Defeated By You

      И всё-таки Курту была несомненно присуща более тёмная сторона. Всегда. Блейн не мог этого отрицать. Ещё с самого начала Курта заводили психически нездоровые вещи. Привлекало применение силы. Возбуждали жестокость и абсолютное доминирование. И, чем бы Блейн себя ни занимал, у него никак не получалось выкинуть мысли об этом из головы. С тех пор они ещё ни разу не поднимали этой темы, и это сводило его с ума.       Блейн успел пристраститься к используемой им замене (в основном состоявшей из бесконечного жёсткого секса с завязыванием глаз и применением наручников), привык к ролевым играм и намёкам на недобровольность — со временем и с познанием того, что именно это могло даровать Курту.       Курт получал блаженную разрядку от разыгрываемого ими насилия или жёсткого обращения. В теории разница между ролевой игрой и настоящим принуждением являлась для них обоих чёткой гранью; однако теория, казалось бы, не имела особого значения, когда Курт, оседлав Блейна верхóм, связанный и с кляпом во рту, трахал его при помощи только собственного торса, пока брюнет подстрекал его грязными словечками типа: «Так-то, потаскушка. Вперёд скакать на моём члене, выжми из него всё что можешь, и, может, тогда я тебя отпущу, а?» — и так далее, и тому подобное, — вещи, которые Блейн бы ни в жизнь не подумал, что когда-либо заставит себя произнести.       Грани смывались.       Они попробовали удушение. У Блейна не находилось слов, чтобы описать, каково это: держать Курта так близко, зажав ему глотку и находясь в полном контроле над дыханием своего саба; лишить юношу кислорода, а в последствии резко заполнить его лёгкие воздухом, пустив по всему телу охмеляющие волны удовольствия. В первый раз, когда Курт кончил сразу же после пары подобных мгновений, Блейн принялся озверело трахать его вымученные рот и горло до тех пор, пока оба парня не превратились в жалкое, содрогающееся всхлипами нечто. Курт остался на коленях ещё часами выцеловывать и вылизывать блейновский обмякший член, щупая оставленный на шее ободок следов с таким зачарованным, ублажённым почитанием.       Блейн разучил более усовершенствованные техники завязывания узлов, дабы покидать Курта в самых затруднённых позициях, фиксируя его конечности в удобном, но далеко не из лёгких положении, оставляя Курта наедине со своим дыханием, а также повязкой на глазах или кляпом во рту (временами и тем, и другим) на продолжительные промежутки времени по нескольку заходов. После чего от Курта оставалась масса бесформенная, но зато ласковая: выходил из сабспейса с довольным постаныванием, целовал Блейна, выдыхал признания в любви и счастливо почёсывал бледные синяки от узлов.       По окончанию они начали проводить всё больше времени за прикосновениями, разговорами и объятиями; Курт словно распускался под ним, рядом с ним, над ним; достигая непостижимого им до сих пор уровня релаксации; удовлетворение читалось в каждом изгибе его мускулистого бледного тела.       Казалось бы, необходимость в острых ощущениях даже поугасла с монотонным повторением накалённых сцен. На первый взгляд можно было даже решить, что жажда Курта одного-единственного сценария, который Блейн так и не сумел ему подарить, попросту испарилась. Но Блейн прекрасно знал, что это было не так. Она всё ещё присутствовала, просто таилась глубже. Всплывала наружу по тому, как Курт постоянно нуждался в одиночестве, сабспейсе или же оргазме после каждой случайно просмотренной ими по телевидению или в кинотеатрах сцене об изнасиловании.       И никогда оно не ограничивалось только сексуальным аспектом — что-то было в этом такое, задевающее Курта эмоционально, психологически — в самой глубине, докуда Блейн не мог добраться. Если ему что и должно было быть по силам, так это понимать проделки сознания, однако за неимением прошлой истории насилия он не мог объяснить эффект, столь сильное впечатление, под которым Курт находился в плену у этой единственной фантазии. Назвать сие кинком было бы омерзительно упростить, также как и оскорбить по множеству разных причин, и всё же…       Блейн просто не мог дать этому название.       Достав свои записи с того утра, Блейн перечитал весь подробно пересказанный Куртом сценарий от и до, начиная с записанного дрожащим почерком начала и заканчивая оставленной под списком вынесенных ключевых моментов подписью и датой, что свидетельствовали о его соглашении на ролевую игру; и к тому времени, когда Блейн дошёл до конца, его дрожащие пальцы трясли перед глазами бумагу, а сам он действительно раздумывал над этим. О том, что сделает. Когда, и где, и как, и Курт…       Курт нуждался в этом. Всегда нуждался.       В конце концов, всё сводилось именно к этому; и чувствовалось Блейну, что будет сводиться всегда.

*

      Сказав Курту, что уезжает на выходных в командировку, Блейн собрал вещи и переночевал в отеле, подъехав следующим вечером обратно к дому и припарковавшись на их улице. Преодолев пешком намеренно оставленное им расстояние в две мили, Блейн задержался ещё на какое-то время от дома вне поля зрения.       Он провёл целый день подготавливаясь: на нём чёрная одежда и маска на лице. Занимался медитацией всю оставшуюся половину дня, читая, перечитывая и запоминая наизусть все желанные Куртом слова. Повторяя себе, что каждая маленькая деталь, которую ему предстояло сегодня исполнить, являлась ничем иным, как предметом мечтаний Курта. Напоминая себе, что эта фантазия послужила зачатком половине их теперешней интимной жизни: каждая игрушка в комоде, каждая игра с болью, каждое связывание, грязное слово, каждый раз, что Блейн вжимал или втрахивал Курта в матрас, душил или порол до пылающей красноты — всё возвращалось к этому единственному сну.       Сну, что, прежде всего, послужил причиной их знакомства.       Ежели Блейн сумеет сделать это для Курта, с Куртом, то воплотит в жизнь его заветную фантазию о полном раскрепощении. Абсолютном отказе от контроля. Страх, боль и угрозы причинения вреда с гарантией никакого действительного вреда. Полное освобождение. Настоящее, исчерпывающее освобождение.       Не это ли Блейн всегда хотел ему подарить?       Андерсон приближался к дому, сердце уже ускоряло свой ритм, а слова Курта роились в голове:       Я один. В этом суть. Неважно где: будь то наземная парковка, подземная парковка, машина или дом — я всегда один. Уязвимый. Он взламывает замок, распахивает дверь, разбивает окно. Что бы не встало у него на пути ко мне, он пойдёт на всё.       Блейн знал, что Курт спал. Слава богу, ему не пришлось ничего разбивать, чтобы пробраться внутрь, — вместо этого он лишь прокрался на цыпочках, словно ночной вор. Стоявший у Блейна в ушах пульс к этому моменту уже заглушал собой всё вокруг. Не смотря ни на что, Блейну не терпелось — буквально не терпелось — войти в эту роль, сыграть персонажа, которым Курт вожделел, которого ждал так долго.       Он хватает меня. Я сопротивляюсь, но он такой сильный. Укрощает меня. Сгребает руки и ноги. Что-то в нём просто… высасывает из моего тела все силы. Его присутствие само по себе абсурдно. Но, нравится оно мне или нет, он находится прямо рядом со мной, и всё, что он хочет, — всё, за чем он пришёл, — я. Он хочет воспользоваться мной. Хочет овладеть мной и ему совершенно плевать, хочу ли я его. И в этом есть что-то такое удивительно элементарное. Но я всё равно сопротивляюсь.       Посапывая на блейновской стороне кровати, Курт свернулся калачиком в большой ему андерсоновской майке и боксёрах, а также ошейнике, в котором Блейн его оставил (Курт всегда ощущал себя так во время блейновских отъездов спокойнее), — а так это могла быть любая ночь у них дома.       Пока Блейн стоял там, у подножия кровати, всё для него внезапно обрело некую кристальную ясность. Это — роль. У него получится. Он сможет примерить на себя этого персонажа. Ради Курта. Ради своего саба.       Такого прекрасного, сильного, мужественного создания, свернувшегося на этих простынях. Блейн желал Курта всем своим нутром, на таком инстинктивном, глубоком уровне, не требовавшим никаких объяснений или раздумий. Член затвердел от одной лишь мысли об этом теле под телом Блейна, позволив похоти захлестнуть брюнета с головой. Было единственным, о чём он думал, хватая Курта.       Курт был силён. Колотил руками и ногами словно молотками, а горло разрывал в режущих ухо криках. Блейн был сейчас как никогда благодарен тому факту, что они жили за городом.       Что бы я ни делал, он всегда сильнее. Ни на запах, ни на слух, ни по ощущением он не напоминает мне никого определённого. На нём всегда маска, так что, в любом случае, я никогда не вижу его лица. Иногда я могу уловить намёк на цвет его волос, тон кожи — но лишь намёк: на нём никогда нет ни одного открытого участка кожи. В конечном итоге он выжимает из меня все силы, потому что я барахтаюсь до последнего. Но потом у меня просто не остаётся на это энергии, и я оказываюсь у него в плену. В тесном месте, на полу или на кровати — где бы мы ни были; это не имеет значения, так как по-любому будет жёстко. И так будет всегда, вне зависимости от того, мягкая ли поверхность, твёрдая ли она, знакомая, незнакомая. Ему безразличен я со своим удовольствием. Он просто хочет мной овладеть, затолкать своё семя в глубину моего тела. Такая упрямая, почти даже необдуманная цель. И мне известно. Известно ещё с той самой секунды, когда он хватает меня. Я знаю.       Одного удара тыльной стороной руки оказалось достаточно, чтобы поумерить пыл Курта. После этого он перестал дрыгать ногами, и Блейн живо на них сел, вцепился ему в ошейник и вдавил его туловище в кровать, расправляя тело Курта на все сто восемьдесят градусов. Распластавшегося на спине его было проще сохранять в бездействии.       Тот обезумело заскулил, хныча, рыдая: «Не надо, пожалуйста,» и «Боже мой, боже, нет, нет, не надо так со мной, умоляю, я дам тебе всё, что захочешь,» и так далее и тому подобное, снова и снова, пытаясь достучаться своими мольбами до здравого рассудка Блейна. Но Блейн уже пропал. Слишком погрузился и не собирался возвращаться. Ни шагу назад, пока он с этим не покончит.       Вытащив из кармана компактный ножик, Блейн распорол лицевую сторону майки на Курте. При виде сверкнувшего лезвия и звуке разрезания ткани Курт закричал по новой. К моменту, когда майка была раскромсана и сорвана Блейном с его торса, юноша содрогался в безудержных всхлипах, на что Блейн прижал плоскость лезвия к его горлу, замахнулся другой рукой и врезал ему снова:       — Заткни рот, сука, — прорычал он.       — Умоляю, — всхлипнул Курт. — Нет.       Он был белый как лист. Обтягивающий глотку чёрный ошейник ярко контрастировал на фоне белоснежной кожи. Содрав с бёдер Курта нижнее бельё, Блейн не позволил себе даже краем глаза взглянуть на его каменную эрекцию, свидетельствующую о получаемом им от всего происходящего удовольствии. Сейчас это не имело — не могло иметь — значения. Блейн провёл плоской поверхностью ножа Курту вниз по ключице, обвёл соски и спустился по рёбрам, смакуя каждый скулёж и испуганный рывок.       — Пожалуйста, не причиняй мне боль.       Блейн не причинял. Лишь проследил лезвием каждый сантиметр его тела, не задевая им его плоть даже близко, но подпитывая иллюзию того, что он бы мог — и может, с такими же успехами.       Блейн был возбуждён просто болезненно.       Он сплёвывает себе на руку, смачивает себя и… трахает меня. На коленях, на животе, лицом в подушку, бетон, или гравий, или траву — где бы он меня ни брал. Жёстко и неумолимо. Удерживает мои руки и ноги, рычит свои грязные словечки, и насилует, и насилует, и я ненавижу его, даже когда член коченеет, реагируя на него, даже когда я кончаю снова и снова от него, долбящегося мне в простату. По окончанию он оставляет меня липким, истерзанным и полным его спермы.       Вцепившись Курту в волосы, Блейн резко потянул, чуть ли не за кожу на затылке, оторвав его плечи от постели и воспользовавшись своей хваткой, дабы перевернуть Курта на живот, коленом вторгаясь меж его стиснутых ног, где встретил сопротивление:       — Раздвинул, блядь, ноги, — приказал он зловещим низким голосом, снова надавив и снова встретив сопротивление. Тогда решил надавить ножом на шею — именно туда, где линия волос граничила с кожей, — приговаривая: — Сейчас вскрою твою блестящую кожу к хуям и выебу тебя в любом случае, так что делай, что говорят. Можешь насладиться и невредимым, шлюха такая.       Курт содрогался на кровати, торс окончательно изнемог от рыданий, и он позволил Блейну влезть ему между ног. В кармане у того имелся наготове открытый тюбик лубриканта — не мог же Блейн пойти на действительное физическое причинение боли Курту — и, втихаря выдавив себе на ладонь быстренько добрую порцию, Блейн всё же сымитировал плевок во благо фантазии Курта, в то время как последний не прекращал завывать: «Нет, нет, нет,» а Блейн — упрямо игнорировать его метание.       — Держу пари, одной слюны будет достаточно, да? — издевательски поинтересовался он, резко растопырив его ягодицы и безжалостно вогнав палец в сухой вход. — Эта слизкая дырочка, небось, всегда растянута до предела: столько хуёв в ней побывало, могу поспорить. Вы, педики, никогда не умели с собой совладать.       — Только не так, — плакал Курт. — Прошу.       — Затрахаю твою попку до сáмой крови, потаскуха.       Блейн подтолкнул Курта практически до позы четверенек, дыша так тяжело, до того с головой окунувшись в эту фантазию, что едва мог различить что-либо в темноте: вокруг взрывались белые салюты вперемешку с какими-то тенями, а Курт всё ещё боролся с ним, хоть уже и слабо.       Блейн не дразнил и не ждал. Расстегнул штаны, выудил член из нижнего белья, толкнулся несколько раз в собственный кулак и без предупреждения вставил Курту — хоть и выжал преждевременно несколько капель спрятанной в ладони смазки, полив сперва пустое пространство между своей головкой и входом Курта, а потом и вдоль своего ствола, пока грубо загонял его вовнутрь. Это не избавит Курта от боли, но зато будет болеть не так сильно в течение, и в общей сложности не будет нанесено никакого существенного ущерба.       Плача, Курт изогнулся на матрасе в попытке высвободиться, приглушенно шепча вялое «нет», на что Блейн, вдавив его лицом в подушку, резко протолкнулся до самого конца.       — Вот так. Заткни свой ёбаный рот и прими мой член. Всё, на что вы, педики, годитесь — принимать члены. Так любишь — так получай удовольствие, а? Ну-ну, вот так. Попробуй выдоить из меня всю сперму, сука. Твою мать, какой узкий. Знаю, что хочешь этого, не пытайся блядь притворяться, что это не так, — воспроизводил он реплики с запалом, потерявшись в игре, потерявшись в испуганном содрогании и сокращении узкого колечка вокруг его члена — таком знакомом и в то же время совершенно чуждом сейчас.       Курт давился слезами, не прекращая попыток спихнуть с себя Блейна, но будучи налицо истощённым от игры и прилагаемых усилий; кроме того, Блейн знал, что Курт был возбуждён, елозя по простыням с широко разъехавшимися по ним ногами, и с принимающей неистовый ритм задницей, пока Блейн неумолимо в неё вбивался.       — Не кончай в меня, о боже, сделаю всё, только… пожалуйста, не надо…       В спине Курт незаметно прогнулся и расслабился, что заставило Блейн мысленно задаться вопросом, как долго он погружался в сабспейс. Зрелище мгновенно подтолкнуло Блейна к оргазму: он понятия не имел, как долго мог продолжать в том же духе, учитывая, что тело Курта начало его подводить, а он обязался довести всё до конца.       Когда оргазм настиг, Блейн растянул его как мог: приподнявшись на коленях, стал размашисто трахать Курта вверх по матрасу и, резко раздвинув эти его вспотевшие, дрожащие ягодицы, наблюдал, как пульсировало основание его члена, пока он наполнял Курта своим семенем. Принудив себя досмотреть до конца, Блейн видел, как обмяк его член, как его широкий ствол выскользнул из распухшего входа Курта, и как последовал звучный поток смачно вытекшей из Курта спермы.       — Правильно, — выдохнул Блейн и вставил пальцы обратно внутрь, заставив Курта заскулить и сжаться вокруг них. — Грязный, как и весь ты.       Когда Курт, ослаблено упав на простыни, свернулся калачиком вокруг подушки, Блейн понял намёк. На этом моменте во сне Курт остаётся наедине со своим постыдным удовольствием: насильник не говорит по окончанию — просто уходит. На странность, это далось Блейну сложнее всего. Он собирался действительно, по-настоящему уехать — сесть в машину, доехать обратно до отеля и оставить в распоряжении Курта остаток выходных, — но не смог пересилить себя: Курт не указывал никакого определённого промежутка времени, в течение которого его нужно было оставить в одиночестве, и поэтому Блейн счёл свой выбор технической формальностью. Прогулявшись обратно по улице, он залез в машину, подъехал к дому, заглушил двигатель и просидел так какое-то время в полном бездействии, вспотевший и оцепенелый. Правда заключалась в том, что он не мог пошевелиться. Сидел как вкопанный, уставившись на их дом так, будто приехал по ложному адресу.       Но он — оно было не так уж плохо, по сравнению с его ожиданиями. Это было тяжёлой ролью, но он ощутил пробежавшийся по телу Курта трепет разрядки. Чувствовал, как его пробила дрожь и как он кончил. Ощущал, как быстро и глубоко он ушёл в сабспейс. Как он мог отказать Курту в чём-то столь насыщенном? Но, тем не менее, Блейн находился в состоянии шока. Поэтому просидел там целый час, если не больше, чувствуя себя физически отвратительно и эмоционально выжатым, пока на террасе не зажёгся свет, и его взгляду не открылся вышедший наружу Курт, что, укутанный в халат и в пижамных штанах под низом, пересёк газон.       Что-то скрутило его живот в узел. Как он мог оставить Курта одного в течение столь долгого времени?       Блейн вышел из машины, ещё не успев подумать что сказать, о чём Курт излишне позаботился даже здесь, кинувшись ему в объятия и крепко вцепившись руками и ногами. Под тяжестью их веса Блейн попятился обратно к машине и, бережно прижав Курта к себе, уткнулся лицом ему в шею:       — Тебе бы лучше оставаться внутри, — произнёс он, едва ли отдавая отчёт словам, что слетали с уст. — Ты весь дрожишь.       — Ни разу в своей жизни не чувствовал себя таким растоптанным, — шумно выдохнул Курт куда-то ему в кожу.       — Хотелось бы мне, чтобы ты сумел объяснить мне это, — ответил Блейн.       — Ты был идеален.       — Я чувствую себя как… как какая-то неуравновешенная куча эмоций сразу. Не уверен, что… что смогу повторить.       — Мне кажется, что, возможно, я просто хотел убедиться, что ты мог это сделать, и всё тут, — сказал Курт, слегка отстранившись, чтобы внимательно посмотреть на него. — Понимаешь?       — Не знаю, — ответил Блейн. — Может. Я ведь обещал, что буду всем, в чём ты будешь нуждаться, так?       — Так, — вторил ему Курт, улыбнувшись, и Блейн не устоял и поцеловал его.       Они приняли до такой степени горячий душ, что вышли из него оба красные как раки, и самое смешное — им обоим был необходим уход, да так сильно, что они чуть ли не прыснули от незнания с чего начать.       — Ляжем в постель? — предложил Курт.       К своему облегчению Блейн обнаружил, что Курт поменял постельное бельё, вплоть до наволочек.       — Всё жду, когда почувствую себя хуже, чем чувствую себя сейчас, — признался Блейн, обернув всё тело вокруг Курта столь же тесно, сколько Курт льнул всем телом к нему. Обоих до сих пор немного потрясывало, а Курт, в свою очередь, смотрел стеклянным взглядом и по ощущениям словно порхал где-то в облаках.       — И я тоже, вроде того? — проговорил Курт, ютясь ближе к Блейну. — Я… мы обговорили всё в таких деталях — в плане, я знал, что это был ты, с той самой секунды, когда ты меня схватил.       — Мне не… понравилось обращаться с тобой так. Но мне понравилось, как это на тебе сказалось. Я знал, какой это оказывало на тебя эффект, — и этого мне было достаточно, чтобы не отступать.       — Ты был невероятен, — повернувшись, Курт прижался поцелуем к его челюсти. — Боже, да ты… звучит смехотворно, но ты был лучше самóй фантазии, если такое возможно.       Блейн не мог не залиться краской от такого комментария, пускай и ощущал себя всё ещё сотнями миль не здесь.       — Как думаешь: возможно ли, что тебе перестанет сниться подобный сценарий? Так как ты в нём поучаствовал?       — Оно становилось лучше — по мере наших экспериментов с игрушками, — заметил Курт, ластясь теснее в его объятия. — И, думаю, это что-то поменяет. Я просто… мне кажется, мне просто нужно было расширить границы, понимаешь? Убедиться, что мы можем всё. В буквальном смысле всё. И что ты всё равно будешь любить меня и хотеть меня, даже если это было бы чем-то очень непростым.       — Я люблю тебя и хочу тебя с каждым днём всё больше, чем бы мы не занимались, — прошептал Блейн, сжав в пальцах каштановые волосы.       — Тогда я в порядке, если ты в порядке, — ответил Курт, нежно его поцеловав.       — Я буду, — пообещал Блейн. — Ради тебя. Всегда.