Последний тест

— Ну и где он? — Да-да, где твоя зверушка, Стилински? Показывай! Стайлз морщится и, даже не оглядываясь через плечо, чувствует, как чужим взглядом прижигает затылок. Его «зверушка», да… Приобретенный неделю назад питомец, чья хмурая морда ненавидяще пялится на юношу большую часть суток. Меньшую же — спит, и всегда просыпается раньше самого Стайлза. Ни разу еще не удалось подкараулить спящим, чтобы убедиться в том, что даже в полузабытье у оборотня откровенно бандитский вид. Скотт и Айзек маячат по ту сторону виртуального экрана и то и дело сталкиваются мордами, теснясь в кадре. Не терпится им поглазеть, блять. Им-то не терпится, а Стайлз кожей чувствует, как острые, словно давно канувшие в лету, стальные бритвы сменяют нормальные человеческие ногти. Дерек не любит, когда его называют питомцем, зверушкой или собачкой. Почесать за ушком и дать лакомство — тоже лучше пытаться не стоит. Это Стилински-младший усвоил крепко. В первый же вечер, когда, вместо того чтобы сесть за стол и как подобает приличному гибриду отужинать специальными консервами, Дерек смерил его уничтожающим взглядом и, вскрыв герметичный пакет прямо так, когтями, без единой эмоции выдавил все содержимое Стайлзу за шиворот. И, пожалуй, воспоминание о том, насколько мерзкими кажутся приставшие к коже куски подмерзшего жира, Стайлз не забудет никогда. Вспоминает, как отмывался, и передергивает. — Эй, ну ты там заснул? Тащи сюда уже своего заморыша! Стилински кривится и, не меняясь больше в лице, меланхолично размышляет над тем, удастся ли отцу его отмазать, если он отрежет Айзеку язык. Самолично, огроменными, предназначенными для проводов ножницами, названия которых он даже не знает. Но без сомнения придумает, как избавиться от них после. И от тела слишком пиздливого Лейхи тоже. Потому что Дерек на него пялится исподлобья, но продолжает стоять так, чтобы не попадать в поле зрения его любопытных дружков. Которые бесят волка, кстати, — в этом уж Стайлз не сомневается. Как и не сомневается в том, что бесит Хейла все прогрессивное человечество без исключений. — Стайлз, ты что, зассал? Да ладно тебе! Хуже чувака Лидии извращенцы из генетической лаборатории еще не придумали! Где он у тебя? Под кроватью? — Лейхи задумчиво треплет свои кудри и озадаченно почесывает нос. Должно быть, прикидывает варианты и никак не может определиться с самым пиздецовым. В его представлении это наверняка змея с человеческим лицом или, скажем, женщина-курица со слоем перьев на лобке. Да только Стайлзу как-то похуй. Стайлз так нервничает, что, кажется, у него вот-вот запотеют стекла очков. А все потому, что чертов Дерек — охрененно быстрый и сильный Дерек — оттолкнулся от стены и опустил руки. Откуда Стилински знать, готовится этот гад к нападению или же ему просто надоело торчать подобно древнему истукану? — Прямо за моей спиной, идиот, — шипит во встроенный микрофон и проходится языком по своей верхней губе. Еще и рукав свободной рубашки теребит. Пуговицу, этот канувший в лету пережиток прошлого, вот-вот оторвет. Вместе с этим понимает, что ниток, чтобы пришить, вряд ли отыщет, и поэтому прекращает. Да и шить он не умеет, в конце концов. — Так подзови его, бро. Или он непослушный? Ты купил совсем юного песика? — встревает молчавший до этого момента Скотт, и у Стайлза струйка пота стекает по шее, впитываясь в воротник. И не то чтобы он боялся Дерека, вовсе нет. В конце концов, оборотень прекрасно знает, что с ним станется в случае нападения на хозяина, и… Стайлз прерывает сам себя, не дав до конца оформиться утешающей мысли. И Дерек этого не боится. Напротив, ведет себя так, словно мечтает о камере с выставленным таймером на семьдесят два часа. И не знай об этом Стилински, вернул бы его назад, вернул хотя бы за отобранный планшет, с которого волк читает с утра до вечера. Или же за то, что, не получив разрешения пользоваться Стайлзовым простеньким турником — Стилински прекрасно отдает себе отчет, что запретил из вредности, — просто пожал плечами и вырвал его вместе с креплениями, а теперь демонстративно подтягивается, уцепившись пальцами за верхнюю планку облицовки. Сглатывает. Все-таки боится. Немного. Самую чуточку. Опасается. Вот! Вот оно, верное слово! Стайлз даже победно вскидывает кулак, забывшись, что все еще торчит в видеоконференции. Поймав сразу два непонимающих взгляда, Стайлз пускается в путаные объяснения, и мысли в его голове хаотично скачут. Начиная с «О боже, нафига ты вообще рассказал про него, идиот?» до «А какого хрена, собственно, нет? Хозяин хочет похвастаться своей зверушкой! Заплатил — имею право, разве нет? И пусть хоть до завтрашнего вечера строит грозные морды». И вторая вдруг подавляет первую. Подавляет так же, как беспокойное сознание Стилински подавляет действие его же таблеток, коих он уже неделю жрет на две больше нормы. Оглядывается на волка и, решив, что тот позволяет себе сверх меры, подзывает его движением руки. — Дерек, ты не соблаговолишь?.. Жестом указывает на свободный клочок дивана рядом с собой, но оборотень только скептично приподнимает бровь. — Дерек… — Стилински пробует второй раз, но вроде как понимает, что ответа не дождется. В конце концов, оборотень уже почти неделю молчит, выражает свое несогласие действиями, а то, что ему требуется, берет сам, не спрашивая. Так у Стайлза стало меньше на две просторные футболки, которые растянулись по Хейлу словно вторая кожа, и на одно полотенце. Самое темное из всех. — Так он мелкий или дикий? — в динамике оживает голос Айзека. — Не то и не другое, — не отрывая взгляда от волка, затылком к камере повернувшись, цедит Стайлз. — А чего ему не нравится тогда? Не хочет идти — притащи за шкирку и тыкни мордой, делов-то! — О да, представляю себе это, — усмехается хозяин волка и живо так прикидывает, как тот откусывает ему сразу всю кисть за попытку схватить хотя бы за ворот футболки. И все верно: Дерек не дикий — Дерек замкнутый и слишком своенравный для того, кто должен был быть рожден ласковой подстилкой для чужих ног. Слишком характерный. Слишком неприкаянный и привыкший к одиночеству. Но, что бы он ни выкинул, Стайлз прочно знает только одно: назад его не вернет. Не в «одиночку» для смертников. Не парня — пусть и с животным геном — который смотрит на него так, что мурашки в шеренги собираются и дружно принимаются маршировать. Не парня с литыми мышцами и заросшего совершенно непривычной для современных людей щетиной. Стайлз уверен, что ему удастся подобрать ключ к этой хмурой колючей горе. Когда-нибудь. Возможно, когда Хейл перестанет выебываться, как Стайлз в свои четырнадцать, и прекратит строить из себя проданного в рабство аристократа. И нет, Стайлз не встречал таковых даже на просторах онлайн-сетей. Стайлз читал про них в большой виртуальной энциклопедии, до конца которой так и не дошел, остановившись на букве «М». Выдыхает через ноздри, поправляет съехавшие очки костяшками пальцев и берется за тонкий бук, разворачивая его так, чтобы камера смотрела туда же, куда и сам Стилински. И, к его удивлению, Дерек даже не пытается свалить в комнату, с потерей которой Стайлз почти смирился, или же, завернув за стену, ловко нырнуть в кухонный проход. Вовсе нет. Продолжает стоять как вкопанный, не выражая ровным счетом никаких эмоций. Впрочем, по ту сторону виртуальной конфы тоже тихо. Должно быть, слишком не похож на очаровательного пушистенького волчонка, коим его себе уже представил Айзек, а Скотт наверняка до последнего надеялся, что в качестве пассии Стайлз выберет себе нечто безопасное и хрупкое. Нечто такое, что при желании не раскрошит его позвоночник, просто сжав пальцы. — Э… — доносится с той стороны, и Стилински, пожалуй, слишком довольный, разворачивает бук снова к себе. Хейл никак не комментирует это, но берется за низ футболки и, стащив ее через голову, отворачивается к кухонному дверному проему. Стайлз некоторое время продолжает наблюдать за тугими мышцами спины, буграми, перекатывающимися под плотной смуглой кожей, и, только когда оборотень переходит к обязательным для него тренировкам, оборачивается к камере. Потому что иначе боится закапать слюнями и без того не самую чистую рубашку с навечно въевшимися в ткань пятнами от соуса. Да, Стайлз — та еще свинота, но ничего не может с этим поделать. — А он тебя не сожрет? — с сомнением спрашивает менее впечатлительный Лейхи. — Не сожрет, — с уверенностью мотает головой Стилински и сам верит в свои слова. Ибо в самом деле же. Что-что, а жрать Дерек его станет только в самом крайнем случае, а про раскрошенные шейные позвонки Айзек не спрашивал. Скрипит дверная облицовка, верхняя планка едва выдерживает вес волка. Стайлз очень хотел обернуться и посмотреть… — Даже не знаю, чувак… — тянет Скотт, только-только вернув на место свою отвисшую, скошенную челюсть. — Ты всегда был малость того, ну, эксцентричным, но это, мне кажется, чересчур. Ты сможешь обменять его, если что? Ну, если поймешь вдруг, что не справляешься со зверюгой? — Вы только посмотрите, кто выучил новое слово! — наигранно всплеснув руками, восклицает ничуть не обрадованный реакцией друзей Стайлз. — Это все Айзек, да? Пересылает тебе образовательные файлы? Грозит, что не даст потеребить кудряшки до того, пока не сдашь ему тест? — Стайлз, не злись… — виновато начинает его названый брат, но поздно. Сына шерифа уже несет быстрее, чем подземные воды слитое по трубам вниз дерьмо: — Стайлз не злится. Стайлз немного раздосадован тем, что его друзья совершенно не верят в него. Что значит «обменять», Скотт? А ты сможешь обменять Айзека, если он вдруг начнет ссаться на ковер? — Не мешай гайки с шурупами, бро. Айзек не питомец, а… — Дерек тоже, — сердито прерывает МакКолла и, не желая больше спорить, просто звучно захлопывает крышку ноута. Да так, что в другое время наверняка бросился бы проверять бук на предмет повреждений и чуть ли не извиняться, натирая его тряпочкой, но сейчас — нет. Сейчас ему и вовсе хочется отшвырнуть его на пол, да еще и попрыгать сверху. Стаскивает очки с носа, остервенело трет их рубашкой и едва не валится с дивана. — Не питомец, значит? — вкрадчиво, низко и прямо над ухом. В десятке-двух сантиметрах. Склонившись так, что пришлось опереться ладонью на узкий подлокотник. Стайлз испуганно вскрикивает и тут же икает. — Ты мог бы не подкрадываться больше, пожалуйста? Сейчас всем насрать на седину, но мне все-таки хотелось бы лишиться пигмента внутри волоса ближе к годам шестидесяти. — Ты не доживешь до шестидесяти, Стилински. Пиздишь так много, что наверняка на тридцатилетие кто-нибудь закажет тебе киллера. — Ты перечитал старых детективов. Сейчас так уже не делают. Чаще всего отправляют открытку со штаммом смертельного вируса. Целые сети таким занимаются, даже выводят новые комбинации в зависимости от предпочтений заказчика. Вот я читал недавно, что один политик скончался, покрывшись зелеными пузырями размером с небольшую жабу. Оборотень приподнимает брови и выглядит немного озадаченным. Не то болтовней мальчишки, не то тем, с какой охотой тот выстреливает по десять слов за секунду. — Я не знаю, как выглядит твоя «жаба». — О… — Стайлз теребит дужку очков, вдруг щелкает пальцами и, попросив Хейла немного подождать жестом, спешно поднимает крышку бука, выводя его из режима гибернации. Ловкие пальцы уже забивают информацию в поисковую строку, как Стилински тормозит, не допечатав последнюю букву. — Стоп. Погоди-ка, мы что, разговариваем? С чего бы это? — Строго говоря, это ты треплешься все время. Стайлз не спорит, напротив, принимается кивать так, что очки сползают на нос. — Окей, треплюсь, верно. Но ты сам со мной заговорил. Впервые за семь дней. С чего это? Дерек только пожимает плечами и, оттолкнувшись от подлокотника, выпрямляется. Разворачивается, ни слова не говоря больше, и собирается скрыться в комнате. Стайлза это не устраивает. Он резво спрыгивает, едва не путается в слишком широких шортах и бросается следом. — Эй-эй-эй! Постой! Давай я еще немного потреплюсь, а ты будешь изредка язвить? Это в любом случае лучше молчания! Тянет руку, почти пальцами мажет по широкому предплечью, но не успевает. Натыкается на захлопнувшуюся перед самым носом дверь, но, даже несмотря на это, сдаваться не собирается. — Хейл, твою мать! Я же не договорил! Ты вроде волк, а ведешь себя как свинья! Я признаю, мы немного не с того начали, но это не значит, что, покочевряжившись, ты от меня избавишься. Я не верну тебя, слышишь?! Что бы ты ни делал, Хейл! Не верну! Тишина за дверью кажется плотной, как застывшее желе, и тягучей, как жвачка, которую Стайлз никогда не пробовал. Ненадолго. И когда Дерек открывает рот, Стилински даже радуется. Впрочем, ровно до того момента, пока Хейл не доходит до середины своей фразы. — «Немного не с того начали»? Ты это про то, как я кончил тебе на лицо, или про то, насколько тебе это понравилось? Стайлз чувствует, как кровь приливает к лицу и шее. Чувствует настолько сильно, что, кажется, стал абсолютно пунцовым, прямо под цвет своей идиотской рубашки. Пунцовым и раздувшимся от накатившего чувства стыда. От фантомного ощущения теплой, стекающей по лицу вязкой жидкости, запачкавшей его очки. — Что притих, хозяин? — насмешливо спрашивают из-за двери, и по лицу Стилински-младшего пробегает судорога от осознания, что использовать это слово по назначению оборотень не станет, пожалуй, никогда. Скорее сдохнет, чем признает Стайлза своим владельцем. — Ничего, — давит из сдавшейся глотки, насилу выплевывая слова. — Ничего, просто челюсть свело, знаешь… У людей так бывает. — Я чувствую твой запах. И сейчас от тебя разит стыдом даже больше, чем когда дрочишь в душе, думая, что из-за шума воды я этого не услышу. — И что с того?! — взрывается, взвизгивает — совсем как Лидия, когда психует, — и, не рассчитав, бьется лбом о створку. Хватается за него, ойкает, растирает место ушиба и, остыв немного от пусть и тупой, но все же вспышки боли, пытается продолжить диалог как ни в чем не бывало. Это уже прорыв, верно? Прорыв в том, что Хейл таки соблаговолил открыть рот не только для того, чтобы угрожающе оскалиться. — Принюхиваешься, значит? Ну и как? Чем я пахну, когда дрочу? Стилински не считает этот вопрос слишком смелым, но почему-то уверен, что волк предпочтет отмолчаться и прервать диалог. Последнее слово оставить за собой тоже было бы неплохо, а? Все-таки это его квартира, и хочет того оборотень или нет — именно он, Стайлз, тут хозяин. — Половозрелой сукой, которая отчаянно хочет случки. Жадной, похотливой дрянью, которой надоело развлекаться припрятанными под матрасом игрушками, и она жаждет попробовать насадиться на живой горячий член. Тебя бесит не молчание, а то, что я тебя не трахаю. Верно, Стайлз? — Думаешь, я выбрал тебя из-за размера члена? — пропихнув мерзкий ком в горле, хрипловато спрашивает Стилински и как-то отрешенно даже вспоминает, что все решилось, стоило ему только увидеть тикающий красным таймер. Решилось сразу же, несмотря на то что он придирчиво изучал остальных, их параметры, и вглядывался в черты лиц. Волк молчит, и Стайлз, не выдержав, зовет его по имени. Запоздало надеется, что это имя, а не чертова присвоенная кличка. Но разве есть разница для того, кто был рожден, чтобы быть проданным тому, чьему вкусу удастся угодить? — Дерек? — пробует еще раз, но, натолкнувшись на все ту же желейную тишину, отступает назад, защищаясь неизвестно от чего, вытянув перед собой руки. А что, если Скотт прав и Стайлзу попросту не вывезти такой зверюги? Озлобленной, изломанной чем-то страшным, нежелающей идти на контакт и признавать Стилински не хозяином, а хотя бы просто человеком, не назойливой букашкой? Стайлз не знает и не особо-то хочет знать, если честно. Сейчас Стайлз хочет только вкинуться кофе и, прежде чем засесть за работу, зажрать парочку замечательных круглых таблеток, которые отключат его суетливость минимум на пару часов. *** Оставшуюся часть дня Стайлз думает. Думает во время работы, когда пальцы почти автоматически порхают над гладкой клавиатурой. Думает во время короткого обязательного звонка отцу и, даже причитая о вреде жирной пищи, витает где-то далеко. Хейл так и не выходит, предпочитая Стилински-младшему его же планшет с доступом в сеть. Стилински работает до поздней ночи и возвращается к реальности только после того, как оборотень, вышедший из душевой, хлопает дверью и скрывается в своей комнате. «Так продолжаться больше не может» — бьется в воспаленном слишком быстрым течением цифр на мониторе мозгу Стайлза. Бьется, когда он, словно в тумане, хватает полотенце и, перед тем как отправиться в ванную, привычно открывает окно, вслушиваясь в далекий рокот изрядно поредевшего потока машин где-то внизу. «Так. Больше. Не. Может», — размышляет, стоя под горячими упругими струями, и тянется за густой пенящейся массой, спрессованной в маленькую тубу. Намыливается весь, с ног до головы, жмурится, смывая мутные горьковатые потоки с волос и лица, и, близоруко сощурившись, ищет очки, оставленные на полке. Чувствует себя совершенно слабым без спасительных толстых линз, беспомощным, как новорожденное дитя. Жалким. Вспоминает о том, что раньше, в школе и университете, частенько чувствовал себя именно жалким. Групповые курсы всегда были для него адом, пусть насмехались над ним только подрагивающие из-за нестабильного приема голографические изображения однокурсников. «Так. Больше. Не…» Слишком одиноким себя чувствует и потому, выбравшись из кабинки, обхватывает себя руками и не моргая пялится в одну точку. Долго, до рези в и без того красных из-за вечного торчания перед монитором глазах. Настолько одиноким, что кажется, будто прямо сейчас бросится звонить отцу, забыв одеться или хотя бы закутаться в полотенце. Тут же вспоминает, что уже слишком поздно, чтобы беспокоить вечно занятого и недосыпающего положенное шерифа, и, сглотнув, решает сделать все проще. Решает, на удивление, легко, без долгих метаний или мандража. Тянется к шкафчику над автоматически наполняющейся раковиной и вытягивает из него наполовину пустой тюбик с не привлекающей внимание этикеткой. На самом деле, курьер доставил ее с другой, яркой, броской, с двухсантиметровыми буквами, и Стайлзу стало стыдно. Стыдно настолько, что, ощущая, как печет уши, он отодрал ее и заменил другой — от старого закончившегося шампуня, а после запрятал в шкафчик и даже не открывал его пару дней. Не открывал, пока любопытство не пересилило и вслед за объемной тубой у него не появилась пара игрушек. Тех самых, о которых говорил Дерек. Так. Больше. Чувствует. Переступает через бортик душевой кабины снова и, подумав, все же запускает воду на полную. Так, чтобы не слышать больше никаких звуков. И плевать, что Хейл все равно учует: если не всхлипы закусившего губу Стайлза, так синтетический запах смазки точно. Ну и пусть. «Так…» Стилински кажется себе выпотрошенным одиночеством сейчас. «…больше не может». *** «Так больше не может продолжаться», — твердит он себе, выбравшись наконец из ставшей душной ванной комнаты. Твердит и босыми мокрыми ногами по полу шлепает, так и не воспользовавшись полотенцем. «Так больше не может», — твердит, отпирая комнату, которую облюбовал волк, снаружи с помощью запасной панели разблокировки механизма. «Так больше не может», — убеждает себя, когда в кромешной тьме взглядом натыкается на два горящих алым угля. Сглатывает все свои страхи напополам с трусостью и шагает к принадлежавшей ему в начале месяца кровати. Волк молчит, только прожигает его этими своими лазерами, излучающими ненависть, и Стайлз невольно всхлипывает. — Так больше не может продолжаться, — шепчет наконец вслух, и ему становится несоизмеримо легче от этого. — Я так больше не могу. Пустота жрет меня, Дерек. И кого убеждает — не разобрать: себя или затаившегося во мраке волка, но, когда шагает к кровати и дрожащими от прохлады коленками упирается в матрац, его не отпихивают. Не касаются, но и не отталкивают. Стайлз принимает это за знак. — Я задолбался один, Хейл… Елозит по простыни, пробирается вперед и, потянувшись наугад, опирается ладонью о грудь волка. Обнаженную и очень, очень горячую. Пальцы могло бы обжечь, но вместо этого плавит нутро. Стайлзу страшно нечеловечески, Стайлзу почти больно от того, что он так яро напрашивается, но… Ладонь Дерека, шершавая, уверенная, цепляет его чуть выше локтя и, сжав, тащит на себя. Молча. Ни слова в ответ. Стилински может принять это. Может и даже готов поблагодарить после, если обойдется без унизительных насмешек. Стайлз все еще робкий девственник в свои двадцать два, а единственный член, с которым он научился управляться, — это его собственный. Стайлз послушный и едва сдерживает предательскую дрожь во всем своем порядком подмерзшем тельце. Сдерживает и, повинуясь волку, укладывается сверху, неуклюже ткнувшись губами в чужую твердую ключицу. Ойкает, ладонью прикрывает рот и оказывается оттесненным к стене, а после и вовсе снизу, ловко подмятый под брюхо оборотня. Стайлз надеется только, что тот не обратится. Верит, что не сожрет. Верит, потому что слышит свой и его пульсы. Учащенные у обоих. Верит, потому что колючая щетина на подбородке словно нарочно царапает его нежную скулу и проходится по приоткрывшимся, тут же припухшим немного, растравленным этой естественной щеткой губам. Стилински не дышит. И плевать ему сейчас, что вот-вот заболит внутри сжавшихся легких. Пришел сам, но именно пойманным себя чувствует. За спиной — ставший родным удобный матрац. Над Стайлзом, опершись на руки, нависает волк. Который наверняка видит в этих потемках куда лучше вот-вот поймающего судорогу от перенапряжения Стилински. Соприкасаются грудью и животами, ноги тоже почти переплетены. Прикосновение к лицу. Стайлз вздрагивает, понимая, что это всего лишь пальцы, обыкновенные, человеческие, без острых стилетов вместо ногтей, и они, коснувшись его волос, стаскивают очки, прихватив расхлябанную дужку. Теперь совсем беспомощный, пусть и не сказать, что ночная мгла и опущенные жалюзи позволяли ему разглядеть хоть что-то. — Я тебя не вижу… — шепчет на изломе, опасается любой реакции Дерека и, когда прямо над его лицом загораются потухшие было красные огни, сглатывает. Жутко, сюрреалистично, пусть Стайлз и прекрасно осведомлен о том, что это далеко не самая редкая мутация. — Можно мне?.. — Приподнимает ладонь, показывая оборотню, что именно хочет сделать, и, не дождавшись клыков, вцепившихся в ладонь, осторожно касается его головы. Ведет по волосам, едва нажимает, ощупывая жестковатые прядки, и сжимает пятерню на широкой шее, ладонью ощущая твердые проступившие позвонки. Настоящий. Живой. Потрясающий. Стайлз и не думал о том, что трогать кого-то может быть настолько… приятно. Что литые мышцы спины так круто гладить, доходя кончиками пальцев до самой поясницы. Ниже не решается, слишком боится еще, терпеливо ждет хоть какого-нибудь отклика. Ответного движения, а не только переставшего быть скрытным дыхания, согревающего кожу. — Ты меня ненавидишь, верно? Кажется, стоит чуть голос повысить — и все. Никакой больше магии, волшебства момента. Волшебства, о котором он читал когда-то тайком, пряча скачанные талмуды среди электронных страниц учебных пособий. Не отвечает, только прижимается сильнее, наваливается всем весом, и Стилински вдруг остро ощущает силу этой самой «ненависти». То, насколько она упирается во внутреннюю сторону его бедра. Отползти не получится, да и разве ради этого он пришел? Вцепляется в широкую спину двумя ладонями, обхватывая, ногтями царапая плотную кожу, и смотрит прямо в раскаленные угли напротив. Приподнимается, сразу же ощущая, как начинает ныть шея. Носом касается носа оборотня. Выдыхает и, с удивлением понимая, что уже вряд ли отпихнут, крепко жмурится и жмется своими сомкнутыми губами к чужим. Неумело, глупо, наверное, но Стайлзу даже это нравится. Нравится, несмотря на то, что Дерек заставлял его делать кое-что куда более личное. Грязное. Очень возбуждающее. Стайлз не к месту вдруг вспоминает привкус чужой спермы на своем языке и распахивает рот для того, чтобы лизнуть Дерека, умоляюще провести языком по его плотно сжатым губам и, возможно, если тот разрешит, поцеловать по-настоящему. Только он делает это, как заваливается назад с протестующим писком, едва не приложившись макушкой об изголовье. Все-таки отпихнул. Все-таки глаза предательски щиплет от обиды, ощущения того, что отобрали нечто, что Стилински уже успел потрогать своими ручонками и решить, что ему определенно нужно это. Нужно настолько, что он, слепой и беспомощный, тянется назад. — Упорный пизденыш, — шипит Дерек, и злобой окатывает как холодной водой из неисправного душа. Отрезвляет ровно настолько, чтобы дернуться и, задрыгав всеми конечностями, попытаться выбраться из-под него, свалить на свой безопасный диван. Шлепает по широкому плечу, и тут же запястья оказываются пойманными. Крепко сжатыми. Оба к подушке притиснутыми. Совсем не дышит. Не дышит, когда оборотень наклоняется к его лицу, и чувствует чужие губы на своих. Горячие, да еще и язык, раскрывающий большой искусанный рот Стилински, лениво, по-хозяйски пробирается внутрь. Стайлз хочет умереть в этот момент. Потому что такого чувства наполненности он не чувствовал, даже давясь членом оборотня. Это даже близко на ласку похоже не было, а теперь… Плавится. Боится дернуться лишний раз и только жадно отвечает волку, решившему, видно, вылизать его гланды. Гланды, внутреннюю поверхность щек, сам язык и губы вместе с тут же ставшим мокрым подбородком. Парализован, несмотря на то что у оборотней нет ядовитых желез. В груди щемит, и плевать, что в его роду не было гипертоников. — Дерек… — шепчет, отодравшись насилу, шепчет, чувствуя, как по шее, играясь, скорее легонько нажимая, нежели пытаясь поцарапать, проходятся ничуть не человеческие клыки. Прикусывают, коснувшись кадыка, и зализывают ямочку между ключицами. — Дерек, пусти, — пробует еще раз, каркает, как некоторые образцы после скрещивания с пернатыми, почти не владеет своими связками. Почти в сладкой, туманом затянутой коме. Запястьями пошевелить пробует, но его попытки только веселят волка. — Ты больше нравишься мне беспомощным. Не самоуверенным маленьким говнюком. Ну, где твои остроты сейчас, хозяин? Если бы в насмешке можно было утонуть, Стайлзу не помог бы даже целый спасательный плот. Но от этого только пальцы на ногах поджимаются сильнее, а кишки плотнее завязываются в узел. — Ты погоди, — тут же вставляет — не может сдержаться — Стилински и ойкает, когда прорезавшиеся на пальцах звериные когти покалывают его кожу. — Сейчас, дай мне только от шока отойти немного. Как же, такое потрясение, мы в одной кровати, и ты даже меня не загрыз. Даже не попытался! Нет, я, конечно, и не хотел бы, чтобы… Ох! — Затыкается, не успев выболтать фразу до конца, и выгибается, вытягивает шею, стремясь увеличить расстояние между хрупкими, пульсом бьющимися артериями и клацнувшими рядом с яремной веной зубами. Страшно, любопытно, приятно даже и, пожалуй, слишком медленно. Но трепаться дальше Стилински не решается. Терпеливо ждет новых поцелуев и ожидаемо уже получает их. Дереку самому, должно быть, нравится. Нравится играть с обездвиженным слабым мальчишкой, хребет которого он может вырвать одной рукой. Чувствовать себя главным. Хозяином положения. Пусть ненадолго, пусть только сейчас. Пусть. Стайлз с радостью позволит ему это. Много чего готов позволить. Наконец все-таки отпускает, и Стилински уверен, что на коже останутся темные синяки. Стилински уверен, что никому о них не расскажет. Обнимает сразу же, двумя руками обхватывает чужую голову и не собирается отпускать, пока не задохнется. Не собирается, несмотря на то что они сталкиваются лбами и у Стайлза едва ли не искры из глаз сыплются. Ладони Дерека широкие, не то что у самого Стилински. Они умудряются шарить сразу везде, ощупывать дрожащий живот и тут же, по-хозяйски, деловито облапывать тощие бедра, перекатывая Стайлза в более удобную позу, подпихнув под него правую руку. Они все еще целуются, совсем как во всех тех фильмах, что Стайлз смотрел, пока не разочаровался в современном порно. Разочаровался потому, что «Так не бывает» и «Хей, ребята, зачем вы жрете лица друг другу? Полный отстой, чувак!» Не отстой. Ощущение близости шкалит, бьет по всем рецепторам и вырубает все тревожно мелькающие лампочки. Пусть и не следовало бы, но Стайлз доверяет ему. Сейчас. Себя. Но все равно вздрагивает, ощущая ладонь, сжавшую половинку его бледной, усыпанной родинками задницы. Мнет грубо, нисколько не нежничая, именно лапает, а не пытается погладить. По ощущениям более чем неплохо. Более чем заставляет дернуться и капнуть смазкой и без того давно уже вставший член мальчишки, который он с удовольствием прикрыл бы руками, если бы оборотень ему позволил. Стеснительность не вытеснить даже ночной тьмой. А Дерек его тискает, уже двумя руками обхватив, поглаживая округлую задницу и разводя половинки в стороны. Немного грубее, чем, представляя чужие руки, делал это сам Стайлз, сгорая от стыда. Но сейчас он мокрый, почти готовый для Дерека, растопленный и совершенно пьяный от потока поцелуев и самого ощущения кого-то живого, настоящего рядом. Принадлежащего одному ему, пусть даже волк этого не признает. В конце концов, сам Стилински тоже может принадлежать. Хочет. Хейл всего его трогает, гладит, указательными пальцами проходится по влажной промежности и нажимает ими на растянутую еще в душе дырку. Стайлз постарался для него. Постарался, помня о размерах его члена. Постарался сделать так, чтобы оборотню не пришлось с ним возиться. Подготовился, еще даже не собираясь спать не в своей постели. И это безумно страшно, пусть и волнующе одновременно. Страшно настолько, что, когда оборотень перестает нежничать и уверенно проталкивает в Стайлза кончик пальца, тот вздрагивает и, подавшись назад, больно бьется затылком о подголовник. — Эй-эй, волк! Мне нравится, все круто, но ты не мог бы притормозить немного? Нет, я не говорю про то, что полижемся — и баиньки, конечно же нет, но мне даже с твоим членом во рту не было так стре… Дерек его предсказуемо затыкает, не дослушав и до середины сбивчивой речи. Целует собственнически, вовсе не позволяя дышать ртом, только судорожно втягивать в себя необходимый кислород носом, и, положив на все протесты хозяина, продолжает разрабатывать его. Вперед-назад, до средней фаланги, вперед-назад, затолкав по самые костяшки… Вперед-назад, больно прикусив губу протестующего писком Стилински. — Дерек-Дерек-Дерек-Дерек, пожалуйста, притормози! — умоляюще, на грани шепота просит, кое-как отстранившись, без конца облизывая саднящие губы и толкаясь ладонями в широкую грудь волка. И Хейл его слышит вдруг. Замирает, приподнимается, опираясь на плечо, и, осторожно вытащив пальцы, задумчиво поглаживает гладкое холодное бедро покрывшегося мурашками, замершего Стайлза. Стайлза, который только что с облегчением выдохнул. И тут же забился в панике, когда зверюга одним движением подмяла его под себя. Его глаза широко распахнуты, а пальцы, вцепившиеся в Дерека, дрожат, как если бы он страдал от болезни Паркинсона. Горячее, колючее немного даже, бедро раздвигает его ноги чуть шире, и все, что может сделать незадачливый хозяин, — это попробовать свести ноги. Разумеется, не выходит. — Дерек… Дерек, пожалуйста, Дерек-Дерек-Дерек, дай мне минуту? Мне страшно, сечешь? Это вроде как мой первый, в общепринятом понятии, раз, и я не хочу, чтобы ТАК. Ты мне нравишься, ты классный, ты хмурый, ненормально качаный и дико мохнатый, но, ради всех волчьих богов, притормози. Пауза гнетущая. Страшная. — Тогда ты не должен был приходить, хозяин. Градом холодного пота по спине. Испариной на высоком лбу. Дрожью в коленях. Стайлз не находится с ответом. Слова застревают в глотке, и он может только кивнуть, зажмурившись. Верно. Он не должен был приходить к животине, которая его ненавидит. Не должен был так отчаянно верить в то, что Дерек все же человек больше, чем зверь. Чувствует, как становится тяжелее, волк ложится сверху, совершенно не заботясь о том, что может раздавить тщедушному Стилински пару ребер. Возможно, даже желая сломать что-нибудь докучливому мальчишке. Переломать всего. Стайлз открывает глаза только один раз и, заглянув в уставившиеся на него в упор алые прожекторы, трусливо жмурится снова. До последнего верит, что Хейл хочет его как следует припугнуть, отвадить от себя, но нет. Про узел вспоминает Стилински только тогда, когда головка оборотничьего члена, мокрая на конце, упирается в него. Давит на растянутые мышцы, и Стайлз с ужасом понимает, что подготовки было недостаточно. Не может быть достаточно. — Дерек, пожалуйста… — как заведенный повторяет, ощущая, что еще немного — и он окажется натянут, как чехол от зонтика на широкое дуло современного автомата. Не хочет, не хочет, не хочет! Не так! — Стоило отказаться от меня, идиот… — шипит, носом проведя по открытой белой шее своего хозяина. Временного, уверен Дерек. Только бы не слишком больно, стискивая кулаки, как молитву про себя повторяет Стайлз. Движение бедер… Крупная, налившаяся кровью головка проникает в расслабленное, больше всего на свете боящееся боли тело, и Стилински тихонько вскрикивает, а на глаза наворачиваются непрошеные слезы. Хейл подается вперед, не торопится, буквально по сантиметру проталкивается, и Стайлз с ужасом представляет, как вот-вот порвется и истечет кровью. Представляет, насколько чудовищно больно ему станет, когда чертов узел в основании члена волка проступит и сцепит их. От возбуждения ни капли в крови не осталось. Плачет. Слезы по скулам стекают, а он и не осознает. Только мокро вдруг под подбородком, да губы щиплет. Хейл замирает. Подается наверх и, вытащив, скатывается со Стайлза. Замирает по правую сторону, и Стилински, опустошенный и раздавленный, почувствовавший себя абсолютно беспомощным и загнанным в угол, ожидает чего угодно: неловких объяснений, объятий, поцелуев, возможно, всего и сразу, но, когда волк заговаривает с ним, сердце в груди вчерашнего самоуверенного мальчишки, кажется, перестает биться. — Сваливай. Моргает, как только что разбуженный, готовый уже было выдавить из себя «Я смогу простить это, волк», и давится словами. Глотает их, слогами пропихивая в иссушенную мольбами глотку, и не произносит ни звука. Первый раз в жизни чувствует себя настолько… выебанным. — Пять секунд — и вышвырну за дверь. Стайлз ему не верит. Продолжает лежать, лопатками вжимаясь в нагретую теплом его тела простыню. Считает до пяти про себя. На четвертом счете оборотень спихивает его на пол. Валится набок, больно ударяется рукой и бедром и группируется, свернувшись в эмбрион. Уничтоженный. Далеко не сразу может перекатиться на четвереньки и встать. Пошатываясь, даже не оглядываясь в поисках снятых очков, наваливается на автоматически отъехавшую дверную створку и кое-как на негнущихся ногах добредает до своего дивана. Так и не отключенный бук оповещает его новым сообщением. «Надеюсь, мы ошибались. Прости, бро!» Стайлз осторожно садится и неловко, словно руки онемели, прикрывает свою наготу. Жалкий как никогда. Закрывает глаза. Скулы, раздраженные солью, щиплет. *** — Ты сделал мне больно, — произносит предельно четко, ровно, сухо. Произносит, глядя на широкую спину оборотня, показавшегося ближе к полудню. Бледный, взъерошенный и красноглазый. Словно сам не свой. Словно кто-то другой в шкуре болтливого мальчишки. Кто-то, кто не рыдал до самого утра, а после, утирая сопли рукавом так и не застегнутой рубашки, дрожащими пальцами оставлял запрос на необходимый предмет. Кто-то, кому определенно наплевать на то, что произошло ночью. Кто-то, вытравивший слабого Стайлза. И сейчас именно пальцы этого кого-то сжимают черную пластиковую коробку, которую только что доставил курьер. Волк не отвечает ему, пьет, приложившись к горлышку бутылки, наполненной не то соком, не то газировкой. Стилински не помнит, ему наплевать. Что же, пожалуй, он готов подождать немного. Подождать и ответа, и того, что должно случиться дальше. Хейл словно нарочно оттягивает, завинчивает крышку, возвращает емкость на полку и, передернув смуглыми лопатками под облегающей белой тканью футболки Стайлза, оборачивается. Пожимает плечами и касается ладонью подбородка, словно пробует щетину, на ощупь прикидывая, не пора ли побриться. Прикидывает и, должно быть, сейчас именно это волнует его больше всего. Не раздавленный Стайлз. Делает шаг в сторону выхода, и Стилински резво преграждает ему путь. Упрямо смотрит в глаза и, даже когда зеленые загораются предупреждающим алым, не отступает. — Ты. Сделал. Мне. Больно, — цедит сквозь зубы, но выходит достаточно внятно. Достаточно злобно, и оборотень вскидывает бровь, своим видом показывая, насколько серьезно он относится к проявлению злости у робкого Стайлза. Наклоняется к нему немного даже, с сомнением косится на непрозрачную упаковку в руках своего-пока-еще-хозяина и отвечает небрежно, почти попадая тон в тон в интонацию Стилински: — А мне наплевать. Дерек ожидает вспышки, поджатых губ, суетливого мельтешения или обиды в карих глазах мальчишки. Ничего. Улыбается своим широким ртом, да так, что шкуру волка холодом сковывает. На единое мгновение, но оборотень на то и оборотень, чтобы доверять своему чутью. Стайлз не двигается с места, но вдруг меняется в лице, понимающе поджимает губы, кривится и, цокнув языком, кивает. Хейл ждет следующей его реплики. Хейл готов даже к тому, что этот дохляк схватится за брошенный на столе нож и скорее ранит сам себя, нежели кого-то другого. — Я знал, что ты это скажешь, волк. Был готов к этому. В конце концов, ты же не человек, чтобы ожидать от тебя слишком многого. Моя оплошность, признаю, зверюга. — Последнее напрягает Дерека. В прямом и переносном смыслах заставляет окаменеть мышцы и обозначиться скулы. Не натянутая струна, а гранитный монолит. Стайлз делает паузу и, кивнув самому себе, опускает голову, взглядом пройдясь по четким пластиковым граням. — Я с самого начала переоценил тебя, очеловечил. Это было неправильным. Хейл не хочет этих пространных рассуждений. Хейл хочет просто уйти, чтобы сдержаться и не приложить мальчишку еще и о стол явно чумной головой. Оттесняет плечом, проходит в комнату и вдруг слышит негромкий свист. Останавливается, и кулаки сжимаются против воли. Не поворачивается. — Хороший мальчик, — поощряюще проговаривает Стайлз, и последнее, что хочется сделать Дереку, — это повилять воображаемым хвостом. Мальчишка его раздражал, но уж никак не вызывал нечто, подобное ненависти. До этого момента. — А теперь — назад. Дерек не двигается с места. — К ноге, я сказал, — сквозь зубы уже, куда злее повторяет, и оборотень поворачивается. Нехотя оглядывается через плечо и предупреждающе скалит зубы. — Не нарывайся. — Или что? — словно приятно удивившись, приподнимает брови Стилински. — Диван мне обоссышь? Плохая псина. — Ты бы не нарывался, — почти по-доброму советует ему Дерек и даже не отсвечивает своими глазами-прожекторами. — О, это ты нарываешься, чувак. Оборотень скалится уже во все свои тридцать два, скалится и позволяет Стайлзу как следует рассмотреть его удлинившиеся клыки. — Твои зубы — мое горло? Сильно, волк, но и у меня кое-что для тебя есть. Хочешь взглянуть? Пожалуй, Дерек не хочет. Пожалуй, в этой жизни вообще никого не волнует, чего хочет Дерек. Стилински неторопливо, явно наслаждаясь моментом, укладывает коробку на стол и сдвигает ее верхнюю часть в сторону. Знакомый запах дразняще щекочет ноздри, и Хейл, пожалуй, предпочел бы ему любой другой — будь то аромат, исходящий от неделю пролежавшего на солнцепеке трупа, или же вонь химикалий лаборатории. Все что угодно лучше запаха хорошо выделанной, совсем свежей полоски кожи с магнитным замком и маленьким неприметным датчиком, расположенным аккурат там, где ошейник соприкасается с артериями. Стайлз достает его, крутит в пальцах и, прикрыв один глаз, изучающе разглядывает шею Дерека, словно примеряет, подойдет или нет. — Вижу, что тебе знакома эта милая вещица, Хейл. Что это тебя так перекосило? К ноге, я сказал! — Голос у Стайлза, на удивление, не дрожит. Дерек даже принюхивается: он ли это вообще? Слов почти не разбирает. Прищурившись, разглядывает полоску кожи в бледных пальцах мальчишки и никак не может отделаться от фантомного покалывания в районе шеи. От ощущения, что кожа вот-вот оплавится и налипнет на оголившийся хребет. Старая боль накатывает, пощипывая нервные окончания. Дерек слишком хорошо помнит, как его пытались перевоспитать подобной штукой и как падал замертво от боли и почти сразу же приходил в себя благодаря проклятой регенерации. Приходил в себя только для того, чтобы так называемый «дрессировщик» начал по новой. Помнит слишком хорошо и скорее сдохнет на месте, чем позволит надеть на себя эту штуку. — Убери это. — Его голос достаточно хриплый. Опасно низкий. Предупреждающий. Дерек готов свернуть засранцу шею, получить пулю и прекратить все это. Готов — и с некой обреченностью даже осознает это. Потому что не был рожден послушным ковриком под ноги, а вся его волчья сущность буквально ненавидит мальчишку сейчас. Ненавидит мир, в котором его угораздило родиться. — Или что ты сделаешь, волк? — Стайлз дразнит его, провоцирует, кривляется немного даже и вслед за ошейником достает маленький, контролирующий это адское устройство пульт. Включает его, и по характерному звуку волк понимает, что активирован первый, начальный, режим. — Загрызу тебя, — обещает, поворачиваясь всем корпусом. Стоит, опасно пригнувшись, готовый в любой момент броситься на Стилински. Думает, что готов. — А-а-а, — пальцем грозит оборотню и отчитывает словно за обман, — ты хмурый, заебанный, строптивый, упрямый, но не зло во плоти. Не убьешь. Разве что так, подзатыльник дашь для острастки. Сам знаешь, выбор невелик. И поэтому повторяю еще раз: давай, к ноге, псинка! Папочка хочет примерить новый ошейник! Раз — и восприятие меняется, все плывет в красном, лишенном других оттенков спектре. Дерек подчиняется, но вовсе не для того, чтобы подставить свою шею. Бросок вперед, быстрое движение пальцев — и ошейник уже в руках волка. Он едва ли соображает, что делает, едва дышит от злости, хватает Стайлза за полу расстегнутой рубашки и, намотав ее на кулак, толкает мальчишку, словно тряпичного, вжимая в ближайшую стену. Пульт все еще в его руках, но Хейла это не заботит. Он едва выдыхает так, чтобы не раскроить язык о мешающие говорить, острые зубы. — Я причинил тебе боль? Сейчас ты узнаешь, что такое боль на самом деле, сучоныш. Надевает ошейник, на удивление, ловко, управляется даже с отросшими ногтями и защелкивает магнитный замок. Стайлз же словно в коматозе, едва ли понимает, что происходит. Механически перехватывает мешающую дышать ладонь оборотня и, попытавшись ее оттолкнуть, смотрит волку прямо в глаза. Щурится, кривляется, словно бросая вызов, собирается только произнести, но Дерек и без звуков слышит хлесткое, словно удар плети, короткое «псина». Сжимает свободную руку Стайлза своей. Ранит ладонь ногтями, не пытаясь разжать пальцы. Нажимает просто поверх них и вместе с хрустом хрупких костей слышит стрекочущий, сухой разряд тока. *** Приходит в себя и тут же задыхается от спазма, перехватившего горло. Хватается за шею ладонью и с воем отдергивает пальцы назад. Почти ничего не видит, но вот запах паленого отлично чувствует. Чувствует еще, как кто-то не очень аккуратный держит его, обхватив поперек пояса, и, нажимая второй рукой на макушку, окунает под кран с ледяной водой. Струи стекают по лбу, застилают глаза и затекают в нос. Стайлз отплевывается и глухо стонет. Слабость дикая, перед глазами доисторические бабочки пляшут, а шею печет так, будто поливали его вовсе не холодной водой. Помнит все до мельчайших подробностей, помнит ярость и обреченность в алых глазах волка, но словно во сне это было все. Словно не Стайлз, ухмыляясь, крутил в пальцах эту валяющуюся на полу дрянь и, скалясь, подзывал «псинку». Едва ли понимает, как так вышло, едва ли помнит, в какой момент ему настолько предохранители сорвало. Стоять сложно, почти всем весом болтается на руке волка и на ощупь тянется своей правой вверх, нащупывает широкое плечо и цепляется за него. Пытается выпрямиться и едва не блюет утренним, черным, без единой крупинки сахара кофе. Ему хреново настолько, что, пожалуй, он бы предпочел не приходить назад в свою тушку еще пару часов. Хреново настолько, что он вдруг с ужасом вспоминает выражение лица своего волка, когда тот увидел заказанную Стилински в приступе злости штуку. — Ты… — Говорить едва выходит. Несмотря на то что наглотался воды, в глотке сухо, как на пустынной свалке. — Ты… Не выходит. Стайлз стоять без помощи не может, и с речью пока тоже туго. Язык онемевший и слишком большой. Стилински вспоминает, что установил первый, щадящий, режим в этой адской штуке. Мурашки собираются на затылке, стоит ему только подумать о том, что было бы, долбани его на пятерке. Заходится кашлем и от накатившего ужаса широко распахивает глаза, осознавая вдруг. Осознавая, почему Дерек предпочел бы «одиночку» и таймер новому хозяину. Продолжает цепляться за него, безуспешно скребет пальцами по гладкой коже и никак не может найти опору для того, чтобы выпрямиться. Колени дрожат, ноги не держат. Насилу поворачивается кое-как и уже сам в этот раз пытается уцепиться за ворот своей же футболки, которую так нагло позаимствовал Дерек. Взглядом, прищурившись, проходит маршрут от дернувшегося кадыка до зеленых, уставших, полуприкрытых глаз и не успевает сказать даже полслова. Ноутбук, брошенный на месте лежбища младшего Стилински, оживает и оповещает о входящем вызове. Стайлз покрывается холодным потом, ибо, прежде чем курьер привез ему проклятую коробку, успел раз двести пробежаться глазами по инструкции к этой штуке. И теперь, после того как она сработала, служба безопасности лаборатории не отцепится, пока сам Стилински не подтвердит, что все в порядке и зверюга ему больше не угрожает. Не подтвердит немедленно — или через полчаса в его маленькой квартирке станет тесно от нагрянувших штурмовиков. Которые наверняка не примут свежий ожог на бледной коже за не особо удачный засос. Стайлз пытается сделать шаг в сторону комнаты и путается в своих ногах. Понимает: отцепится от Дерека — и рухнет лицом вниз. Волк понимает тоже. Стилински не успевает даже протестующе пискнуть, когда оборотень подхватывает его на руки и уже через считанные секунды сгружает на слишком мягкий, как Стайлзу кажется, диван. Дерек пытается отойти в сторону, но неудачливый хозяин оказывается слишком прытким для того, кого только что нехило шибануло разрядом, предназначенным для тварей с повышенной регенерацией. Стайлз ловит его за запястье, сжимает трясущимися пальцами и только после этого принимает входящий вызов, предусмотрительно не включая видео. — Резиденция Стилински слушает, чуваки. Чем обязан? Пытается говорить легкомысленно и несет откровенную чушь. Плевать, пусть даже примут за неадекватного психа. Его трясет настолько сильно, что Хейл вырывает свою руку и сжимает ей худое подрагивающее плечо. Стайлз боится смотреть на него. Стайлз прекрасно знает, чего ждет волк. — Служба контроля безопасности, сэр. Поступил сигнал о срабатывании устройства. У вас все в порядке? Стилински интенсивно кивает, забывая о том, что его никто не видит, и тут же с тихим охом хватается за свою голову. Резкие движения причиняют еще больше боли. — Да, все просто отлично, парни. Я немного косорукий и нечаянно запустил эту штуку. Никто не пострадал, очаровашка Хейл в полном порядке. — Вы уверены, что не хотите отказаться от животного? Стайлз оборачивается и, несмотря на жгущую тупую боль с правой стороны шеи, задирает голову вверх. Ему бы очки вернуть, но Дерека он видит достаточно четко. Все те же упрямство и обреченность во взгляде. Стилински знает, что, как только сможет встать на ноги, избавится от ошейника. — Нет. Он остается со мной. Дежурное прощание и пара звуковых сигналов, после которых экран потухает и воцаряется поистине мертвая тишина. Выдыхает и горбится весь, отирает о колено покрытый испариной лоб. Стилински знает, что не отдаст волка. Смотрит на него, щурится и с куда большей уверенностью, чем ночью, тянется к его ладони на своем плече и накрывает своей. Боли становится меньше вдруг, и, скосив глаза, Стайлз с удивлением замечает бегущие по венам оборотня черные струйки. Стайлз не понимает, как это работает, но понимает, что они оба слишком перегнули палку. Понимает, что черного, вязкого, как мазут, «больно» Хейлу пришлось выжрать не одну банку. Стайлз не хочет, чтобы ему было больно, он хочет так же, как Дерек сейчас, капля за каплей вытянуть из него всю черноту. Стайлз еще не знает как. Стайлз знает, что не отдаст.