Defeated By You

      Услышав на кухне включённый кран и почувствовав рядом с собой на кровати пустое место, Блейн мгновенно осознал, что с Куртом что-то не так. Подобная комбинация факторов била в его голове тревогу настолько же незамедлительно, как плач ребёнка, запах подгорелого или же звук неисправно работающей стиральной машины. Ему не требовалось для этого долгих раздумий или каких-то определённых обстоятельств: он просто знал. И был на ногах, даже не успев толком проснуться: спина натянута струной, пульс — скачущий галопом. Он должен был увидеть Курта, должен был оценить, насколько всё было плохо (просто плохо или Плохо-плохо), после чего бы он уже мог со спокойной душой перевоплотиться в чистого Дóма — без дополнительной разъедающей тревоги, что шла в комплекте со званием партнёра.       Среди ночи Курт так делал, только когда ему снились кошмары, и потому Блейн не удивился, обнаружив его склонившимся над раковиной, запустив руки по локоть под струю воды. Приглушенный шум льющийся воды и ощутимая кожей тяжесть её напора всегда служили Курту успокоением — особенно при воде максимально ледяной либо, наоборот, горячей (в зависимости от времени года). И когда Курт подрывался в панике с постели, засунуть руки под кран, склонившись с закрытыми глазами в попытках выровнять дыхание, было одним из его самых безопасных и эффективных методов в борьбе с паническими атаками.       Аккуратно приблизившись, Блейн опёрся бедром о кухонную тумбу и, дав Курту время самостоятельно заметить его присутствие, положил ему руку на спину, между лопаток:       — Курт?       Проскулив, Курт уткнулся лбом в кран, дрожа плечами под его рукой.       — Не можешь говорить? — попробовал Блейн снова.       Курт замотал головой.       Блейн принялся взвешивать в голове варианты как поступить. Попросить Курта поменять положение, когда он в такой панике, думал Блейн, было бы слишком. Заприметив на тумбе открытую баночку успокоительного, он спросил у Курта, принял ли тот свою дозу, на что получил кивок, и мысленно вычеркнул второй пункт из своего списка. Судя по тому, как Курт дёрнулся от его прикосновения, физическая близость также явно отпадала. Оставалось, в основном, только два варианта: простоять тут в надежде, что Курту полегчает от одного его присутствия, либо…       — Солнышко? Принести тебе твою обвязку?       — Пожалуйста, — прошептал Курт. За звуком льющейся воды его было почти не расслышать, но Блейн всё равно уловил.       — Только груди, или и ног, и щиколоток?       — Груди.       — Я буду буквально через несколько секунд. Постараешься дышать для меня в таком же ритме?       Блейн не ускорял шага. Любое суетливое движение или ответный выброс адреналина с его стороны только бы усугубили и без того плачевное состояние Курта, чего Блейн допускать абсолютно не собирался — несмотря на то, что сам был расстроен ничем не меньше обычного, когда у Курта случались ночные кошмары или панические атаки. Но, расстроенный или непоколебимый, все его эмоции всегда служили Курту: чем он может помочь, как он может это исправить, как ему стать тем, в чём Курт нуждался на данный момент.       Обвязки их не отличались роскошью: простой эластичный материал, как и для перевязок (только, разве что, куда симпатичнее с виду), сделанные из оставшейся у Курта в мастерской ткани. С первого взгляда ни у кого и мысли бы не промелькнуло насчёт их настоящего предназначения, но в этом и была вся задумка.       У раковины Блейн первым делом помог Курту встать ровно, хотя тот всё равно упрямо оставил запястья под водой. Молча Блейн стал обтягивать ему торс и верхнюю часть рук, закрепляя маленькие крючки на бицепсах. В обвязке было несколько мест, в которых её можно было либо затянуть потуже, либо ослабить. Блейн выбрал второе по тугости место:       — Туже, слабее? — спросил он, уже заканчивая.       — Хорошо, — ответил Курт, прозвучав чуточку менее испуганно. — Обнимешь? — попросил он, вытаскивая, наконец, из-под крана запястья, с которых теперь капала вода.       «Слава тебе господи, — подумал Блейн с облегчением, — не так плохо». Стоя позади Курта, он крепко обхватил его талию руками, существенным образом его поддерживая: обе руки шатена, начиная с плеча и заканчивая перетянутыми запястьями, были тесно прижаты к груди, — и позволил исходившим от него волнам страха накрыть его с головой. Блейн потерял счёт времени, которое они провели так, незаметно покачиваясь на ногах, пока Курт не обмяк у него на груди, стремительно тяжелея в его объятьях по мере всё большего расслабления.       Наконец, Курт выдохнул:       — Выключишь воду? — что Блейн и сделал, незамедлительно возвращая руки обратно к нему на талию.       Рубашка Курта вся взмокла от пота, как и волосы на задней части шеи, а также виски́, но в целом пульс замедлил свой темп — теперь не такой бешеный, — а веки снова начали подниматься и опускаться (в отличие от того, как до этого они оставались широко распахнутыми, пугающе хлопая лишь раз в несколько долгих секунд). Прислушавшись к его сердцебиению, Блейн убедился в улучшении в темпе (хотя по его мнению он оставлял желать лучшего) и тихонько, нежно-нежно, прижался губами к его правому плечу.       — Такой же или другой? — спросил Блейн.       — Такой же, но с галлюцинациями, — ответил Курт, заставив Блейна поморщиться.       Сны об изнасиловании в придачу с визуальными галлюцинациями спросонья (смеси неких силуэтов и теней), являлись, возможно, самым тяжёлым, что Курту приходилось в своей жизни переносить. Раньше между сном и галлюцинациями существовала чёткая грань, но, с тех пор как они с Блейном съехались, оба явления начали плавно сливаться в одно, провоцируя всплески страха, паники и физического шока как во сне, так и в полудрёме.       Блейн знал, что винить в этом себя не послужило бы ни выходом из ситуации, ни объяснением того, как они в ней оказались, но не мог не переживать. Он Курту уже давно не доктор, но от его нынешнего его терапевта толку было мало: Курт сидел уже на третей по счёту комбинации таблеток за два года, а консультации, сами по себе, способствовали прогрессу не больше, чем то же самое успокоительное.       Иногда Блейна не покидало ощущение, что Курт ему чего-то не договаривал, и это сводило его с ума. Вначале у них было всё просто идеально: они ходили на свидания; занимались сексом, как подростки; съехались, предварительно выждав приемлемый срок; и Курту даже посчастливилось найти себе новую, гораздо менее изматывающую работу. Однако вскоре сны и страшные сны снова к нему возвратились, а вдобавок к ним ещё и ночные кошмары — намного хуже обычных снов.       — Я не почувствовал, как ты проснулся, — заметил Блейн. Как правило, во время ночных кошмаров Курт либо метался по кровати, либо тут же вскакивал с неё в попытках подняться, и Блейн давно надрессировал себя распознавать такие движения и реагировать немедленно.       — Я вырвался. Прежде чем всё началось, — объяснил Курт медленно и размеренно — так, словно каждый слог давался ему с трудом. — Там… были пятна, маленькие, повсюду — в глазах. Ничего… ничего страшного. Просто хотел к воде. Не хотел тебя будить.       — Всегда буди, — мгновенно ответил Блейн дрожащим голосом. — Как бы страшно или нестрашно не было.       — Я знаю, — сказал Курт. — Просто иногда не соображаю, когда это происходит.       Блейн усилил хватку на его талии:       — Хочешь прилечь в этом? — поинтересовался он, горячо дыша в его липкую от пота шею. — Я бы мог вогнать тебя в транс…       Курт замотал головой:       — Слишком нервный сейчас. Можно я просто посплю в обвязке? Ты только… не отпускай, хорошо?       — Конечно, солнце, — проговорил Блейн, а сердце сжалось от боли и чувства собственной неполноценности.       Блейн пролежал с открытыми глазами полночи, легонько прослеживая подушечками пальцев натянутую ткань обвязки, когда Курт провалился в навеянный таблетками и усталостью сон. Он знал, что ему следовало проявить больше инициативы, уже начать планировать наперёд, но одного вида расслабленных черт лица и глубокого, выровнявшегося дыхания Курта было на данный момент Блейну достаточно, чтобы спокойно отдохнуть душой. К щекам прилила краска удовольствия, с которым он наблюдал лежавшего рядом юношу, что, так тщательно обтянутый тканью, бесспорно получал комфорт от её тугой хватки вокруг своих конечностей и от пальцев Блейна, переплетённых с его.       По крайней мере, Блейн помогал ему чем умел.

*

      Так было не каждый день. Просто, достаточно часто, чтобы Блейну никогда не удавалось об этом забыть. Бóльшую часть времени же они вели абсолютно обычный образ жизни: ходили на работу, возвращались домой, ужинали; гуляли с друзьями, ходили в кино, в магазин за продуктами, к стоматологу; смеялись, занимались сексом, шутили, танцевали в нижнем белье, перекрашивали стены и делали перестановку мебели.       Однако, в отличие от других пар, у них также имелся отдельный шкаф для далеко не всем понятных вещей. Средств бондажа, игрушек и прочего, что шло с этим в комплекте: кожаные ремни и козлы, бальзамы и лосьоны, — все надёжно запрятанные под замком повышенной секретности, ибо временами их скромные вечеринки превращались в больно шумные и неуправляемые, а Курту не очень хотелось подвергать их самое сокровенное имущество потенциальному риску разоблачения их друзьями.       Но, по правде говоря, они даже половину оттуда ни разу не испробовали. Ещё вначале они договорились покупать себе девайсы подобного рода чисто «на будущее»: Курт настоял на том, чтобы у них, на случай вдохновения, имелось под рукой сразу множество вариантов, будучи уверенным, что если они будут всё слишком подробно планировать и слишком долго обсуждать, то оно бы просто-напросто превратилось в рутину.       Как-то раз на выходных Блейн, к своему удивлению, застал Курта на ковре возле выдвинутой полки их комода с игрушками, роясь в её содержимом, прикусив зубками кончик языка. В комнате стоял тёплый кожаный аромат.       Между Куртом-сабмиссивом после панической атаки и просто Куртом-сабмиссивом имелись значительные отличия, и Блейн мог с уверенностью сказать, что сегодня речь шла о последнем. Потому беспечно опустился рядом с ним на ковёр, усевшись по-турецки и вытянул из недр полки первый попавшийся шарф, игриво накинув его себе на шею.       — Нравится, что ты видишь? — спросил он его с задорной улыбкой. Была суббота, вечер; Блейн чувствовал себя расслабленно и Курту уже неделю как не снилось ни одного кошмара. Самое время для задористого настроения.       На полу вокруг Курта было разбросано множество разных девайсов, но непосредственно перед собой он разложил четыре вида флоггеров, при виде которых шею Блейна обдало жаром. Они с Куртом ещё ни разу не пользовались плетьми. Тот факт, что Курт разложил их вот так на ковре, означал, что, возможно, он и вправду был не прочь попробовать, что Блейн мгновенно принял к сведению, расправив плечи (хоть и одновременно залившись румянцем).       Также на ковре лежало несколько пар прочнейших манжетов для рук и лодыжек (друг другу в цвет), некоторые из которых они использовали в кровати, но редко. С Куртом было так просто, когда он хотел в сабспейс: порой всё, что ему было нужно, это тяжесть блейновского веса или его твёрдая хватка, удерживавшая Курта на месте. Интерес, озаривший сейчас все черты его лица, был чем-то новым.       — Курт, поговори со мной. Что делаешь? — снова подал Блейн голос.       — Я думаю, нам нужно поговорить обо всём этом, — ответил Курт, прозвучав не расстроенно, а, скорее, — словно хотел, чтобы его правильно поняли. Блейн был весь во внимании.       — Безусловно. Что у тебя на уме?       — Я много думал о том, что у нас вошло в привычку использовать, а что нет, — начал Курт, поднимая взгляд на Блейна. — Иногда это потому что… мне нужно. Иногда — потому что просто хочется, — порозовел он. — А иногда это потому, что, если я не получу этого, я в прямом смысле не смогу нормально функционировать — это для меня уже не… необходимость. Это выживание.       Блейн громко сглотнул. Глаза Курта били такой такой пронзительной зеленой, что напоминали ему кристаллы нефрита, и так насыщенно, что Блейну становилось тяжело дышать.       — Но у этого имеются свои… последствия.       — Так, — произнёс Блейн, постыдившись своего предательски надломившегося голоса и тут же прочистив горло: — Например?       — На прошлой неделе, когда ты приковал меня наручниками к кровати и приказал трахать тебя без рук при помощи только моего тела, синяки у меня на запястьях были такими жуткими, что не заживали несколько дней. Я тогда специально носил на работу рубашки только с длинными рукавами, но кое-кто всё-таки заметил и спросил, всё ли у меня в порядке.       — О боже мой, Курт, пр…       — Нет-нет, — перебил Курт, сбито дыша сквозь полуоткрытые влажные губы. — Нет, всё хорошо. Я пошутил, что якобы потерял свои меховые наручники, и всё сразу же забылось. Но мне было так… волнительно, что кто-то заметил — что следы были достаточно различимы, достаточно грубы, чтобы заметить, — что я сбежал в туалет и начал натирать себе запястья и возбудился так, что был не в состоянии выйти из оттуда в течение двадцати минут.       — Ты навестил меня в тот день на обеде, — вспомнил Блейн, как Курт притащил его в мотель (пускай у них имелось в запасе лишь сорок пять минут), умоляя приковать его наручниками к постели и трахнуть ему рот, не отпуская до тех пор, пока Курт бы не кончил себе в штаны от одного лишь трения о них.       С пунцовыми щеками Курт расплылся в тёплой, ласковой улыбке, заскользив подушечками пальцев Блейну по бедру:       — Это был действительно превосходный обед.       Блейн рассмеялся и опустил голову, наблюдая за пальцами Курта:       — Да уж, самый лучший обед.       — Я всё к тому, — продолжил Курт, набрав в лёгкие воздуха, — что на протяжении того дня я словно в облаках парил. И мне не приснилось больше ни одного кошмара. Мне кажется… Я думаю, мне нравится боль и следы от неё — больше, чем я отдавал себе отчёт, когда мы впервые заговорили о таких вещах, — провёл он одним пальцем себе по правому запястью, где от зажившего синяка осталось лишь едва различимое расхождение в окраске кожи. — Не в смысле «я хочу, чтобы меня покалечили», а в том плане, что… я просто получаю удовольствие. Ощущается прекрасно в течение, а после ощущается даже ещё прекраснее. А когда у меня остаются свидетельства, которые бы постоянно мне об этом напоминали — о том, как ты обо мне заботишься, — оно… невероятно. И остаётся со мной надолго. Лучше, чем эффект, который я получаю от таблеток.       Блейн аккуратно обернул пальцы вокруг локтя Курта в попытке утихомирить его терзание собственного запястья.       — Я тебя услышал. Но в качестве дисклеймера? Таблетки — не единственное, к чему может выработаться привыкание. Я хочу дать тебе всё, что ты у меня только попросишь, малыш, но я также хочу, чтобы мы были осторожны.       — Я знаю, — ответил Курт, соединяя их пальцы. — Я часто обсуждал на сеансах зависимость, с тех пор как мы начали встречаться; и я тоже хочу, чтобы мы были осторожны. Но это, — это что-то, что мы могли бы делать вместе и безопасно. Это не химия — по крайней мере, оно не было изготовлено на предприятии как специальный химический препарат, вызывающий привыкание — и у нас уже как раз имеются все необходимые для этого средства.       Сама идея Блейна одновременно и пугала, и пленила, и, несмотря на то, что он прекрасно знал, что прежде всего им было необходимо обсудить все детали, всё, что он мог спросить на данный момент, было:       — Скажешь мне, что ты хочешь?       И когда Курт ответил, затаив дыхание и залившись румянцем: «Хочу, чтобы ты меня выпорол», зрачки Блейна расширились до невозможных размеров, а мысли бросились из головы врассыпную, словно ошалелые муравьи под наведённой на них лупой. Всё, что было у него перед глазами за ту долю секунды, что его сердцу понадобилось, дабы нагнать его мыслительный процесс, — это вытянувшаяся перед ним бледная, длинная, мускулистая спина Курта, море сладкой молочной белизны в ожидании…       О боже мой. Блейн бросил взгляд на флоггеры, на их оплетённые рукояти и гладкие, податливые хвосты, и всё его тело пронзила искра такого дикого возбуждения, что на секунду Блейн и впрямь побоялся, что был в шаге от того, чтобы опозориться.       Он заглянул Курту в его настолько же округлённые глаза. Закипавшее между ними желание было настолько ощутимо — словно бурлящая жидкость, разделявшая их вместо нагретого воздуха. Не удержавшись, Блейн зачарованно приложил ладонь к пылающей щеке Курта, проводя пальцем вдоль его мягкого, дрожащего рта.       — Ты хочешь, — прокомментировал Курт, видя его как на ладони.       — Я пробовал несколько раз, ещё в клубах — набрался заодно опыта, — ответил Блейн. Слова были не совсем тем, что ему хотелось озвучивать, ибо весь тот «опыт» и рядом не стоял по сравнению с чувствами, которые дарил ему Курт. На тот момент Блейну казалось, будто бы на тех, теперь ничтожных ему, ощущениях всё и кончалось, но сейчас ему было известно, что не существовало ничего подобного на близость, пронизанную любовью и возможную только с таким уровнем доверия. Просто ничего.       — Но ты хочешь сделать это со мной, — настоял Курт и тут же без предупреждения залез Блейну на колени, седлая его бёдра, и прижался губами к волосам у него на виске, после чего куснул раскрасневшуюся раковину ушка. — Хочешь отшлёпать мою кожу этими плетьми, увидеть, как нальются кровью следы… услышать мой рёв, — диктовал Курт, съезжая поцелуями вниз по шее Блейна, которого кидало в жар под его прикосновениями. — О боже мой, Блейн, я так хочу, — придвинулся Курт к нему ближе, лихорадочно потираясь о него пахом. — Пожалуйста. Умоляю, можно нам?       Уже держа бёдра Курта в руках, Блейн воспользовался преимуществом, дабы отстранить его от себя буквально на пару дюймов и обхватить его челюсть ладонями:       — Мы должны сначала всё обсудить. Выбери который из флоггеров, и мы договоримся, как сильно. Ты должен понимать, что в процессе можешь перехотеть, и это абсолютно нормально.       Блейну доводилось видеть, как некоторые сабы в клубах пытались попробовать слишком много и слишком быстро, а в последствии выясняли, что боль могла оказаться весьма неожиданной и неприятной, когда ты не был подготовлен к тому, как быстро она умела обостряться.       Поэтому они всё обговорили. Выбрали материал между замшей, кроличьей кожей и лосиной, останавливаясь на лосине (замша или кроличья кожа считались самыми типичными для начинающих, но Курту хотелось чего-нибудь пожёстче, а лосина подходила для этого в самый раз: гибкая по материи, мягкая на ощупь, малость жгучая при ударе и замечательная по весу). Обсудили действия по окончанию: Курт был непреклонен насчёт того, чтобы ощущать боль, но Блейн знал, что эндорфин мог запросто спасть (в одну секунду получаешь от боли кайф, а уже в другую — ничего кроме боли), поэтому они договорились на обязательных лосьонах и пакетах со льдом.       — Я ни разу не трогал твою спину, — предупредил Блейн. — Будет больно и боль останется надолго, даже если во время акта ты будешь ощущать себя просто прекрасно.       Единственной просьбой Курта было не планировать всё слишком детально: он не хотел, чтобы вышло пресно. Поэтому Блейн просто оставил на комоде манжеты и два флоггера (оба из лосины, один потоньше и один потолще), лосьон запрятал в прикроватную тумбочку, а пакеты со льдом — в морозилку. Сняв кое-какие мерки, Блейн съездил в «The Home Depot»➀ купить крепление под крючки от манжетов и установил их в дверном проёме, разделявшем их спальную и смежную ванную (что было легко скрываемо декоративными панелями), и вместе с этим они просто… оставили эту тему витать в воздухе.

*

      Вернувшись однажды домой поздно вечером, Курт первым же делом оседлал сидевшего за кухонным столом Блейна и, поцеловав его, выпалил:       — Эта пробка сводит меня с ума, — подчёркнуто поёрзав своей замечательной задницей.       Оскалившись, Блейн отложил планшет на стол, обвёл спину Курта ладонями и, пробравшись кончиками пальцев под пояс его сшитых на заказ брюк, мягко обхватил рукой левую ягодицу.       — Но ты у меня всё равно её оставил? — спросил он, очерчивая двумя пальцами пластическое основание игрушки, таившейся в самой глуби его очаровательного бойфренда.       — Да, сэр, — игриво ответил Курт, столкнувшись с Блейном лбами. — Правда умираю с голода.       Приём твёрдой пищи и наличие в тебе пробки на протяжении всего дня — вещи не особо между собой сочетающиеся. И, несмотря на то, что Курт был без ума от кофе, шейки, на которых он сидел в такие дни, были далеки от сытных, что Блейн знал, и почему подобные дни они почти всегда заканчивали жёстким сексом и по-настоящему тяжёлой, жирной пищей.       — В духовке пекутся зити➁, — сказал Блейн, целуя Курта. — И я думаю, ты заслужил кончить, что скажешь? — добавил он, где другой бы на его месте поинтересовался: «Тебе подавать со спагетти чесночный хлеб?» — и начал аккуратно шевелить пробкой внутри Курта, покручивая основание и медленно двигая ей взад-вперёд. Затем последовала долгая напряжённая тишина, пока Блейн осторожно изымал её из своего парня, и, как только пробка была окончательно вынута, Курт резко сделал шумный выдох:       — Пожалуйста, умоляю, Блейн, можно мне тебя внутри, — томно вздохнул он, забираясь повыше к Блейну на колени.       Оставив засос на пульсирующей жилке у Курта на основании шеи, Блейн прошептал ему на ухо:       — Вынь меня из штанов, повернись ко мне задом и опустись на мой член. Локти чтобы были на столе.       — Блядь, — прошипел Курт, уже копошась в поисках ширинки Блейна. — Да, умоляю.       Предаться этому по окончанию долгого дня, утолить их жажду являлось для них обоих долгожданным наслаждением. Трепетно сомкнув на секунду веки, Блейн снова распахнул их, чтобы проследить за длинными пальцами Курта, что вытаскивали его из нижнего белья. Надрочив Блейну буквально несколько раз и удостоверившись, что он окончательно затвердел и полностью поднялся, Курт позволил ему спустить с себя штаны, которые Блейн оставил у него на уровне бёдер.       — Вот так, — проговорил он, разворачивая Курта. — Теперь садись.       Курт был там припухший, так сочно зияющий и влажный, чем Блейн успел насладиться, прежде чем прийти в чувства, уставившись на растянутое коричнево-розовое колечко мышц, жадно глотавшее воздух в ожидании его члена. Зрелище болезненно отозвалось в паху, и Блейн заставил себя размеренно выпустить из лёгких воздух, оглаживая и разводя в стороны белоснежные половинки изумительной задницы.       — Боже мой, солнце, ты прекрасен. Давай, — приговаривал Блейн, помогая Курту опускаться, положив ему одну руку на поясницу.       — О господи, — проскулил Курт, поглощая толстый ствол Блейна.       — Локти, — напомнил ему Блейн.       — Да, Блейн, — повиновался Курт и снова сломался, хныча и раскачиваясь из стороны в сторону: — Почти больно, такой чувствительный, весь день тёрся об эту штуку.       Блейну даже не нужно было предупреждать: «Скажи, если будет слишком». Это было их правилом номер один. Вместо этого он, скользнув руками по его мускулистым сильным бёдрам, одним рывком насадил Курта на себя, заработав тем самым тихий плач. Блейн прекрасно знал, что Курт предпочитал и как жёстко с ним следовало обращаться после столь долгого дня, проведённого им с самой крупной имевшейся у них в распоряжении пробкой.       — Трахни мой член, давай же, — прорычал Блейн, шлёпнув его круглую вздёрнутую ягодицу. — Хочу, чтобы ты кончил. Без рук.       — Та как нефиг, — всплакнул Курт и перенёс вес на локти, выгибая спину, после чего со всей мощи насел обратно на Блейна, а потом снова оттолкнулся вперёд. — Простата так набухла… чёрт, какой же ты громадный; да, просто дай мне…       Свободной рукой Блейн вцепился в край стола, чтобы он не ездил, а другой — в бедро Курта, удерживая и его, не смотря на то, что у последнего и без того обе ступни упирались в пол. Уткнувшись лицом себе в локоть, Курт слепо толкался взад-вперёд у Блейна на коленях, потираясь измученной простатой о толстый член; угол был таким идеальным, что Блейн не удивился, когда спустя примерно пять минут Курт уже начал неконтролируемо скулить и сбиваться в своих движениях.       — Ах, — простонал Курт, а затем снова: — Ах, ах, о господи, — дёргался он, метавшись, практически вытягиваясь на носочках и резко опускаясь назад под жёстким углом. Притянув его навстречу к себе, Блейн почувствовал, как Курт сжался, и увидел, как вздрогнул его стоявший колом член, что выглядывал фиолетовой головкой из-за его рёбер. — Блядь. Чёрт. Блядь, Блейн, боже, кончаю, кончаю, о боже.       Пульсируя, ствол Курта вздрогнул, выстреливая жемчужно-белые струи, что одна за одной звучно ударялись о плитку их кухонного пола. На протяжении всего оргазма Курт извивался словно выкинутая на сушу рыба, а по окончанию обессиленно упал на сложенные на столе руки.       Блейн приткнулся поцелуем к его спрятанной под одеждой спине — такой горячей, что тепло его тела исходило даже от самой одежды.       — М-м-м. Идеальный. Такой у меня идеальный.       — Весь день, — бессвязно бормотал Курт, снова создавая задницей для члена Блейна трение. — Собираешься..?       Поразмыслив над испачканным полом и таймером на духовке, Блейн ответил:       — Хочу кончить на твою красивую растянутую дырочку. Приподнимешься? Покажешь мне себя?       — Оу, — выдохнул Курт, оглянувшись через плечо. Вспотевший, румяный и неотразимый. — Оу, конечно.       Налёгши туловищем повыше на стол, Курт поднялся так, чтобы оказаться задницей в паре дюймов от члена Блейна, и развёл свои ягодицы в стороны. Курт знал, как Блейн любил видеть его широко раскрытым; как обожал его морщинистое, сокращающееся, опухшее от трения колечко мышц. Совсем скоро единственным шумом в комнате стал шорох того, как Блейн принялся себе надрачивать, уткнувшись толстой головкой Курту прямо в колечко.       — А потом вытрешь всё за собой, как хороший мальчик? Когда я на тебя кончу, — тяжело дышал Блейн, ошалело водя себе по члену сухим кулаком, кожа об кожу — единственный звук помимо их сбитого дыхания. Курта всего трясло: пальцы дрожали от усилий, с которыми он поддерживал себя представленным Блейну, пока штаны забыто болтались на коленях.       — Да, Блейн, — ответил он. — Просто хочу, чтобы ты на меня кончил. Весь день; чувствуя в себе твою пробку, хотел твою сперму на себе весь грёбаный день.       Улёгшись щекой на стол, Курт расставил свои сильные ноги пошире и прогнулся в пояснице, и твою мать, это самое прекрасное, что Блейн когда-либо видел.       — Весь твой. Принадлежу тебе. Кончай на меня где угодно, когда угодно, я просто… люблю тебя так сильно… пожалуйста… — снова ускорилось дыхание Курта, пока он начал опять возбуждаться, что непременно послужило для Блейна спусковым крючком.       Рот раскрылся в немом крике, когда оргазм накрыл его с головой, расходясь по телу вибрациями — и вот уже первые струи его семени лениво стекают с поясницы Курта вниз, скатываясь ровно вдоль линии меж его половинок. Слегка отстранившись, Блейн излился остатками прямиком Курту в зиявшее отверстие, наблюдая, как возникшие в нём пузырьки и вязкая гуща украсили его истерзанное колечко. Блейн даже не потрудился вогнать субстанцию обратно внутрь — лишь обездвижено смотрел, как Курт самостоятельно сжался и снова раскрылся Блейну напоказ, весь запачканный и слизкий, пока часть её потекла вниз по мошонке. Брызги блейновской спермы были оставлены беспорядочными мазками по всей его пояснице и заднице, и, если бы Блейн умел рисовать, он бы напрочь распрощался со своей карьерой в медицине, лишь бы провести остаток своей жизни увековечивая Курта в таких моментах.       — Люблю тебя, — выдохнул Блейн, исполненный чувством. — Люблю тебя, Курт.