Глава 4
10 марта 2016 г., 21:53
И чьи-то печальные очи Зовут меня тихо назад, Во мраке остынувшей ночи Нездешней мольбою горят.
Н. Гумилёв.
Она знала, что сбегать неправильно, особенно когда у тебя более-менее наладились отношения с мерзким Малфоем: от резких противных словечек они продвинулись к полному игнорированию — но ей нужно было попасть в отделение непременно. Сначала Гермиона даже думала, что спросит у него, ну, или хотя бы предупредит об уходе, потому что Драко сказал сидеть ей дома два дня, а потом уже делать то, что вздумается, но этому Грейнджер верила с трудом. Потом ей пришла в голову идеальная мысль: незаметно увильнуть ночью, когда он, скорее всего, снова уйдёт по своим ночным делам. И плевать, что полиция настроена на работу в дневное время, если им нужна информация, которой у Гермионы нет, то они должны её принять. И как только наступило долгожданное утро следующего дня, Гермиона, едва разлепив глаза, тут же набрала номер отделения и путём великих мук и уговоров всё же добыла адрес, не подтверждая свою хитрую личность. Записав всё на бумажку, она покинула свою тёплую кровать и бегом спустилась на кухню, чтобы забрать из холодильника к себе в спальню что-нибудь съедобное, при этом не столкнувшись с Малфоем, о котором она в последнее время даже думать себе запрещала, чтобы не появлялось больше всяких бессмысленных сумбурных и пугающих скачков эмоций. Как и предполагалось, Малфоя ещё не было, хотя он мог быть в душе или где-то ещё скитаться в своей бесконечно комнатной обители, но Гермиона это всё равно приняла во внимание, как шанс остаться обделённой временем вселенского хама. Устоявшаяся печаль Гермионы постепенно начала гаснуть при виде неоткрытой банки с красной икрой. Отказывается, Малфой любит, что подороже, но, если сравнивать с прошлыми днями, то сейчас холодильник был полностью забит всякими баночками с кашами быстрого приготовления, соками, зеленью и многой другой всячиной, которая годна лишь в приготовлении, этого съесть сырым было явно противопоказано, особенно нераскрытую упаковку макарон, положенную чуть ли не в самый холодный отсек. Домохозяйка из Малфоя явно хреновая. Это вряд ли можно было назвать заботой, Грейнджер была не уверена даже в том, что он знает это слово. Это ведь Малфой, и у него глаза автоматом закрываются на пару с ушами при виде добрых деяний. Она сделала своеобразный поднос из большой мешковатой ночной футболки, наложив на растянутую ткань хлеба, икры, масла, взяла пару ножичков у окна, и вдруг её глазам представилась небольшая невнятная записка. Она лежала чуть ли не у самого края окна, и Гермиона решила, что это вновь Малфоевская игрушка, и он хочет позабавиться над ней. Она взяла одной рукой записку с окна, другой придерживая подол футболки, и вдруг поняла, что ни слова не может разобрать в этом небольшом предложении. Такие бесконечные завитушки больше напоминали плетёный браслетик, чем содержательное письмо. Глаза ещё раз усиленно всмотрелись в текст и безостановочно заморгали — этого невозможно разобрать. Сначала Гермиона была полностью уверена, что Малфой вновь подослал своего дрессированного ворона, а потом она поняла, что даже для него это глупо. Где смысл? Она повертела бумажкой, но ничего интересного не заметила, кроме небольшой серой витой метки на обратной стороне бумаги, которая почти полностью сливалась с цветом потускневшего пергамента. Ничего интересного. Просто кто-то увлёкся рисованием и свой шедевр не удосужился выкинуть в окно. Гермиона думала, что Малфой всегда передвигается по дому, летая, потому что его шагов никогда не было слышно. Но только не сейчас. Она сразу же восприняла эти лёгкие шажки спускания по лестнице, моментально замерев на месте и попытавшись прислушаться к звукам, которые казались бредом. Но нет. Это действительно был он, никто другой, и через долю секунды его тело уже притащится на кухню, чтобы вновь дониматься до Грейнджер. Но вот только сейчас её это мало интересовало, потому что бумага в руке буквально начала обжигать пальцы, а мозг всё никак не мог сосредоточиться на действиях спасения. И за секунду до того, как Малфой переступил порог, она кинула скомканный на весу клочок бумаги в кучу еды и накрыла его хлебом, при этом имея такой вид, будто пробежала десять кругов вокруг дома. Глаза распахнуты до невозможного предела от страха быть раскрытой, губа дрожит, а руки трясутся, цепляются за край футболки, волосы уже вообще перестали быть похожими на живые, тем более что Гермиона надеялась на то, что внизу никого не будет, и особо не причёсывалась, но самым большим трудом для неё стали колени, которые тряслись, скрипели, будто им не хватало масла, что сразу бросилось в глаза вошедшему Драко. Он по привычке в строгой манере врезался в личное пространство Гермионы и смастерил лицо, к которому Грейнджер начала питать ещё больше недовольства. Глупо было думать, что после слов о том, что он не собирается её убивать, изменится хотя бы самая маленькая доля его отношения к ней. Абсолютно ничего в нём не говорило об изменениях. Ни задранный подбородок, ни широко расстёгнутая синяя в большую чёрную клетку рубашка, ни его глаза, которые вольно гуляли по ногам Гермионы, и даже ни его руки, которые отчётливо собрались в несильные кулачки. Отчего-то Гермиона невольно отошла от него на шаг назад, будто пытаясь спрятаться. Но для Малфоя казалось всё это безразлично, он беспрепятственно легко прошёл к холодильнику, повторив немного ранние махинации Гермионы и, тяжело хлопнув дверью, еле внятно зарычал от злости так, что Грейнджер перестала дышать на мгновение, боясь или просто… Поражаясь. Как его волосы идеально струились к ушам, немного торчали, но так естественно, что оттого хотелось закрыть глаза от такой слепящей зависти и ухоженности непоколебимого Малфоя, который сейчас отчётливо показывал своё негодование, сначала казавшееся Гермионе адски страшным, а сейчас в некоторой степени правильным и по-своему красивым. — Что ты пялишься, идиотка? Далеко не красиво, далеко не вежливо, далеко не правильно. А вот чёрт с тобой, Малфой! Будем считать, что у тебя был шанс выслушать мой план на ночь, а теперь иди к чёрту, ноги моей здесь не будет! Всё ещё подпирая становящийся тяжелее груз, Гермиона по привычке высоко задрала голову, пытаясь выглядеть в его глазах выше, чем она была на самом деле, но на его лице эмоций от её статности не увеличилось. — Сколько самонадеянности в одном человеке! Я даже и не смотрела в твою сторону, Малфой, — сказала размеренно Гермиона на ходу, откуда-то взявшая силы на то, чтобы уйти. Сбежать. Закончить разговор, когда можно было попытаться вновь что-то узнать, а потом осыпаться крахом из-за неудачи в бою со сверх скрытным господином Драко. Ей казалось, что он вновь прикажет остановиться. Он всегда так делал, желая оставить слово за собой, но в данный момент её уши, как ни навострились, не слышали уже привычной фразы «Стоять!». Говорит словно с собакой. Ну уж нет. Она заслуживает вежливого обращения. В конце концов, она ведь ничего не сделала. Гермиона повернулась на носках на сто восемьдесят градусов и, не давая себе отчёт, в разы увереннее полетела обратно, не боясь столкнуться с тлеющим пепельным взглядом из противной нужды видеть. Как только Гермиона влетела обратно на кухню, то заметила Малфоя уже около окна, по его лицу было явно видно, что её возвращения он не ждал. Вокруг него уже царила его аристократическая атмосфера, наполненная доверху надменностью и беспринципностью. Его глаза отражали раздражение, моментально сужаясь от горечи, подпитывающей вены с каждым её новым приходом. — Что ты приклеилась, Грейнджер? Она распрямляет плечи, гордо не сдаёт позиций и нелепо придерживает ношу на животе, которая стягивает её хрупкое тело. Если бы Гермиона знала до чего было ему внутри смешно от того, как она злилась. Это было, возможно, его любимым анекдотом или шоу смеха из детства, но улыбки или чего-то, что предшествует весёлым эмоциям, не было. Она могла сделать это с ним внутри, в то время как снаружи он был пуст. — Ах, мы снова фамильярничаем, как это мило с твоей стороны, — сказала она, понимая, что сама повторяет его ошибки, но всё же это было из-за другого. Произнести его имя — это было странно. Его проще звать никак. — Знаешь, я сначала терпела твоё вечное брезгливое лицо и холодный тон с твоими выражениями, которыми ты меня никоим разом, кстати говоря, не задел, и в итоге хочу сказать, что мне это надоело. Я пытаюсь уйти, но даже теперь ты мне не даёшь этого сделать. Малфой, я ведь не твоя собственность и имею свои права, так ко всему прочему тебя стесняет моё сожительство, и мы оба не питаем друг к другу дружеской симпатии, проще говоря, ты меня раздражаешь ровно так же! — он поражённо смотрел, навострив взгляд и абсолютно ничего не предпринимая, давая Гермионе всё высказать. — Зачем тебе это? Любишь усложнять себе жизнь? Что не так, а? Я не понимаю тебя… Последние слова она сказала тише, потому что он грубо отвернулся, будто не выдерживая её вида, смотря на что-то в окне, что было более успокаивающим. — Малфой! — она сделала шаг к нему и даже потянулась по инерции рукой, но тут же отпрянула, поняв, какую глупость хотела совершить. — Объясни мне. У тебя нет друзей? Проблемы с детством? Или что-то не так с тобой и с твоей семьёй? Она будет жалеть о сказанном. Уткнётся ночью в подушку и будет карать за свою несдержанность. Ему плевать. И ей тоже должно быть всё равно. Но вместо ора Драко всё так же смотрит вдаль, не сводя стального взгляда с дерева, которое уже давно потеряло очертания на фоне её голоса. — Проблема не в этом. — Тогда объясни мне. Он резво повернулся, его желваки бесперебойно заиграли на скулах, а рана, растянувшаяся на всё лицо, уже почти зажила удивительным образом. И вновь этот взгляд. Скошенный, подбитый и измученный. Она правда так считала, верила своей интуиции, которая подсказывала, что это именно так. Что-то не так в нём, внутри. С его душой. — Ты думаешь, что всё знаешь и тебе под силу всё разрешить? Слишком высоко себя поставила, Грейнджер. Тебе и сотой части не понять, что я испытываю, даже твои умные фразочки и культурность можешь засунуть в задницу, потому что они тебе не помогут, — он облокотился на ближайший барный стол и выдохнул, смиряя пыл. — Тебе уже не уйти. — Что это значит? — Это ничего не значит! Вали к себе в комнату и не появляйся здесь сегодня. После его рёва она сжалась, это было видно. Смелость притупилась, и ей снова стало страшно. Гермиона так сильно боится, столько пережила и боится его, как своего самого страшного сна, который приходит каждую ночь. Ты её чёртов ночной кошмар, Малфой. И она этого не понимает. Она хочет узнать, что лежит на глубине всего этого, ходя у самого берега, безостановочно тыкая пальцем в небо. Так не бывает. И вновь. Её сногсшибательная и блистательная интуиция бьёт в яблочко. — Это очень важно для тебя, я же вижу, — хмурится, кажется, совсем забывает о еде в овале её футболки и тихо выдыхает, думая и заставляя его взгляд замереть на ней окончательно. — Ты из-за этого даже хотел покончить со своей жизнью? С такими вещами не шутят. Он заулыбался. Истерический смешок разрезал глубину её мыслей на две части, и Гермиона помотала головой, не понимая его припадка. — Не шутят, говоришь? Да мне плевать на мою жизнь, Грейнджер, я могу прямо здесь натянуть себе на шею петлю. Мне по ба-ра-ба-ну! Жизнь в долг не самая приятная вещь на свете! Я бы даже сказал, самая отвратительная, но ты со своими рациональными мозгами даже не поймёшь меня. Она молчала, тупо моргая глазами и приводя в голове разные примеры его так называемой жизни в долг. Разве такое могло быть? Казалось, что она начинала впутываться во что-то неприятное и безвылазное. — Ты так говоришь… — всё ещё качала головой, моргала, а руки слабели с каждой секундой больше и больше. — Я не понимаю тебя. — Конечно, до тебя не доходит! Боже, Грейнджер, как ты меня достала! В глазах прорезалась вернувшаяся пустота, он вновь смотрел на неё, опаляя ненавистью и недовольством, а Гермиона лишь учащённо дышала, до конца не отдавая себе отчёта о происходящем. — Тогда почему я не могу уйти? — дрожащий голос рвётся на каждой букве, она говорила громко, стойко и бессильно опустошённо. — Что тебе нужно? Этот вопрос вывел его окончательно, довёл до точки сдержанной лжи, он окончательно перестал быть собой, Драко буквально накрывало густой тенью. Его шаги, которые были направлены к ней, тяжелели всё больше, как и взгляд, выедающий её внутренности. — Я не держу тебя, Грейнджер! — скалится, противится собственным словам и продолжает, выплёвывая на неё мысли тонной ненавистной патоки. — Ты сама себе придумала глупостей и ни черта не смыслишь в своих словах. Не знаю, заметила ты или нет, но идти тебе некуда! У тебя нет дома, нет семьи, нет близких друзей — у тебя никого нет! Ты совсем одна и никому не нужна, понимаешь? Поэтому закрой рот сейчас и не задавай лишних вопросов. И только не бредь относительно меня. Я и ты — никто друг для друга, ты можешь жить здесь хоть всю оставшуюся твою жалкую жизнь, но мне на глаза даже не появляйся, — развернулся, перестав приближаться, словно очнулся, встряхнул головой и вновь, бросая взгляд на неё, произносит, давясь от нужности и из-за указания произнести эти слова, — И прекрати так смотреть на меня, просто считай, что я проявил… сострадание. От такой кристальной лжи всё вокруг Малфоя задребезжало, ему так казалось. Напоследок, он кинул ещё один беспамятный взгляд на Гермиону, поддавшись искушению, и заметил, что она совершенно побледнела, застыла с приоткрытыми губами и даже не шевелилась, может, не дышала. За эту долю секунды он попытался максимально точно уловить её эмоции, узнать, сработало или нет, но наверняка Драко так и не смог сказать. Она была явно поражена и добита. Им. Его словами. И только когда он переступил порог кухни, её ресницы начали дрожать, пытаясь сдержать слёзы, на которых сил совершенно не осталось. Гермиона вновь распалась на части. Большей таинственности в её жизни не встречалось никогда, куда ни ступи, везде Малфой со своими мировыми секретами. Конечно, она могла бы часами ещё думать о его мертвенных мельтешащих глазах, об улыбке, которая своей хладнокровностью замедляла её сердце, но только не сейчас. Надо было выбраться из этого дома. Эти стены нагнетали маразматическое состояние, все мысли превращались в гущу пёстрых картинок и заставляли перемалывать каждую миллион тысяч раз. Да, Малфой определённо с удивительной точностью попал в цель, пытаясь поубавить её пыл, но она, Гермиона, не могла сейчас сдаться, ей нужны были силы двигаться дальше. И, кстати говоря, о движении… Денег стало критически мало. Грейнджер нуждалась в работе, пускай, мелкой или пыльной, но ей нужен был источник заработка и способ отвлечься, сбежать из дома, навевающего пустоту. Перебившись одним бутербродом, Гермиона стремглав покинула здание, наплевав на Малфоевские указания никуда не уходить, больше не встретившись с ним. Или даже правильнее будет столкнувшись. Он так реагировал на каждую их встречу, словно они оба живут в разных странах и периодически встречаются по особой непонятной случайности, которая доводит одного из них до белой горячки. Малфой каждый раз на неё смотрит, как на очередную новую статуэтку, сделанную нелюбимым отвратительным скульптором. Гермиона часто думала о том, как она выглядела при каждом их столкновении, что говорили её глаза, её руки, тело. Было сложно сказать, потому что она не знала наверняка, она могла лишь предполагать и делать необоснованные выводы. С ним сложно запомнить каждое своё действие. С ним ты запоминаешь практически ничего. И это бесило. Мыслей при встрече с Малфоем хватило бы на всех китайцев, но ни одной толковой Грейнджер так и не озвучила перед ним, забиваясь и выслушивая его унижения. Боже, и у него ведь даже получается делать это, он осознанно хочет, чтобы она не возникала, подчинялась, чувствовала себя всегда ступенью ниже, а то и сотней. Главное — не показывать этого. Она не сдаст позиций. Ей хватит смелости, чтобы пойти против него, против его громкой воли. Стук главной двери показался противозаконным. Она вздрогнула, издав тихий вздох. Гермионе не нравилось подобное ощущение мира, это было неправильно и неестественно для неё. Ей не было комфортно, но, выйдя за порог, что-то изменилось. На улице вновь стояла дождливая погода, всё утро шёл дождь, но сейчас стало немного светлее, Грейнджер с мягкой неуверенностью пошла к кафе. Там она могла поговорить с Алексом, там она могла даже, может, найти работу. Там она могла убить время, которое шло дико быстро за чашкой кофе и беготнёй новоиспеченного друга. Мыслей о том, что Алекса может не быть на месте её не посещало. Гермиона почему-то просто шла навстречу судьбе и снова ступала на неглубокие лужицы, вспоминая, как несколькими днями ранее в два раза быстрее бежала вслед за Малфоем. Она уже даже не боролась с этими мыслями, дала им волю и мирно плыла по течению, кривясь в душе от каждого колкого слова, всплывавшего каждый раз в её голове. Думать и корить себя этим можно вечно, она уже погрузилась в это по макушку, не заметив, как дошла до привычной разноцветной двери кофейни. Грейнджер зашла внутрь и автоматически протрезвела, завидев Алекса с самой доброй улыбкой, которую только можно состряпать. Сразу видно: он ей рад. И от этого Гермиона тоже улыбается, наверное, менее откровенно, чем он, но всё же Алекс срывал с её губ искренность, которую никогда бы не завидел Малфой. Всё сводится к мыслям о нём. Шикарно, Гермиона! Грейнджер вновь прошла за привычный столик и разместилась за ним, ожидая парня с тёмно-русыми волосами. Когда Алекс, наконец, подошёл к её столику, Гермиона заметила, что его изрядно потрепало, он выглядел измученным. В кафе сегодня было гораздо больше людей, чем обычно, но такая шумная обстановка могла здорово отвлечь от посторонних мыслей, по мнению Гермионы, и поэтому в её голове тут же назрел бестактный вопрос. — Привет, Алекс, у меня есть небольшая просьба. — Привет, слушаю, — сказал он таким доброжелательным тоном, будто ему сейчас будут подарки вручать. Она говорит ему прямо в нос, не поинтересовавшись даже о его делах, что на мгновение селит в её душе тревогу, которая тут же расплывается в лучах его глаз. — А в это кафе случайно не требуются помощники? — она говорила спокойно, раздумывая, как это делала обычно, до всего этого. Не было даже приевшихся раздумий о том, какое слово будет более корректно звучать, просто говорила, не ломая мозг и чувствуя комфорт, удивительный и неописуемый, — Мне нужна работа. — А, да, конечно, здесь часто сменяется состав рабочих, ты можешь устроиться официанткой, — сказал он, пожимая плечами. — Девушек здесь любят, особенно таких, как ты. Гермиона эффективно попыталась проигнорировать последние слова, но у неё не получилось, щёки от неожиданности побагровели, благо, Алекс уже удалился обсуждать вопрос о приёме на работу. Он буквально готов был сделать всё за неё. Алекс и вправду очень хороший человек, возможно, она бы даже при других обстоятельствах могла общаться с ним более близко, чем сейчас. Это теоретически было возможно, но пока… Это было так далеко и, представляя подобное, Гермиону окатывала дрожь, волнительная и непонятная. Такие странные эмоции открывались ей каждый новый день, становилось совсем не по себе, каждый раз чувствуя это ломящее и зудящее чувство в груди. В итоге он сделал это. Принёс бланк для заполнения, не потрудился даже найти ручку, Алекс без капли тяжести от просьбы помог ей. И она даже вновь почувствовала себя спокойно, установила шаткое равновесие где-то между его слов о том, чтобы она всегда обращалась к нему за поддержкой. Казалось, что такого не могло быть. Через час Алекс благополучно огласил гениальную мысль: сходить в отделение сейчас, совершенно не понимая, отчего ей так хочется идти ночью. Гермиона непредусмотрительно чуть не сказала, что за ней может следить Малфой. Это было бы роковой ошибкой. Во-первых, он являлся для Алекса парнем Гермионы, во-вторых, парни обычно не отпускают девушек одних ночью и предпочитают разделять ночь на двоих, конечно, если только твой парень не Драко, всё время уходящий в темноту по своим великим делам. Гермиона только без всяких вопросов вечно поражалась его ссадинам, которые он приносил чаще всего на своих руках, реже — на лице. И когда всё-таки Гермиона сдалась за неимением любого, даже самого бестолкового аргумента идти в отделение ближе к позднему вечеру, Алекс уже был вне себя от непонимания. Он задумчиво сидел напротив неё, взяв перерыв. Зелёные глаза предельно внимательно изучали карие радужки глаз напротив. Наконец, он поменял положение и расслабил плечи, взглянув на Гермиону ещё тяжелее прежнего. — Он твой парень, да? — Гермиона кивнула, не понимая, что должна была сказать: правду или ложь. Казалось, он видел её насквозь. — Почему он не помогает тебе? Вопрос, прозвучавший без доли упрёка, был пропитан чистейшей заботой, которая исходила от Алекса. Не обращая внимания на поставленный вопрос, Гермиона молчала, в итоге лишь просто пожала плечами, совершенно потеряв способность обороняться. О таком парне она явно не мечтала. — Ладно, можешь не говорить, — расслабленно выдохнул Алекс и, почесав затылок, продолжил. — Ты его любишь, поэтому не можешь бросить. Гермиона бы подавилась и умерла, если бы во рту была самая безобидная крошка хлеба. Это звучало так умопомрачительно, что у неё от неожиданности свело живот от такого вызова. Любить. Его. Он серьёзно так думает? — Да, ты прав. Отвела взгляд, чтобы не встретится с его жалобной улыбкой. В его глазах Гермиона выглядела явно не в лучшем свете, теперь она бедная девочка, которой пользуется злой мальчик ко всему прочему. Копилка неудобных ситуаций пополнялась в геометрической прогрессии, уже даже на пальцах не сосчитать, сколько раз она соврала Алексу и завела себя в тупик. — Гермиона? — послышался выводящий из размышления голос. — Не расстраивайся так, со всеми может произойти. Главное — не давай ему пользоваться тобой. В отношениях всё должно быть взаимно и… Она вскочила с места, безостановочно щёлкая глазами и перебирая пальцами. Это невозможно терпеть. — Я пойду, прости, — уже почти вынесла себя из кофейни, как вдруг её взгляд запечатлел его большие глаза с массой разочарования. — Зайду на днях.***
Здание, к которому притащила себя Гермиона через силу, оказалось очень ветхим, может, даже таким же старым, как и особняк Малфоя, правда, многочисленные реставрирования привели его в более приемлемый вид. На первом этаже девушку встретила строгая полная женщина в форме и очках, она с большим недовольством проводила девушку к кабинету следователя, бубня себе под нос что-то о большой секретности дела. Грейнджер с каждым шагом становилось всё страшнее, как она не пыталась унять дрожь, ничего не получалось. Наверное, все старые здания так влияли на неё, их атмосфера угнетала. Гермионе указали на дверь и сказали ждать момента вызова, и времени оказалось до этого вызова чересчур много. Грейнджер успела пересчитать все плитки на полу, все катышки на белом потолке и полосочки на недавно поклеенных обоях. За это бесконечное время, проведённое в помещении без окон, она успела выучить лица всех присутствующих в зале ожидания, в холле и в коридорах. Все были такие же напряжённые, как Гермиона, и постепенно сменялись друг другом, их принимали гораздо быстрее, чем её. Но, наконец, человек, который заставил её ждать, вышел из кабинета и с озлобленным выражением лица посмотрел на Грейнджер. Он был совсем молод, правда, одет ужасно богато и вульгарно, и вместе с ним вылетел отвратный запах одеколона. Парень вырезал глазами профиль Гермионы, а она также молча подвергалась давлению со стороны незнакомца, молчала и тупо моргала. Он даже не то что посмотрел, а наградил её кучей отвращения, застыл на миг, а потом резко ринулся в противоположную сторону, несколько раз оглянувшись назад. Почти сразу же из-за двери показался дядечка лет пятидесяти с седыми волосами, он невыразительно позвал некую Гермиону Джин Грейнджер и презрительно оглядел отозвавшуюся с ног до головы. Ей так показалось. Ничего удивительного внутри кабинета не было, так и представляла себе Гермиона помещение полицейского. Всё выполнено в предельно постельных неброских тонах. Большой стол по центру, много полочек для книг, проводов без надобности. И стул, до которого Гермионе было всего ничего, но она умудрилась оступиться на ходу. Хорошо, что не крикнула, только внутри взвизгнула и открыла рот, всё же не упав. Но от дядечки волнения явно не скроешь, он осмотрительно оглядывал девушку с низким хвостиком и бледным заплаканным личиком. — Не волнуйтесь, мисс. Присаживайтесь, — он указал пальцем на стул, который и наметила себе Гермиона ранее. Сев на него, Грейнджер замолчала, начав безукоризненно рассматривать то, как седой раскладывал бумажки. И как только он достал почти пустой лист с невнятным мелким текстом наверху, глаза поднялись к лицу Гермионы. — Вы были знакомы с семьёй Стюартов? — мотнула головой, напрягшись сильнее, теряя голос для ответа. — Насколько близки были ваши отношения? — Мы были лучшими друзьями. Наверное, вам сказали уже, что я жила у них некоторое время. — Когда вы съехали? — За день до… этого. Мужчина вновь, казалось, бросил многозначный подозрительный взгляд, после чего сложил руки на столе и прямо посмотрел на Гермиону. — Почему вам понадобилось уехать? — Я переехала к своему парню. Да, это уже враньё века. Всё больше людей считают её девушкой Малфоя, только бы не вопрос о том, кто он. Этого ведь не нужно. — Как зовут вашего парня, он знаком с семьёй Стюартов? — Нет, он абсолютно ничего не знает о них. В его глазах читался открытый вопрос «Как так?», но, несмотря на это, полицейский сменил тему. — Не замечали ли вы каких-либо странностей за семьёй Стюартов, либо, может, вы хотите рассказать что-то другое? Вам нечего бояться. Пока что. Ведь он даже не интересуется о том, где она была и многом другом. — Я не замечала. Они вели себя как настоящие брат и сестра, были очень душевно близки, редко ссорились, — сказала она сочувственным тоном и отвела взгляд, сдерживая слёзы. — А что произошло? Мужчина молча наблюдает за Гермионой, что-то записывает на листок и, медленно выдыхая, говорит: — У ваших друзей что-то очень тщательно искали и, судя по всему, нашли. Мы не знаем, что это может быть, но раз это стоило жизни двух подростков, значит, что-то серьёзное. Был применён усыпляющий газ, который достать обычный человек не сможет в простой жизни, их явно не хотели убивать, но что-то пошло не так. Это видно по ранениям на лице Итана Стюарта, он был серьёзно избит, много костей переломано, впрочем, как и у Эмили Стюарт. Её пробрала адская дрожь. Всё тело впало в душащую дремоту от слов, что они были избиты. Ведь когда Гермиона пришла к ним, лица были не тронуты, только мертвенно бледны. Значит, они были живы? — А где они сейчас? — Их тела были перевезены по просьбе Грейс Стюарт в соседний город. Перевезены. И уже ей не увидеть их. Да и надо ли? Она уже не понимает, что ей надо. Ослепляющие боль и пустота наполнили её лёгкие. Дядечка накрылся перед её глазами белой пеленой, и все последующие вопросы превратились в бессмысленный трёп, который уже Гермиона не воспринимала всерьёз, еле сдерживая своё туловище, так и норовя прильнуть к полу и закрыть глаза, хоть на секунду забыть всё это, отключится и проснуться там, где всё не так алчно и пусто. Каким-то образом её выпустили, посчитав, что она невиновна, хотя сейчас Гермионе даже самой так не казалось. На неё навалился беспросветный бред, и все мысли превратились в густую тяжёлую мессу, голова начала гореть, как и всё тело. Она не заметила, как вышла из отделения, не заметила, что за ней откровенно наблюдают и следуют по пятам. Она даже не поняла сразу, что идёт вообще не в ту сторону, только сухие глаза не прекращая моргали от колкости в груди. Развернувшись в противоположную сторону, где-то на другом конце улицы послышался свист, но он был не так далеко, как мерещилось Грейнджер. Эти шаги были не слышны мутнеющим рассудком девушки, она уже точно поняла, что не может сообразить даже, в какую сторону идти. Просто тупо остановилась посреди закутка улицы, ища людей, а картинка всё плыла перед глазами до тех пор, пока Гермиона не почувствовала странный толчок и удар. Тяжёлый и отрезвляющий на долю секунды удар, а после тиски человека сзади, которого она видела совсем недавно. Глаза от сухости стали слепляться сильнее, она чувствовала тряпку у себя на шее, что-то сзади навалилось на неё и затащило за стену, приставив к холодному кирпичу здания и ожидая результата. Когда воздух уже перестал поступать в лёгкие, её начало трясти, Гермиона из последних сил пыталась открыть рот, даже еле слышно крикнула в пустоту потемневшей улицы и бессильно расслабила ноги, держась на весу только за счёт чьих-то сильных противных рук. Резкий привкус чужого одеколона был последним запахом, который она впитала осознанно, после чего безжизненное тело отпустили с бешеным толчком, и Грейнджер как пустой мешок повалилась набок, уже даже не видя смысла дышать дальше. Она забыла, как это делается. Глаза Гермионы закрылись, и организм впал в обморочное состояние за секунду до полной остановки сердца. Её хрупкое тело было живо, было в порядке и продолжало питаться кислородом только благодаря ему. Конечно, он знал, что она шляется в дебрях города и через силу сидел в особняке, ожидая её прихода. Малфой уже придумал кучу гадостей, какие только мог сказать ей по приходу, но так и не дождался. Сам себя не понимая, сорвался с кресла и пошёл туда, где была она. Так как чувствовал, что это необходимо. И не прогадал. А успел вовремя, воспользовавшись силами. Он легко убил его, человека, который так громко и отчаянно просил о пощаде, а после отдал его душу Алабасту, даже ни на секунду не пожалев о решении. Он так делал всегда, а теперь это была лишь очередная добавка хозяину, теперь у него была свободна целая ночь. Драко сможет остаться дома. С ней. Ночью в одном доме.***
Он привёз Гермиону домой, когда было уже совсем поздно. Девушка, свернувшись клубком, уместилась на небольшом диване в гостиной, так и не проснувшись. Но это было не столь важно. Она всё ещё дышала, а значит была жива. Драко сидел по привычке у камина, развернув наполовину кресло к дивану, чтобы изредка поглядывать на бледное тело Гермионы, которое временами вздрагивало от чего-то непонятного. Его душу что-то переполняло, отчего хотелось скрыться и уйти из помещения, чтобы не видеть её лица и носа, уткнувшегося в натянутое одеяльце, которым он накрыл её против своей воли. Да, он всё это делал против своей воли, переступая через себя и повинуясь. Ему нужно было заполучить её доверие. Через час Драко начала напрягать обстановка. Он безостановочно ходил взад и вперёд, рассматривая уже более живое лицо Гермионы. Она всего лишь спала, это было ощутимо, но всё же до сих пор было сложно ждать того, чтобы она, наконец, очнулась. В итоге он ушёл, покинул гостиную, не выдержав её вида. Это было фантастически глупо, но Малфою действительно было невмоготу смотреть на её спящее тело. Ему пару раз приходила идея сделать с ней это сейчас, но без приказа он не мог. Да и что-то внутри не давало ему лишить её жизни. Это не была жалость, это было что-то другое. Просто он хотел, чтобы в доме оставался кто-то, кого можно было и дальше бесконечно сильно злить, а Гермиона как раз-таки очень подходила на это место. Правда, пока была злой и разъярённой, а в остальное время, как, например, сейчас, ему хотелось просто поговорить с ней. Хоть о чём. Он ведь так давно не делал этого. Кажется, только в прошлой жизни он говорил о чём-то повседневном, незначительном, что не приносило столько радости, сколько могло бы принести сейчас. Но злость и власть над ним тут же откидывали все порывы испытать человеческие эмоции. Всё душевное для него было перечёркнуто. «Это не для тебя, Драко…» Отдавались в голове его слова, и Малфой соглашался, на краю понимая, что что-то совершенно не так. Малфой внезапно услышал тихие шаги за дверью, Гермиона шла к лестнице, как кошка. Если бы Драко не остановился как вскопанный на месте, то даже бы подумал, что померещилось, но там действительно была она и никто другой. Он стоял на месте до той самой поры, пока шаги совсем не стихли и не испарились отзвуками в голове. С ней всё хорошо. Но осознание ушло со знакомым голосом в голове, отдающим высоким треском. Он вернулся, он что-то вновь хочет сказать ему. Эта головная боль была несравнима ни с какой болью, даже той резью перед смертью. Даже тогда было не так больно, как сейчас, поэтому Драко повалился на коленки, облокотившись руками на пол, подготавливая себя и свои мысли, потому что всё лишнее нужно было тщательно скрыть, иначе Алабаст прочтёт всё, что внутри него, всё, что Драко пытается скрыть с дня переезда Грейнджер. И вновь этот скрип зубов, отдающийся в ушах, он ощущает его в себе на уровне плоти, так неприятно и отвратно. «Драко, здравствуй. Был рад твоему подарочку сегодня вечером, душа того истинного пропащего человека меня подпитала, как никогда раньше. Я связался с тобой, чтобы сказать, что ухожу ровно на месяц, ты можешь заняться, чем угодно, все ночи отныне будут твоими.» «А Грейнджер?» «Гермиона, Драко. Называй её по имени. Тебе стоит уже перестать вести себя так негоже.» «Хорошо. Но когда…?» «Драко, её душа самое лучшее, что я встречал, ещё рано, просто следи за ней. Не дай скончаться раньше времени, ведь она точно не станет продавать свою душу в обмен на жизнь, где у неё ничего нет.» «Конечно, будет сделано.» «До скорого, Драко.» Это были последние его слова, он всегда так заканчивал все разговоры, не желая больше слушать Малфоя. Снова безжизненная пустота наполнила тело Драко, снова он, согнувшись в три погибели, лежал на полу, не имея возможности двинуться. И так каждый раз он еле-еле возвращался в свой разум, еле выдерживал это насилие из-за неокрепших и неправильно закреплённых уз хозяина и подчинённого. Но выхода не было, Алабаст сказал, что его не существует, и Драко придётся это терпеть до конца своей жизнь в обмен на второй шанс, который ему был абсолютно не нужен. Только вот она… Целый месяц он должен жить с ней. Она слишком неправильно устроена, неужели этого не видит его хозяин? Драко не понимал. Он чувствовал, что что-то не так. Что-то человечное мерещилось в себе ему, возвращалось каждый раз, когда Гермиона хмурилась или собирала губы в узкую трубочку. Он видел в ней живое, в ней всей было это. В ней была жива душа. Самое ценное, что есть у человека. То, чего лишился Драко. Спустя несколько минут у него появились силы, организм регенерировался и поднялся на ноги. Драко пошёл в свою комнату, про себя думая о том, что могла сейчас делать она, почему-то казалось, что именно сейчас Грейнджер имела возможность сбежать, именно сейчас чувства собственника обострились, и он понял, что ему сейчас нужно вдвойне осторожнее обходиться с Гермионой, следить за каждым шагом, всего лишь чтобы не расстроить хозяина. Он решил для себя, что пойдёт к ней в комнату, проверит, а потом уйдёт. Лишь посмотрит на неё, убедится, что с ней всё в порядке, и она не собирается уходить. Ведь только если он потеряет её, то будет караться адскими муками, о которых ему не раз говорил Алабаст. Драко поднялся на второй этаж, уставился презрительно на зелёную дверь и понял, что не ощущает её присутствия в комнате. Нет, она явно где-то рядом, но не там. Напрягшись, в голове зазвучал её голос, где-то совсем рядом. — Малфой, что ты здесь делаешь? Невозмутимый и строгий тон из-за спины оказался слишком внезапным, но статность Драко была непоколебима, он в своей гордой манере повернулся к ней и понял, что что-то не так. Точнее, всё как-то слишком не по-Грейнджерски. Мокрые волосы прилипали к голым плечам, сама завёрнута в бархатное полотенце фиолетового цвета, которое купил он совсем недавно, потому что женских вещей в доме не было. Её глаза сияли, а ресницы были мокрыми, слипшимися, он видел это с точностью чуть ли в каждую молекулу из-за улучшенного зрения, но больше всего выделялись её губы. Отточенные полураскрытые губы розоватого оттенка. Они уже не были такими бледными, они были яркими и насыщенными, как и её щёки, покрытые лёгким румянцем. Во всём этом проявлялась Грейнджер после душа. Естественная, огранённая и всё такая же хрупкая, защищённая лишь жалким полотенцем, которое спускалось до самых колен. И как только до него дошло, что он жалеет, что не купил полотенце покороче, в голове что-то стрельнуло, понимая неправильную направленность мыслей. — Где ты была? Вместо того чтобы уйти, вместо крика. Это был спокойный голос, не предвещающий озлобления. — Гуляла. Но он знал, где она шлялась. — Отлично! — Отлично. Подтвердила Гермиона и прошествовала по ковру небольшой гостиной к своей комнате с зелёной дверью. Драко молчал, он смотрел ей вслед, понимая, что впервые в жизни не знает, что сказать. Отлично, молодец, всё просто замечательно! И в глаза всё бросаются её розовые пятки, которые ни в коем роде не сверкают от скорости, потому что она даже не спешит, только статно идёт к двери, будто переняв всю грацию Драко. — Спокойной ночи, Малфой.
