от нехватки воздуха в лёгких щиплет. Они обмениваются длинными обжигающими поцелуями, задерживают руки на плечах, вдавливают пальцы в кожу, мнут ненадобную одежду и постанывают от кутающего с головой наслаждения. Они остаются в оранжереи до первых рассветных лучей. Наступающее утро расцвечивает небо, блекло-сероватые краски перемежают тёмно-синие и над городом повисают массивные грозовые тучи. Снова будет дождь.