Глава 6
12 июня 2016 г., 23:40
Тихий дождливый вечер стоял за окном, который настраивал Гермиону на такой же спокойный размеренный лад. Она сидела в своей комнате, задумчиво глядя на край горизонта и разглядывая дома вдалеке, людей, которые изредка проходили мимо и то очень далеко.
Пустота за окном — пустота в душе.
Но эта пустота одновременно и была всем тем, что осталось. И как бы нахально это ни звучало, Гермиона снова винила в этом его. И его губы.
Чёртовы губы, не дающие покоя.
Зачем потребовалась ему вмешиваться в её личное пространство? Она обрывками памяти могла вспомнить лишь пропадающие из памяти куски ощущений, которые с каждой новой секундой становились менее реалистичными. Все яркие чувства исчезли в непроглядной мгле, оставив только пустую оболочку и мысль о том, что это было. Действительно было, и именно поэтому он ни слова ей не сказал, когда они пришли домой, обходя Гермиону длинными путями и даже не смотря на неё хотя бы своим леденящим убивающим взглядом.
Незримая стена внезапно отделила их, и причину этой преграде Грейнджер вновь не могла найти. Казалось, он непознаваемый, будто сцеплен сотней замков, которые следят за каждым его движением. Гермиона думала об этом так часто, что голова начинала болеть от столь затёртой информации. Невозможно думать об одном и том же двадцать четыре часа в сутки, но ей удавалось это, даже во сне он был с ней, снился, будучи в совершенно неярких размытых тонах и с такими же холодными смиренными пепельными глазами.
Она ждала чего-то, а, может, и кого-то. Одиночество уже осточертело до такой степени, что хотелось лезть на стену от безвыходности ситуации. Гермиона вспоминала своих родителей, думая о том, что они бы сказали, если бы только узнали обо всём том, что сейчас происходит с их дочерью. Они бы не смотрели на неё всё теми же гордящимися лицами. Теперь от той умной, статной, весёлой, несгибаемой Гермионы остались лишь жалкие крохи, которые уже выносит бушующим вихрем Драко, заставляя её прогибаться под себя, беспрекословно слушаться.
Уже минуло два дня с того момента, как они вернулись домой измученными, мокрыми и обезумевшими от страха и дикой погони. Эти часы, проведённые порознь, казались пыткой для Гермионы, ей было категорически необходимо с кем-то обсудить всё то, что происходит, но Малфой…
Он вновь вернулся на свой царский трон, надев обличье алчного скотины. Драко всем своим видом начал показывать, как к ней равнодушен, как она ему противна, спуская с уст мерзкие фразы.
Её всё время вводило из себя такое воспоминание о нём. Гермиона бесконечно хмурила брови, истерически улыбалась, пытаясь опомниться, как только ловила себя на непозволительных мыслях. Теперь эта мысль была единственной, что занимала полностью все обдумывания в голове.
Он поцеловал её.
Конечно, вопрос один: зачем? На кой-чёрт ему понадобилось рушить такие хрупкие и безжизненные отношения, которых добивалась Гермиона кровью и потом, пытаясь достучаться до вершины горы, до самого величества — короля Малфоя. Это уже становилось смешным. Глупая игра и несусветная чушь, которую создал он.
Удобно, однако, было винить во всём Драко. Гермиона сама даже не замечала того, как мысли полноводными реками приводили к умозаключениям, связанными с ним. И его поцелуем. Нет, этого точно нельзя было исключить из списка самых ужасных вещей, которые произошли с ней в течение всей жизни.
С бурлящей в венах кровью Гермиона с невиданной резвостью рванула на кухню за новой порцией кофе и с непонятным чувством страсти с кем-то поговорить. Когда она уже спустилась в холл, когда заварила кофе, когда завидела недовольную физиономию Малфоя у входной двери, то тут же вспомнила об Алексе, как о человеке, который может помочь. Почему-то злой вид блондина её сейчас мало волновал, с воспоминанием о взъерошенных волосах Малфоя, память подкинула мысль о том, что Гермиона обещала позвонить в скором времени Алексу, но прошло уже столько времени…
— Ты теперь и вечером будешь заваривать эти отходы? — намеренно смеясь над ней, выделяя каждое слово с натянутым противным притворством ненависти, процедил Драко, так и зависнув взглядом на её спокойном лице.
— Малфой, отходы в туалете, а это молотый кофе с молоком и корицей, — пытаясь не обращать внимания на него, сказала она и принялась за мытьё посуды.
Он молчал, смотрел на неё с непонятным разочарованием в глазах. Разочарованием, которому он не мог найти причины и источника. Бессмысленные обрывки выученных фраз не могли сорваться с языка, потому что стёрлись из памяти в одно мгновение, как с жёсткого диска. Она действительно имела что-то, чем могла путать его ход мыслей и действий. Она, Гермиона, сейчас с распрямлённой спиной мыла последнюю тарелку, принесённую из комнаты, в которой питается в молчаливом одиночестве, она, невыносимо надоедливая и до ужаса мнительная и скрытная, стоит в висящем бежевом свитере и голубых шортиках, скрывая всё возмущение глубоко в себе и притягивая своей горделивостью.
Притягивая.
Всё её человеческое Я, что наделяло душу, тянуло магнитом его неживой внутренний мир, хоть Драко и не мог признать столь позорного факта, при мысли о котором хотелось разорвать Гермиону в клочья.
— Всё в порядке? — аккуратным тоном спросила она, заметив замешательство парня.
— Конечно, — тут же ответил он сразу после слов Гермионы, будто ожидал всё то время её вопроса.
— Тогда скажи, есть ли у тебя здесь телефон? Мой перестал работать после того дня.
— Нет, — равнодушно сказал он и, повернувшись, направился в гостиную к своему необъятному камину, как посчитала Грейнджер.
— А как тогда мне связаться с людьми? — крикнула ему вслед она и замерла вместе с ним, тут же поняв, что это было спрошено зря.
Малфой с самого утра был не в настроении. Он не в том настрое уже на протяжении этих двух дней: всё время посылал, разговаривал с такой грубостью, будто она насильно притесняет его, но, даже попытавшись вновь недавно уйти, он накричал. Сильно наорал на неё, дав понять, что она будет там, где прикажет он, иначе будет что-то…
Что-то страшное, как сейчас.
— Ты жалкая сучка, Грейнджер, раз считаешь, что имеешь право испытывать меня на прочность! Что, решила, что теперь всё можно, раз живёшь в этом полузаброшенном особняке вместе со мной? Я тебе сотню раз говорил сидеть здесь и не рыпаться, пока не придёт твоя участь, но тебе ведь хочется сдохнуть побыстрее, укоротить свой и без того жалкий срок, — сказал он то, что не должно было сойти с его уст, пока не пройдёт месяц, но осознать свою оплошность Драко не успел, потому что вновь заметил её глаза, которые начали недоступно жалостно слезиться, — и не надо тут, блять, слёзы вновь лить, твои спектакли достойны тухлых помидоров!
— Какая участь, Малфой? — не слыша его вечного убивающего сарказма, спросила, — Что это значит? — не имея права противостоять, тонким голосом прошептала и посмотрела на него так, как не смела смотреть никогда прежде.
Обречённость потекла каплями по щекам, и Малфой, наконец, понял, что она имеет ввиду и что он на самом деле натворил… Казалось бы, девушка глупа и наивна в своих поступках, но сейчас поняла каждое его слово, будто чувствовала, что всё не было простой расстановкой событий, всё оказалось игрой, в которой на кон поставлена жизнь.
— Забудь, — с обречённой холодностью кинул он и потянулся за сигаретами в карманы потёртых чёрных джинсов, продолжая смотреть на то, как по бледным щекам текут слёзы и не имея сил понять, что эти солёные капли значат для него.
Никакого напряжения не возникло. Она стояла долгое время, притупив взгляд и даже не скрывая своей боли, абсолютно не зная, что делать дальше, как жить. Горячий кофе стыл на столе, она даже не могла сдвинуться с места.
— Ты маньяк? — вдруг спросила Гермиона и получила молчание в ответ, которое моментально начало выводить из себя, — Что ты вдруг заткнулся, а? Где твои высокопарные слова, Малфой? Скажи мне, кто ты и что тебе нужно от меня!
Он вновь молчал, ни на миллиметр не отводя гневного взгляда и затягиваясь только что зажжённой сигаретой. Её крик, голос, сорванный из-за бешенства и постоянных истерик, заставляли его чувствовать её, каждой клеткой впитывать эмоции в прошлом недозволенные, столь забытые и ужасающе приятные, но как бы он ни пытался понять её человеческую сущность, не получалось. Слишком далёким казалось прошлое, с каждым днём он всё больше забывал, пока не появилась она, раздражающая и будоражащая память.
— Давай, скажи мне, я ведь должна знать, если это касается меня.
Её настойчивость поражала, она вела вновь себя так, как тем вечером на крыше, на корню решив, что разберётся во всём, что недопонимает. Малфой не понял, как и зачем он начал вновь кричать и почему кровь в венах начинала кипеть от такой настойчивости.
— То, что ты говоришь, смешно. Если тебе так хочется знать, то хорошо, слушай! Твоя участь — это железная решётка, кровать и бесконечная работа в качестве разнорабочего. Твоя участь — это боль, адская и ноющая, так как тебя будут мучить, бить, морить голодом и требовать денег, которых нет и не будет уже никогда. Твоя участь — это вечные страдания из-за обречённости навсегда остаться в заключении. Твоя участь — это смерть, которая рано или поздно настигнет любого, — думает, что почти добил её, — поэтому, будь добра, успокойся и не мешайся под ногами, пытаясь выбраться туда, где тебя ждёт «дружок» с косой.
Он считал, что она будет сломлена, что края её слезам не образуется, но это было не так. Гермиона с каменным лицом, едва нахмурив брови, смотрела на него пустыми глазами, будто говоря с пустотой и не видя курящий объект.
— Малфой, зачем я тебе?
— Считай, что это благодарность за спасение моей жизни.
Последний раз так глубоко затянулся, наконец, сдвинулся с места, уйдя подальше от неё, в холл. Обещая себе больше не подходить так близко, он вновь услышал, как она начала приглушённо кашлять и чихать, отчего-то ему вновь стало не по себе. Кажется, теперь он понял, что у неё действительно есть аллергия.
Кажется, он вновь вспомнил это…
***
Тихим дождливым летним утром мальчик думал о поездке в город в честь своего десятого дня рождения. Он отчаянно ждал прогулки с отцом и матерью по бульвару юности, который славился своими красками, пестротой и незабываемыми впечатлениями посетителей. Тогда мальчишка ждал этот день, отсчитывая часы и даже минуты. Только побыстрее бы родители отвели его на аттракционы, купили ему сладкой ваты, и они вместе смогли бы провести целый день. Уже тогда намертво в груди засело это чувство. Чувство привязанности к родителям, заботы с их стороны и понимания. Для маленького Драко уже тогда, казалось, не существует вещи прекраснее, чем улыбка матери, вызванная яркой шуткой отца. Он всегда считал, что с такими шутками его отцу следовало бы работать где-нибудь на телевидении, вести детские передачи и радовать своей добротой, которой не было предела. Тем утром он просидел у окна целый день, ожидая приезда отца из далёкой дороги. Мальчик не спал, даже и не представляя, как можно уснуть перед столь важным событием, да и спать ему не хотелось ни капли. Он был страшно подозрительным и боялся, что родители не разбудят его в положенный срок, что потеряет кучу времени. Драко уже тогда знал, что запомнит навсегда эту пыльную дорогу, которая всегда приводила его отца в дом. Он запомнит, как мать подолгу стояла, провожая вожака семьи. Он запомнит, как они с матерью ночами не спали, боясь, что отец может не вернуться, ведь задерживался он ужасно часто. Мама ему всегда говорила, что отец защищает их семью, держит её в целостности и сохранности. Тогда ребёнок ещё не знал, что это значит, ему лишь казалось, что в любом случае отцовская работа была крайне высокого чина и, каждый раз думая об этом, гордость за отца пробегала мурашками по юношеской спине. К пяти утра, к положенному сроку, он приехал. Охапку полевых цветов для матери мальчик завидел ещё издалека. Тут же потеряв контроль и самообладание, он бросился от окна к двери с дикими воплями о приезде долгожданного защитника. Стены трещали от такой искренней радости, маленький домишко был окутан счастьем маленького ребёнка, изливавшимся огромными ручьями из светящихся серебристых глаз. Отец ввалился по привычке шумно на порог, скинув с себя большую коричневую непонятно разрисованную на то время куртку, с которой Драко носился по ночам и пугал ей своих же родителей. Он был уверен, что эта вещь придавала ему мужественности, как и его отцу, ведь в нём он видел свой идеал. Драко с воодушевлённым настроем накинулся на отца с искренними объятиями и позже побежал в комнату матери, чтобы вручить привезённые отцом цветы, чтобы она тоже ощутила их дивный специфический запах, которых ассоциируется с теплом и любовью. Но в то утро всё было не так. Мать не смогла подняться с кровати. Она мертвенно-бледным призраком лежала на белых простынях, даже не имея сил широко раскрыть глаза. Неописуемое счастье сменилось ярым приступом страха. Драко боялся того, что это мог увидеть отец. Он даже и не подумал тогда о том, что день, который так долго наступал, теперь может быть перечёркнут. Все мысли были заняты лишь тем, что мать не улыбалась больше, как прежде, и не стояла рядом с ним у окна, не прижимала к себе своей тёплой рукой, говоря о том, что всё в мире налаживается. Когда вошёл отец, Драко боялся поднять на него взгляд. Ему казалось, что он был виноват в этом, что не смог уберечь… И потом он понял, подняв глаза, что впервые видит такое выражение лица, и впервые ему стало так стыдно за себя до сорванного крика и бешеной мольбе о том, чтобы всё встало на свои места. Всё отцовское мужество, которым гордился Драко, вся статность, которой владело его мускулистое тело, исчезли. Он вмиг, казалось, потерял равновесие, побледнел и застыл, словно превратившись в статую. С того дня всё изменилось. Мать говорила каждый вечер, лёжа на кровати, что всё будет хорошо, и мальчик слепо верил, потому что мама не могла врать, потому что она не умела. Он свято верил в то, что мать встанет с кровати, вновь улыбнётся, до тех пор, пока она не перестала дышать. Совсем. Глупо каждую секунду он прислушивался к стуку её сердца, и когда больше ритмичных звучаний не было, она перестала дышать, совсем слившись с белыми простынями. Это было дождливое тёплое летнее утро. Рядом стоял убивающийся отец, который за те дни не проронил ни единой шутки. Повсюду витал запах маминых любимых полевых цветов. Позже он узнал, что цветы эти зовут «ромашки». Этот запах теперь же он мог отличить из тысячи, потому что он ему напоминал смерть, горькую утрату и невообразимую боль. Возможно, из-за этой плохой ассоциации у мальчика была дальнейшая обострённая непереносимость этого запаха, сопровождаемая чиханием и слезящимися глазами.***
— Собирайся, нам надо идти! — вихрем залетел в комнату Гермионы Драко и несколькими словами заставил её подскочить на кровати, как на электрическом стуле. Мгновенная злость, пробудившаяся в груди Грейнджер, столкнулась с холодным безразличием Драко, которого сейчас абсолютно не волновало её состояние. — Что ты за придурок, Малфой!!! — закричала она хрипящим голосом и вдруг осознала всю нереальность ситуации, поэтому тут же добавила, — Что ты тут забыл? — подтягивая к плечам одеяло, уже гораздо тише спросила она. — Одевайся быстрее, я жду внизу, — без капли интереса в голосе сказал он на ходу. — Какого чёрта? — выругалась она в пустоту, и тут же её нос учуял ненавязчивый запах клубники, — Бооооже… — недовольно протянула девушка и плюхнулась на подушку. Как бы ни хотелось Гермионе ещё немного понежиться в кровати, она не могла, потому что его резкий подъём создал в голове кучу ужасающих мыслей, которые хотелось скорее опровергнуть. Бросив мимолётный взгляд в окно, она поняла, что ещё совсем темно. Грёбаный Малфой разбудил её прямо в самую середину ночи судя по всему, так ещё и дверь после себя не закрыл, вылетев вихрем из комнаты. И что потребовалось ему в такой час? Вдруг снизу послышались громкие слова: — Грейнджер, ты двигаешься, как черепаха, нельзя быстрее? — Нет! — яростно воскликнула она и громко хлопнула раскрытой дверью, радуясь тому, что теперь ему придётся подчиниться её правилам и ждать до самых последних пор. Ночью Малфоя она прежде ещё не видела, она даже толком не успела его и минутой ранее рассмотреть, только увидела еле разлепленными глазами удаляющуюся спину и блеклое сияние платиновых волос. Последнее время Гермиона чувствовала, что он ночевал в особняке, не уходил. Это длилось уже около двух недель, хотя, раньше Драко всегда покидал здание вечерами и приходил только к позднему утру, весь потрёпанный и, как бы странно это ни звучало, избитый. Да, провождение времени в барах, не самое лучшее занятие, к тому же и небезопасное. Грейнджер и не думала, что он мог заниматься чем-то другим. Гермиона, пытаясь одеваться как можно медленнее, всё же довольно-таки быстро по её мнению спустилась вниз. Правда, лицо Малфоя при её появлении стоило видеть каждому человеку, чтобы знать, что такая истинная ненависть в таких же ненавистных для неё глазах. Малфой воздержался от шуток на этот раз, кинул простое «Иди за мной», и она пошла, даже не имея понятия, что её ждёт за дверью. Однако, никакой полиции, кричащих журналистов и мерцающих вспышек камер Гермиона не приметила. В такое время она прежде ещё не была на улице, впервые в жизни такая неприятная тишина окутала своей холодностью. Уже всё, что приходило в голову, было связано с провалом и дальнейшим побегом, всё заставляло повысить бдительность на высший уровень. Выйдя, они пошли в противоположную от центра города сторону. Этот тернистый путь Гермионе не нравился, потому что она вечно спотыкалась из-за того, что глаза слипались, а мышцы не хотели передвигать уставшее тело. Единственное, что Грейнджер устраивало, это надежда чего-то, что ей ещё не имелось шанса объяснить. Гермиона по глупой наивности ли или из-за того, что она действительно верила ему, считала, что Малфой ведёт её к своеобразному спасению. Возможно, глупо, возможно, это был всего лишь сон, но его запах отчётливо впитывался её носом и даже задерживался в лёгких на непозволительно долгое время. Сейчас ей действительно было плевать, что на этот раз он придумал. Они сворачивали много раз, то направо, то налево, всё идя и идя в неизвестность. За всю дорогу им встретилась лишь злосчастная парочка алкоголиков, которая даже не обратила внимания на Гермиону и Драко, которые смотрелись бы неестественно в дневном свете. Быстро шагающий бледнолицый статный платиновый блондин и отстающая спотыкающаяся растрёпанная Гермиона, бегущая за ним, как за предводителем или звездой. Через миллион заворотов последовал спуск в тоннель с крышей. Нет, туда Гермиона уж точно идти не собиралась. Она встала как вскопанная на месте, и вмиг сон как рукой сняло. Перед ней располагался узенький тоннель в конце которого поблёскивал огонёк, а позади Гермионы была сотня жилых помещений, которые казались мёртвыми изнутри. Надежды больше образ Малфоя в душу девушки не вселял. Даже когда он повернулся, даже когда вот-так-вот-посмотрел… — Пойдём, ещё немного, — хриплым голосом сказал он, подойдя ближе и, наконец, проявив хоть какое-то уважение. — Куда мы? — зная, что он не любит вопросов, всё же спросила Гермиона, не побоявшись его болезненной реакции. Но Драко был спокоен. Спокоен в той самой мере, которая заставляла её верить ему. И даже произнесённое ею «мы» никак не отразилось на его лице, он будто не слышал этого слова, ранее бесящего каждую клетку тела. — Там помогут, — сказал он и снова взял её тёплую ладонь без видимой на то причины, так спокойно, как мог сделать только он. — Там могут помочь, — ещё раз повторился он и потянул девушку за собой. Бог только знает, почему Гермиона стала такой нюней с ним, почему весь пылкий нрав испарился, а тихая податливость не сходит с лица. С одной стороны, это жутко бесило саму девушку, но с другой, она не видела иного выхода. И весь этот вечный бег по кругу уже давно казался нормой. Но в тёмной мгле ей казалось, что круг может прерваться, что-то несусветное вселяло в неё силы, а мягкий запах трав обволок ноздри. С каждым новым шагом всё сильнее терпкий запах Малфоя терялся в какофонии этого травяного аромата, и Гермиона тут же подумала, что он привёл её в чайный домик, но за тяжёлой чугунной дверью её встретил далеко не чаёвник, а просторная серо-жёлтая комната, увешанная старыми платками, разноцветными вуалями и полностью заставленная столиками, трельяжами, которые также были захламлены до неимоверной степени. — Что… — хотела было что-то сказать Гермиона в диком приступе страха, как её прервали. — Доброй ночи, дорогие посетители, — из-за одной из старых занавесок показалась женщина лет пятидесяти, первой она осмотрела Гермиону, но её взгляд долго на ней не задержался, а тут же перешёл на Малфоя, отчего она тут же оживилась. — О, мой дорогой Драко, как давно мы с тобой не виделись! Я уж думала, что тебя всё-таки убил… — Грета, молчи. Об этом при ней мы говорить не будем. Темнокожая женщина с собранными кудрявыми волосами и пристальными чёрным взглядом одобрительно кивнула Малфою и тут же заметила смятение молодой особы, наконец, удостоив её тем же оценивающим взглядом, что и Драко ранее. Внезапно её глаза начали темнеть, как будто злясь с каждой секундой всё больше Грета смотрела внутрь Грейнджер, буквально читая её изнутри. — Ты пришёл не из-за себя, не так ли? — всё ещё изучая Гермиону, сказала она, растягивая слова как пружину. — Нам надо поговорить наедине, пусть она подождёт, — даже не смотря на Гермиону, сказал он. Но, стоит отметить тут же, что рука его всё ещё держала её тёплую ладошку и слабо сжимала с каждым новым словом, отчего у Гермионы спёрло дыхание. Что-то затуманило её рассудок, и это был не страх, а какое-то странное безразличие, поэтому, когда Малфой без всякого сомнения выпустил её руку и пошёл вслед за женщиной за висящие ткани, Гермиона только опечаленно посмотрела вслед и зачем-то принялась за осмотр местности, поднимая и оценивая каждую безделушку на первом попавшемся столе. Названной Гретой и Малфоя не было довольно-таки долго, их голоса не доносились до слуха девушки даже жалкими отзвуками, поэтому потихоньку любопытство привело девушку к одному из ящиков старого комода, что открылся с ужасным скрипом. С нескрываемым восторгом она уставилась на превосходно вырезанную коробку из бордовой коры дерева. Где такое можно найти, Гермиона не знала, но роспись на коробке была очень красива и чем-то смутно напоминала иероглифы в письме Драко. Грейнджер в тихом восторге осмотрела коробку, у которой, как не ищи, не смогла найти застёжки или места открытия. Но через минуты усердного исследования шкатулка сама открылась с лёгким звоном так, что содержимое полетело вниз и звонко приземлилось, заставив девушку вздрогнуть и начать судорожно осматриваться. Она могла поклясться, что у столь красивого изделия не было даже разреза или какой-нибудь дырки, как она открылась — понятия Гермиона не имела. По закону подлости вблизи послышались шаги и тихие приглушённые голоса, явные признаки спора доносились до ушей Грейнджер, и она быстрее пули подняла с пола голубой платок, в который было завёрнуто что-то совсем небольшое. И, господи, откуда столько нездорового любопытства взялось в столь юной особе, никто бы не ответил. Грейнджер не думая начала дрожащими руками разворачивать своеобразный свиток, в предвкушении рассматривая открывающуюся вещичку. Это была цепочка, банальная серебряная цепь в виде зелёного четырёхлистного клевера. Работа была выполнена явно в стиле минимализма, потому что никаких блёсток и прочих приукрасов на ней не замечалось, наверное, оттого глаза сосредоточенно рассматривали вещицу, изучая и ожидая чего-то необычного. Но осмотр длился недолго. Через какую-то жалкую минуту вернулись двое, первой из которых показалась женщина, она сразу же удивлённо посмотрела на Гермиону, рассматривая девушку с открытым изумлением. — Где ты это нашла, дорогуша? — Грета подошла быстрым шагом к Гермионе и ловко выхватила цепочку из бледных дрожащих рук, даже не обратив внимания на замешанность и смущение на лице девушки. Она что-то совсем еле слышно сказала Малфою, который как-то вяло выслушал её и кивнул, Грейнджер только смутно подозревала, что являлась тут лишней, но вдруг её позвали за собой, за желтоватые занавески, увешанные тёмно-синей сеточкой и прочими безделушками в виде камней, пуха и ракушек. — Садись сюда, — Грета ткнула пальцем на стул, который стоял напротив широкого стола, который был заставлен свечами разных размеров, всё это походило на комнату гаданий. В похожем месте она уже один раз была, на главной площади во время одного из городских праздников, ради интереса сходив и ничего толком не узнав о будущем. — Ты когда-нибудь была у жрицы? — вдруг спросила она что-то совершенно непонятное, Гермиона замялась. — Конечно, она не была, она же обычная, — совершенно спокойно и размеренно вставил Малфой, и Гермиона тут же вздрогнула, ощутив его присутствие позади себя, буквально бредя о том, что он дышит ей в спину. Что здесь происходит, Гермиона не озадачивалась спросить, только тупо моргала и следила за происходящим, всё ещё проклиная себя за то, что начала рыться, где не положено, как самая настоящая воровка или клептоманка. Тем временем, темнокожая ловко перелистывала страницы разных книг, ссыпая что-то неопределённое в виде специй в небольшую ступку. Ей богу, это начинало пугать девушку не на шутку. Совершенно непонятные махинации проделывала женщина, еле двигая губами и изредка поднимая взгляд на Гермиону, тем самым заставляя её кровь бегать в жилах быстрее. — Дай сюда палец, дорогая, — видимо, пытаясь сказать мягко, попросила она, но этого не получилось, Гермиона бросило в жар, она сжала руки в тугой кулачок и с отчаянием посмотрела на Драко, который выглядел слишком простенько для такой ситуации, будто ворон считал, стоял, облокотившись о стенку и заложив руки в карманы джинсов. — Драко, скажи ей, что всё в порядке и в этом нет ничего страшного. — Она меня не станет слушать, — недовольно, оживившись, сказал Малфой, убрав с лица маску безразличия. — Ты ведь так не думаешь, не так ли? — на её слова Малфой рявкнул, ничего не ответив. — Ты сегодня ведёшь себя иначе, мой дорогой, могу поспорить, что… — Гермиона, дай ей свой чёртов палец, она всего лишь возьмёт каплю твоей крови, — бешеным голосом парировал он, перестав облокачиваться о стенку и сев на близстоящий стул. — Если тебе будет легче, то я тоже это делал прежде, как видишь, пока живу. Можно было кричать о том, какая она глупая. Непременно, Гермиона потом ещё сотню раз пожалеет о том, что сделала, но пока это не имело значения, потому что её тело послушалось его, и бледная рука потянулась навстречу к жрице. Женщина попыталась мягко перехватить руку и одним быстрым движением порезала палец словно обычный безжизненный огурец, аккуратностью даже не пахло. Лицо Грейнджер скривилось от боли, а из раны хлынула кровь прямо на смесь в чёрном глубоком небольшом блюдце. Без особого интереса и чувства вины из-за причинённой боли Грета откинула руку Гермиону и что-то сосем тихо пробубнила, посмотрев на Драко. — Я посмотрю, что можно с этим сделать, но ничего не обещаю, как и всегда, — сказала женщина, отложив в сторону все используемые предметы. — Я как обычно доверюсь, — несвойственно мягко пошутил Драко, а Гермиона невольно засмотрелась на него, изучая ранее невиданные эмоции на обычно негодующем лице. — Пойдём, — кинул он небрежно, а Гермиона словила на себя странный взгляд Греты, который говорил о чём-то совсем незнакомом, что невольно смутило. — Деточка, — вдруг позвала её Грета, когда Малфой своим быстрым шагом скрылся за занавеской. — Ты не ошибёшься, если поступишь так, как чувствуешь. Слова буквально влетели в одно ухо и осели илом в каждом клетке мозга в одну секунду. Гермиона прищурилась, недоверчиво нахохлилась как попугай, и слабо кивнула, тут же вылетев из помещения как из опасной зоны. — Ты вечно копошишься, Грейнджер, — не смог не подметить Драко у самого входа, тут же снова взяв её за руку по привычке спокойно и без особых намерений, повёл по тёмному туннелю обратно. Сырость уже больше так не пугала, затхлый образ светлеющей улицы не бросал тело в дрожь. Она держалась за его руку, отставая на шаг и пытаясь успеть, и всё думала о словах, сказанных женщиной. В тех тёмно-карих глазах она видела что-то, они смотрели на неё так, будто знали всё, и это пугало, но тем самым давало чувствам ложные, а, может, и нет, ощущения.
