Только дураки...

      Распахнув глаза, первое, что я увидел, это безмятежно спящее лицо моего прекрасного возлюбленного. Коннор, тихонько посапывая, лежал на спине, слегка склонив лицо в мою сторону. Он выглядел так невинно и чисто, словно это не с ним мы кувыркались весь прошлый вечер и половину ночи.       В нос вновь ударил едва уловимый запах сливы. Абсолютно голые, мы лежали в спальне на кровати, укрытые полотенчатым пледом. Его левая рука покоилась на моём животе, словно нарочно, чтобы я не смог подняться, не нарушив его сон. Моё тело окутывала приятная донельзя боль. А я и не знал, что так бывает…       Глядя на него, я невольно возвращался в ту самую ночь, когда Франта спас меня от сумасшедшего бармена, когда я в ночи украдкой пробрался в зал, где он спал и, склонившись над его прекрасным лицом, едва не сгорел от желания хоть на долю секунды прильнуть своими губами к его. Невольно я улыбнулся, понимая, как далеко умудрился зайти всего за один день.       Прижавшись к нему, я мягко сомкнул наши губы, чтобы просто убедиться в том, что я не сплю. Его невероятные зелёные глаза в тот же миг плавно открылись. Он сонно посмотрел на меня из-под век, а я замер, боясь, что всё это испарится, словно пустынный мираж. Однако, на мою радость, этого не произошло, и Франта, глубоко вздохнув, хрипло произнёс:       — С добрым утром, Трой. Как себя чувствуешь?       Его голос, хриплый от сна, прозвучал как самый прекрасный утренний гимн. В его глазах не было ни сожаления, ни паники, ни желания отстраниться — лишь спокойная, уставшая нежность. Это было именно то, на что я надеялся всем сердцем, но боялся даже представить.       — С добрым… — мой собственный голос сорвался на шёпот. Я сглотнул, пытаясь вернуть ему звучность. — С добрым утром.       Его рука на моем животе не убиралась, а лишь слегка пошевелилась пальцами, ласково поглаживая кожу. Этот простой жест заставил меня затрепетать куда сильнее, чем вчерашние страстные прикосновения. Я боялся пошевелиться, боялся спугнуть это мгновение. Тёплая ладонь на моём животе казалась одновременно и невероятно тяжёлой, и невесомой. Я накрыл её своей, чувствуя под пальцами тепло его кожи.       — Чувствую… себя… — я попытался найти слово, которое передало бы всю гамму ощущений: приятную боль в мышцах, легкость в душе, головокружение от счастья и легкий, сладкий стыд. — …невероятно. А ты?       Он медленно, словно ленивый кот, потянулся, и его рука наконец убралась с моего живота, чтобы провести по его собственному лицу, смахивая остатки сна. Он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики мелких морщинок. Он выглядел уставшим, но безмятежным. Таким я его ещё никогда не видел.       — Я чувствую… что нам нужно серьёзно поговорить, — произнёс он, и мое сердце на секунду замерло, предчувствуя удар. Но он тут же улыбнулся, сглаживая напряженность. — О том, что на завтрак будем есть. Я голоден как волк.       Он повернулся на бок, чтобы лицом ко мне, подперев голову рукой. Полотенчатый плед сполз, обнажив его плечо и ключицу, и я не мог отвести глаз. Я почувствовал, как кровь ударила в лицо. Воспоминания хлынули с новой силой.       Мы лежали так несколько минут в тишине, нарушаемой только нашим дыханием. Его пальцы лениво перебирали мои волосы. Это было так естественно, так правильно, что сердце сжималось от щемящей нежности.       — Коннор? — тихо позвал я.       — М-м?       — А что теперь? Что будет… потом?       Его рука на секунду замерла в моих волосах, а затем снова принялась за свой неспешный ритуал.       — А что должно быть? — его голос прозвучал спокойно, без намёка на тревогу или сожаление. — Будет завтрак. Потом, возможно, душ. А потом посмотрим.       Он говорил так, будто это была самая обыкновенное утро после самой обыкновенной ночи. И в этой простоте была какая-то магия. Он не строил планов, не давал громких обещаний, которые мог бы не сдержать. Он просто был здесь и сейчас. Со мной. И в этот момент я понял, что моё ночное предчувствие конца, возможно, было не чем иным, как страхом. Страхом потерять то, что только что обрёл. Но глядя на него сейчас — спокойного, улыбающегося, настоящего — этот страх отступил, уступая место тихой, уверенной радости.       — Душ вместе? — рискнул предположить я, и тут же почувствовал, как его грудь снова вздрогнула от беззвучного смеха.       — Только если ты обещаешь вести себя прилично, — он приподнял бровь, и в его глазах заплясали озорные искорки.       — Никаких обещаний! — фыркнул я, окончательно осмелев, и прижался к нему ещё сильнее, чувствуя, как счастливая улыбка расплывается по моему лицу.       Очевидно, впереди нас снова ждут трудности, большие разговоры и тени прошлого. Но прямо сейчас, в лучах утреннего солнца, пробивающихся сквозь щель в шторах, было только это. Только он и я. Этого было более чем достаточно. И, несмотря на все предчувствия конца, я понял одно: что бы ни случилось дальше, эта улыбка и это утро того стоили…       Повалявшись в постели ещё некоторое время, мы всё же решили встать. Утро было ленивым и размеренным, ведь в выходной нам было некуда спешить. Одевшись, Коннор ушёл на кухню, откуда вскоре начали доноситься звуки кулинарного копошения. Я же, всё ещё не верящий в происходящее, несколько раз себя ущипнул за разные участки тела. Да, это не сон… Встав с постели, я привёл её в порядок и с радостью натянул на себя ту же футболку Коннора, в которой был вчера. Затем я последовал за ним на кухню.       Коннор уже вовсю был занят приготовлением завтрака. Пахло сладкой ванилью, шумела вытяжка. Он стоял у включённой плиты, упёршись одной рукой в бок, вторая же была занята тем, что происходило впереди. Рядом с ним на столешнице располагалась прозрачная стеклянная тара с белой смесью. Подкравшись к нему, я приобнял его со спины и с любопытством посмотрел на плиту. Там, на небольшой сковороде, шкворчало три панкейка. Франта повернул ко мне голову и ласково улыбнулся. Я, словно ребёнок, подставил лоб ему навстречу, прося о поцелуе. И он поцеловал. Тихо и кротко коснулся до моего лба, а затем вновь устремил своё внимание на готовящийся завтрак.       — Любишь панкейки? — как-то ненавязчиво поинтересовался Коннор.       — Обожаю! — в тот же миг отозвался я и уткнулся носом в затылок, покрепче прижимаясь к его спине.       Он довольно и совершенно умилительно хмыкнул и едва слышно усмехнулся, вытаскивая уже готовые оладьи на стоявшую поблизости тарелку, застеленную бумажными полотенцами. Я стоял подле, вцепившись в него, словно клещ, до самого последнего панкейка, и он не выразил и капли сопротивления.       — Прошу к столу, — произнёс Франта, беря в руки свой кулинарный шедевр и перенося всё это дело на стол.       Я же наконец оторвался от него и уселся на стул, ожидая его самого. Коннор достал из холодильника какой-то джем и творог, из шкафов — два блюдца и две вилки и накрыл всем этим стол. После вновь вернулся к столешнице, взял за ручку уже горячий чайник и наполнил две кружки ароматным чаем. Когда напиток был перенесён на стол, я с интересом принюхался к нему: пахло сладким барбарисом. Совершенно потрясающий запах!       — Ну, — его голос прервал тишину, — давай за дело.       Он кивнул на стол и сел напротив меня. Мы принялись за завтрак. Это было вкусно донельзя. Без преувеличения, самый лучший завтрак, который я когда-либо ел! Панкейки были пышные и мягкие, просто таяли во рту! Джем, к слову, оказался сливовым. Я был уверен, что он будет очень кислым, но это было ошибочным мнением. Кислота была едва уловимой, такой далёкой, что я едва её ощущал за медовым мягким вкусом спелых фруктов. А как они гармонировали с творогом! Просто с ума можно сойти! Да и чай был совершенно необыкновенным, я никогда такого не пил!       — Коннор, — объевшись, обратился я к нему, и его взгляд в тот же миг устремился на меня, — это просто объедение… У меня не хватает слов, чтобы описать, как же вкусно мне было…       Он смущённо улыбнулся, многократно кивая, словно соглашался со мной безо всякой скромности перед прозвучавшим комплиментом. И его не за что было осуждать. Я говорил правду, и он это знал.       — Спасибо, Трой. Панкейки получились просто воздушные как никогда. Я даже немного удивился… — взволнованно произнёс он.       — Нет… Это тебе спасибо. Я давно не ел домашнюю еду, тем более с кем-то… — смущённо произнёс я, на что Коннор в очередной раз тепло улыбнулся.

***

      После завтрака мы отправились в душ. Вместе… Пар застилал стеклянную дверцу, окутывая маленькое пространство тёплым, влажным туманом. Вода барабанила по кафелю, создавая уютный белый шум, сквозь который пробивалось лишь наше размеренное дыхание.       Коннор стоял спиной ко мне, позволяя струям омывать его плечи и спину. Он был сосредоточен и спокоен, его движения были медленными и практичными: нанёс гель для душа на мочалку, подставил под воду пенящиеся ладони. Он вёл себя так… обыденно. Словно мы делали это годами. Словно вчерашней ночи не было.       Я же, стоявший чуть поодаль, чувствовал каждую каплю на своей коже как электрический разряд. Я наблюдал за игрой мышц на спине Коннора, за тем, как вода стекает по его позвоночнику, и мне хотелось прикоснуться. Просто протянуть руку и положить ладонь на его мокрую кожу. Чтобы ощутить под пальцами не страсть, а просто… принадлежность. Присутствие.       Но я не решался. Я отчаянно боялся нарушить эту хрупкую, новую тишину между нами.       — Повернись, — тихо скомандовал Коннор, его голос был глухим от пара и воды, но таким мягким, словно шерсть котёнка.       Я послушно повернулся, и через мгновение на мои плечи легла намыленная мочалка. Руки Коннора двигались по моей спине твёрдо, но нежно, смывая остатки сна и нервного напряжения. Это был не эротический массаж, а акт заботы. Чистой, почти отстранённой. Каждое движение говорило: «Я здесь. Я с тобой. Я делаю это для тебя». Но в нём не было намёка на вчерашнюю жажду.       И от этой почти отеческой нежности у меня сжалось горло. Мне хотелось, чтобы эти руки сжали его крепче. Чтобы они дрожали, как дрожали вчера. Чтобы этот душ закончился так же, как и предыдущий — у стенки, с перехваченным дыханием и губами, распухшими от поцелуев. Я такой испорченный…       Но Коннор лишь методично вымыл мне спину, плечи, руки. Его прикосновения были тёплыми, но целевыми. Он добрался до моей шеи, и его пальцы на секунду задержались у основания черепа, разминая зажимы, оставшиеся после вчерашнего. Я невольно издал тихий, почти стонущий звук и откинул голову назад, прямо на грудь Коннору.       На мгновение руки Коннора замкнули меня в слабые объятия, губы коснулись мокрых волос у виска. Это длилось всего секунду. Две.       — Всё, — он выдохнул мне в волосы, и его голос прозвучал немного сдавленно. — Я… Я закончил.       И он отступил, выключил воду и протянул мне большое, пушистое полотенце. Его глаза избегали встречи взглядом. В них читалась не отстранённость, а… осторожность. Сдержанность. Как будто он боялся, что одно неверное движение, один лишний взгляд — и он не сможет себя контролировать. Или, наоборот, боялся, что я ещё слишком хрупок для чего-то большего.       Я принял полотенце, и мои пальцы на мгновение встретились с пальцами Коннора. Кожа Коннора была горячей от воды. Мы стояли в облаке пара, закутанные в полотенца, и тишина между нами была густой, сладкой и мучительной. Она была полна всего неназванного, всего, что я хотел сказать или сделать, но боялся испортить.       Коннор первым нарушил её, потянувшись к ручке двери.       — Я приготовлю тебе кофе, — сказал он, и его голос снова стал обычным, бытовым, заземляющим. — Какой ты любишь?       И в этот момент я понял, что для Коннора это — и есть высшая форма нежности. Не страсть, а кофе по утрам. Не пошлость в душе, а чистая спина и сухое полотенце. Нежность как акт терпения и бережного восстановления границ, которые сам же он и разрушил накануне. И в этом было что-то гораздо более интимное, чем любая страсть.       — Сладкий, со сливками… — недолго думая, ответил я.       — Ох… У меня совсем не осталось сахара… — с досадой вспомнил он, хватаясь за голову. — Я быстро сбегаю в магазин…       — Давай я схожу, — тут же предложил я. — А ты займись кофе.       — Я боюсь, что ты простудишься и тебе придётся пропустить занятия… — заботливо заметил Коннор, гладя меня по предплечью.       — Да нет же, я быстро! — настоял я на своём, активно жестикулируя для большей убедительности. — Туда и обратно.       — Ладно, — согласился Коннор, — но на всякий случай надень мою толстовку с капюшоном…

***

      Я послушно напялил на себя тёплую серую толстовку и накинул на ещё слегка влажные волосы капюшон, натянул на ноги спортивные брюки и, обувшись, вышел за порог. Закрыв за собой дверь, я двинулся по коридору, окинув беглым взглядом дверь квартиры, в которой жил Шу. Больше она меня не пугала. И пускай её хозяин принёс мне немало страданий, сейчас я не испытывал к нему ничего, кроме довольства тем, что ему воздалось по заслугам. Омерзительной пиранье больше нечем кичиться передо мной. Коннор больше не делает то, чего он хочет. Ему больше не нужна эта болезненная связь. Теперь у него есть я. Гордо задрав нос, я посмотрел на эту злосчастную дверь с презрением и шагнул к лифту.              Пока лифт спускался, я перевёл взгляд на тяжелую двустворчатую дверь балкона. В её проёме спиной ко мне стояла хорошо знакомая долговязая фигура, на голове которой хаотично лежали взъерошенные волосы. Это был Шу. Облокотившись об дверь, он беззвучно стоял и задумчиво смотрел куда-то с балкона. Шум прибывшего лифта нарушил его меланхолию, и парень, слегка повернув голову, устало посмотрел на меня. В его губах, как и в прошлый раз, была зажата палочка от леденца.       Я, затаив дыхание, ждал, что он в очередной раз проявит свои самые худшие черты характера, количество которых явно преобладало над положительными, и вновь вгонит меня в уже привычное после встреч с ним чувство, объединявшее в себе чистый гнев, животный страх и беспомощное отчаяние. Но этого не произошло. Быстро окинув мою персону холодным взглядом, бармен отвернулся от меня.       Двери лифта открылись, и я поспешно в него зашёл, оставляя поверженного хищника в гордом одиночестве. Интересно, что он чувствует? Ревность? Или злость? Ему больно? Или произошедшее всего лишь задело его раздутое эго? Как бы то ни было, я совершенно не жалею о том, что не завёл с ним разговор. Моё присутствие и так сказало за меня слишком много.       Когда я, возвращаясь из магазина, покинул лифт, то обнаружил, что Шу стоял всё там же, всё в том же положении, сверля даль пустым взглядом. В этот раз он не стал даже поворачивать голову в мою сторону. Я в торжественном молчании направился к квартире Коннора, как вдруг услышал тихий голос Шу:       — Только не думай, что ты победил в этой игре. Коннор — это игра, в которую нельзя победить. Ты всего лишь прошёл на уровень больше, чем я, но не прошёл её полностью, — после этих слов он усмехнулся. Не знаю, чему: гениальности озвученной метафоры или уверенности в собственных словах.       Однако я, решивший упрямо игнорировать его попытку завязать неприятный для меня разговор, лишь ускорил шаг.

***

      В момент моего возвращения, Коннор уже закончил с варкой кофе. Он встретил меня и забрал из моих рук пакет с сахаром. Я не стал говорить ему о том, что виделся с его соседом… Омрачать наше совместное времяпровождение мне хотелось меньше всего. В конце концов, у нас были темы для разговора, которые имели гораздо большее значение, нежели случайная неприятная встреча и брошенные в никуда циничные слова.       — Не замёрз? — тут же прозвучал вопрос Коннора.       — Нет, совсем не замёрз, — убедительно отпарировал я. — Меня грела мысль о том, что ты варишь для меня кофе…       Коннор по-доброму рассмеялся на мою попытку быть романтичным и жестом позвал меня за собой, направляясь на кухню.       Мы сидели за столом и пили свежий ароматный кофе. Коннор листал какую-то брошюру, периодически делая крошечные глоточки из своей кружки. Я тихо наблюдал, смакуя горячий напиток. Я первый раз пил кофе, сваренный дома. И мне казалось, что вкуснее я ещё не пил…       Тишина на кухне была тёплой и уютной, наполненной лишь ароматом кофе и тихим шелестом страниц. Но внутри меня бушевало море мыслей. Я отпивал маленькие глотки, чувствуя, как сладкий, сливочный вкус согревает меня изнутри, но это не могло растопить лёгкое напряжение.       Я смотрел на Коннора, на его сосредоточенное лицо, на пальцы, перелистывающие страницы, и понимал, что не могу больше молчать. Не после вчерашнего. Не после этого утра.       — Коннор? — мой голос прозвучал тише, чем я планировал, слегка срываясь.       Франта оторвался от брошюры и поднял на меня взгляд. Его зелёные глаза были спокойными, вопрошающими.       — М-м? Всё в порядке? Кофе не нравится?       — Нет, кофе… кофе идеальный, — я поставил кружку на стол, обхватив её ладонями, чтобы скрыть лёгкую дрожь, и глубоко вдохнул. — Просто… мне нужно кое-что сказать. Спросить.       Коннор тут же отложил брошюру в сторону, всем видом показывая, что теперь его внимание принадлежит только мне. Его поза стала более собранной, хотя в глазах не было тревоги — лишь готовность выслушать.       — Я слушаю, — он мягко улыбнулся, чтобы невербально поддержать меня. — Что случилось?       Я потратил ещё несколько секунд, собираясь с мыслями, подбирая самые точные слова.       — Вчера… и сегодня… это было невероятно. Для меня. — я посмотрел на него прямо, пытаясь передать всю серьёзность своих чувств. — И я… я не хочу, чтобы это было просто… эпизодом. Одним из многих.       Я сделал паузу, набирая воздуха в лёгкие и попутно наблюдая за реакцией. Коннор не отвёл взгляда, его лицо стало серьёзнее, но не закрылось.       — Я знаю, что у тебя было прошлое. Я знаю, что есть Шу, и есть твои страхи, и то, что ты называешь своей «болезнью», — я говорил медленно, стараясь, чтобы каждое слово было весомым, но не обвиняющим. — И мне не нужно никаких громких обещаний навсегда. Мне не нужно, чтобы ты сразу стал идеальным.       Я замолчал, чтобы перевести дух.       — Мне нужно просто понять… понять, что мы сейчас? Куда мы идём? Потому что я… я уже в этом. Полностью. И я не хочу быть просто… просто «уровнем в игре».       Я процитировал Шу, даже не осознавая, насколько это было уместно и болезненно. Мой голос в конце фразы дрогнул, выдавая всю уязвимость, которую я так старательно прятал за последние несколько минут. Я выложил всё. Теперь очередь была за Коннором. Воздух на кухне застыл, наполненный немым вопросом и ароматом недопитого кофе.       Закусив губу, Коннор несколько раз кивнул, словно понимая, что этот вопрос непременно был бы озвучен мной, и растерянно забегал глазами по сторонам так, будто искал на него ответ где угодно, но не внутри себя. Он глубоко вдохнул и выдохнул. Его грудь взволнованно дрожала. Коннор выглядел так, словно внутри него развернулась настоящая война. Я терпеливо смотрел на него и ждал ответа.       — Трой, — срывающимся, но спокойным голосом начал Коннор, — я совру, если скажу, что ты мне безразличен, что мне нехорошо с тобой… Но…       Но? Моё сердце упало куда-то в пятки. Он посмотрел на меня с таким интенсивным, таким мучительным выражением лица, что у меня перехватило дыхание. Это был взгляд человека, который вступил в кровопролитную войну с самим собой, в которой ему было суждено проиграть.       — Но боюсь, что у нас нет будущего.       Словно удар под дых. Тихий, беззвучный, от которого перехватывает дыхание и на мгновение мир сужается до размеров острой, жгучей точки в груди.       Тишина. Совершенно другая тишина… Оглушительная, вакуумная. Звук ложки, касавшейся кружки, голос Коннора — всё это утонуло в густом, нараставшем гуле в ушах. Я не слышал ничего, кроме белого шума собственного отчаяния. Холод растекался изнутри, от того самого места, куда упало сердце. Ледяными волнами расходился по жилам, сковывая мышцы, заставляя пальцы неметь. Будто температура в комнате упала на десять градусов.       «Но». Это слово зависло в воздухе, ядовитое, колючее, раздувшееся до невероятных размеров. Я поймал себя на том, что застыл в неестественной позе, затаив дыхание, как будто от этого зависит что-то важное. Как будто если я не пошевелюсь, не моргну, то смогу отмотать время назад, к тому моменту, когда аромат кофе был просто ароматом кофе, а не предвестником конца.       Взгляд Коннора — полный муки, поражения — прожигал меня насквозь. И это больнее, чем если бы в его глазах было безразличие. Потому что в безразличии есть злость, на которую можно ответить злостью. А как ответить на чью-то боль, причинённую тебе же?       Внутри всё обрушилось. Тот уютный, тёплый мирок, который мы только что построили за этим столом — с кофе, с толстовкой, с тихим пониманием — рассыпался в прах с одним-единственным словом. Стены разрушились, оставив меня одного посреди холодного пустыря.       Возникло тошнотворное, стремительное прозрение. Отдельные кусочки пазла — его осторожность, его слова о «болезни», его связь с Шу — с треском встали на свои места, сложившись в единую, ужасающую картину. И я понял, что это «но» висело между нами с самого начала. Я просто отказывался это видеть, ослеплённый надеждой… От осознания этого всего меня одолел жгучий стыд. Стыд за мою наивность. За то, что позволил себе поверить… За то, что вот прямо сейчас, при всём желании сохранить достоинство, я чувствую, как по щекам катятся предательские, горячие слёзы, которые я бессильно пытаюсь смахнуть тыльной стороной ладони, не в силах вымолвить ни слова.       — Трой, — тихо, почти шёпотом он позвал меня по имени, виновато глядя на меня. — Прости.       Простить?! Я почувствовал, как накатывающий гнев медленно перекрывает моё безмолвное отчаяние. После всего, что между нами было, после нашего горячего вчера и тёплого сегодня, он просит прощения? Никаких объяснений? Только сухое «прости»?! Нет, я на такое не согласен. Едва остановив слёзы, я, всхлипывая, решительно стиснул зубы и тяжело произнёс:       — Почему нет будущего?.. В чём причина? В твоих ранах? Позволь мне тебе помочь… Просто дай мне шанс. Дай шанс себе. Оставь прошлое в прошлом… Коннор… — мой голос срывался на плачь, не позволяя мне произнести все слова, вставшие в горле комом.       — Трой, я не могу возложить ответственность за исцеление моих травм на твои неопытные плечи. Я знаю, между нами не такая большая разница в возрасте, но твой путь только начинается, а ты выбираешь извилистую, каменистую дорогу… А мой путь и вовсе… давно потрескался и рассыпался на куски асфальта… К тому же, ты только покинул зону комфорта. Как знать, может, ты найдёшь кого-то, с кем будешь чувствовать себя лучше в разы, нежели со мной? Нет… Пожалуй, я уверен, что тебе удастся найти такого человека. А я… я уже всё решил.       — Но почему ты говоришь мне это только сейчас?! — вскрикнул я, вытирая безостановочный поток слёз и вскакивая со стула. — Почему позволил всему этому произойти?!       — Я… — он растерянно сглотнул, словно глотая вырывающиеся из него слова. — Потому что мы оба этого хотели. Мы оба хотели, чтобы всё это произошло, Трой…       — Хотели? — моё собственное горло сжалось так, что слово вырвалось хриплым, разбитым шёпотом, больше похожим на стон. Я отшатнулся от него, будто от огня. — Ты думаешь, это оправдание? Сказать «мы оба этого хотели» и сделать вид, что на этом всё заканчивается?!       Слёзы текли уже не от боли, а от ярости. Горячие, солёные, бессильные.       — Ты использовал это! Ты использовал моё желание, мою надежду против меня! Ты дал мне всё, о чём я мог мечтать, зная, что утром просто… отменишь это. Как нерабочий файл! Как ошибку!       Я видел, как он побледнел. Как его собственные аргументы рассыпались в прах под тяжестью моего обвинения. Он хотел было что-то сказать, приподнялся со стула, его рука потянулась ко мне — то ли остановить, то ли успокоить.       — Не трогай меня! — выкрикнул я, отскакивая к стене. Воздух между нами стал густым и колючим. — Ты не имеешь права сейчас меня трогать. Если бы ты действительно думал, что у нас нет будущего… ты бы остановился вчера. Ты бы не смотрел на меня так, будто я твой единственный смысл жизни! Ты бы не целовал меня так, будто это твой последний шанс на спасение!       Я видел, как каждое моё слово бьёт в самую цель. Как в его глазах читается не просто вина, а ужас от осознания, что его попытка «поступить правильно» обернулась куда большей жестокостью, чем он предполагал.       — Ты не боялся за меня, — прошептал я уже почти беззвучно, чувствуя, как почва уходит из-под ног от этого внезапного озарения. — Ты испугался за себя. Испугался, что наконец почувствовал что-то настоящее. И тебе проще всё разрушить, чем попытаться это удержать.       Я потеряно прижался к стене, посмотрел на него и увидел, как внутри него что-то закипает. Лицо его сморщилось от боли, а глаза сделались мокрыми, но в них не было слёз. Он мастерски удерживал их внутри. Набрав воздуха в лёгкие, Коннор едва слышно произнёс:       — Не говори так, будто всё про меня знаешь… Ты понятия не имеешь, что мне пришлось пережить. Ты не знаешь, в каком кошмаре я проживал день за днём.       — Чего я про тебя не знаю?! — громко спросил я. — Того, что Шу с тобой сделал? Или того, что твоя мать не принимает твою ориентацию?! А может, того, что твой отец сидит в тюрьме? Скажи, Коннор, чего из этого я не знаю?!       Коннор ошарашенно уставился на меня, не веря собственным ушам. Его зелёные глаза выражали искреннее разочарование.       — Откуда?.. Откуда ты всё это знаешь?       Тишина повисла тяжёлым, звенящим покрывалом. Даже кофе, казалось, перестал парить. Я понимал, что переступил черту. Я не должен был этого говорить. Но слова уже были сказаны…       Его вопрос прозвучал не с гневом, а с… предательским смятением. Как будто у него из-под ног выбили последнюю опору. Его боль, его стыд, его самые охраняемые секреты — всё, что он так тщательно прятал, — оказались выставлены напоказ. И самым ужасным было то, что сделал это я — тот, от кого он этого меньше всего ожидал.       Он смотрел на меня не с ненавистью, а с горьким, леденящим разочарованием. В его взгляде читается вопрос: «И ты тоже? Ты тоже воспользовался этим против меня? Ты собирал эти факты, как улики, чтобы вот так вот врезать мне в самый слабый момент?»       — От Шу, — выдохнул я, и эти два слова прозвучали как приговор. Воздух выходил из меня, оставляя лишь пустоту и осознание чудовищной ошибки. — Он рассказал мне всё… Я шантажировал его тем, что сообщу в полицию о попытке изнасилования, чтобы заставить говорить. — Я неосознанно решил не впутывать в это Тайлера.       Я видел, как что-то в нём окончательно ломается. Не гнев, не боль — нечто худшее. Равнодушие. Тот огонь, что горел в его глазах секунду назад, погас, сменившись ледяной, мертвенной пустотой. Он отступил на шаг, и это расстояние показалось пропастью.       — Поздравляю, — его голос стал тихим, плоским, безжизненным. В нём не было ни капли прежнего тепла. — Ты получил все ответы. Доволен? Теперь ты знаешь ровно столько, чтобы понять, насколько я прав. Мы из разных миров, Трой. Ты — из мира, где можно шантажировать и выпытывать чужие тайны, чтобы доказать свою правоту. А я… — он медленно покачал головой, и в этом жесте была невыразимая усталость. — Я из мира, где такие тайны съедают изнутри. И нет им прощения.       Он повернулся к дверному проёму, чтобы уйти. Его спина была прямой, но в этой позе читалась такая бесконечная усталость, будто на него взвалили неподъёмный груз.       — Коннор… — мой голос прозвучал слабо, потеряно.       Я знал, что любые слова теперь будут звучать как оправдание. Я вывернул наизнанку его боль, чтобы выиграть спор. И проиграл всё. Нет. Мы оба проиграли. И самый страшный проигрыш в том, что оба мы были правы. Он — в том, что его раны слишком глубоки. Я — в том, что он испугался и сбежал. Но наша правота не сложилась в общую истину, а столкнулась и взорвалась, оставив после себя лишь тишину и пустоту…       — Мне жаль, что тебе пришлось всё это пережить, — выдавил я из себя.       — Мне жаль, что я появился в твой жизни, — в ответ произнёс Коннор. — Иди домой, Трой.       И я пошёл. В тот же миг я, пройдя мимо него, направился в сторону двери, обулся, открыл дверь и вышел за порог. Дверь закрылась за спиной с тихим, но окончательным щелчком. Не громким, как хлопок, а приглушённым, будто кто-то запечатал крышку гроба. Этот звук навсегда останется в моей памяти.       Я не пошёл, а поплёлся по коридору, ноги были ватными и не слушались. Спина горела от взгляда, который, как мне казалось, всё ещё был устремлён на меня сквозь дверь. Я ждал, что дверь откроется. Ждал, что он меня окликнет. Ждал хоть чего-то… Но за моей спиной была только гробовая тишина.       Я нажал кнопку лифта, и механизм с гулом пришёл в движение. Звук был невыносимо громким в оглушающей тишине подъезда. Я окинул кротким взглядом дверь балкона, в проёме которой недавно стоял Шу. Теперь его здесь не было. Лифт ехал мучительно долго, и я стоял, уставившись в матовый металл дверей, но не видя своего отражения — только расплывчатое пятно собственного поражения.       Когда лифт прибыл, я зашёл внутрь и прислонился к стене, чувствуя холод металла через ткань толстовки. Его толстовки. На меня накатила тошнотворная волна осознания. Я всё ещё был в его одежде. Я пах им. Моё тело всё ещё помнило каждое прикосновение, а в кармане лежал телефон с его номером, который теперь был просто мёртвым грузом.       Я искренне ненавидел себя в этот момент. Ненавидел за свою глупость, за свою наивность, за то, что полез в чужие раны своими грязными руками. Но сильнее ненависти была ярость. Слепая, беспощадная ярость на Коннора. За его трусость. За его готовность всё сломать. За то, что он позволил нам дойти до этой точки, а потом просто отпустил меня, прогнал, как ничего не значащую ошибку.       Лифт открылся на первом этаже. Я вышел, не глядя по сторонам, и направился к выходу, сжимая кулаки в карманах. Каждый шаг отдавался эхом в моей пустой голове: «Больше никогда. Больше никогда. Больше никогда». Больше никогда я не вернусь в эту квартиру. Не буду пить кофе на этой кухне. Не буду слушать, как Коннор возится на плите. Не буду прижиматься к нему со спины, требуя внимания. Эта дверь, этот подъезд, этот район — всё это стало для меня кладбищем. Кладбищем того, что едва успело родиться и было убито нашими же собственными руками.       Я вышел на улицу, и холодный воздух обжёг лёгкие. Я даже не обернулся, чтобы посмотреть на окно его квартиры. Я просто пошёл вперёд, куда глаза глядят, чувствуя, как ярость и горечь смешиваются в один сплошной ком в горле, который не даёт мне дышать.       Я уходил. И часть меня самого, та самая, что наивно и безрассудно поверила в чудо, осталась там навсегда — за той самой дверью, с тихим щелчком замка.