Последний тест

Система отопления вроде бы исправно работает, но Стайлзу чертовски жарко. Жарко от прикосновений чужих загребущих сильных лап, далеких от изящества, которые ощупывают его, начиная с плеч и заканчивая задом. Которые сжимают, тискают и мнут особо привлекательные части его тела. К слову, Стилински вообще никогда не считал себя особо привлекательным, но сейчас с Дереком он может смело сравнить себя с лакомым куском, в который вот-вот вонзит зубы словно оголодавший оборотень. Не сказать, что он против, наоборот, орать в глотку хочется от обрушившегося на его только лишь чудом не поседевшую голову ощущения тактильной близости, но он пересиливает себя и пытается прекратить это. Прекратить самому обвивать руками мощную шею Дерека для начала. Прекратить послушно подставляться под его губы и самому вылизывать его рот. Неплохо получается уже вроде бы. Неплохо для того, кто вот-вот сдохнет, захлебнувшись собственным возбуждением, восторгом от того, что ему дают все это просто так. Просто потому, что оборотню тоже хочется. Хочется Стайлза, шредер его раздери. Хочется так ощутимо, что у Стилински вот-вот штаны оплавятся. Но им следует притормозить. Хотя бы потому, что, лапая Дерека, Стилински натыкается на затвердевшую от крови ткань майки и едва не хрипит от ужаса, представляя, какое месиво может обнаружиться под ней. Боится увидеть россыпь темных синяков и порезов. Боится, что лодыжка Хейла все еще не срослась и ему больно даже просто удерживать вертлявого, то и дело неаккуратно тыкающего его своими острыми коленками Стилински. Голова кружится, мутные очертания предметов разбавляют собой разноцветные, расползающиеся прямо по воздуху круги, а язык Дерека в очередной раз, дразня, касается его нёба. Стайлз впадает в какое-то подобие комы и только постанывает, ощущая пальцы, пробирающиеся под его одежду, задирающие надетую под рубашкой майку и ведущие по гладкой прохладной коже. Согревают, делятся собственным теплом. — Погоди… Погоди! Всего минуту, Дерек! Да стой же ты! — Стайлз натурально задыхается. Неловко машет руками, мажет то и дело по плечам и груди Хейла и, с трудом сосредоточившись, хватается за его майку. Наматывает перепачканную в серой пыли и подсохшей крови материю на кулак и заполошно дышит. Выворачивается, перекатывается на волка, собираясь вскочить на ноги, но успевает только податься назад и, пойманный, так и замирает, упираясь коленом в матрац. У оборотня свое мнение на этот счет. Он явно не собирается позволять Стилински даже короткую передышку. На себя снова, широкими ладонями проехавшись по ребрам, задирая просторную рубашку Стайлза. На себя тащит, притягивает, пытается усадить на свои колени, и Стайлз чувствует себя едва ли не образцом разом нескольких благодетелей, когда находит в себе силы прекратить все это. Не поддаться Хейлу. Второй ладонью накрывает кусачий, горячий, пытающийся душу из него вытянуть рот и подушечками пальцев скребет по густой колючей щетине. — Ради всего святого, подожди, — просит Стилински, и темные брови Дерека поднимаются вверх, придавая лицу крайне саркастичное выражение. «Разве не этого ты хотел?» — так и говорит взгляд его прищуренных глаз. Стайлз спешно кивает, беспрестанно облизывая свои покрасневшие губы, и никак не может собраться с мыслями. Сгрести их все в одну кучу, загнать все файлы в одну папку, или что-то вроде того. — Я так не могу. Брови Дерека, кажется, сейчас поднимутся так высоко, что коснутся кромки темных густых волос, и тогда Стайлз, каждой клеткой своего тела дрожащий, поясняет, все же уступив и забравшись верхом на оборотня: — Твои раны, волк. Все еще слишком паршиво выглядишь, чтобы заниматься сексом. Прости, но… Да твою же! — последнее не договаривает, а выкрикивает, неуклюже взмахнув руками. Потому что Дерек не слишком любит треп. Потому что у Дерека, мать его, Хейла свое мнение на любой счет. Валится вместе с притиснутым к груди Стилински на бок и ловко перекатывается на живот, подминая притихшего Стайлза под себя. Руки его, взметнувшиеся было, перехватывает и, вытянув, сжимает обе кисти одной своей прямо над всклоченной упрямой головой. — Дерек… — отчаянно, словно уже сдаваясь, хнычет Стилински и содрогается всем телом, когда темная щетина проходится по его скуле и подбородку. Оборотень легонько бодает его в челюсть лбом и, примерившись зубами, вцепляется в наглухо застегнутый ворот рубашки. Дергает в сторону, и Стайлз слышит треск ниток. Вервольф не церемонясь только что откусил мешающую ему пуговицу. Дернул чуть ниже, избавляясь от следующей. Треск ткани, холодит оголившееся горло, которое Дерек тут же лижет, широко проходится чуть шершавым языком по коже и, наткнувшись губами на ожог, прижимается к нему на какое-то время. Секунды текут, а волк все не двигается, и Стайлз не понимает почему. — Эй… мне вроде как не больно, тебе нечего забирать, — осторожно уточняет и пытается высвободить ладонь из стальной хватки волка. Хейл отпускает сразу же, и Стайлз тянется к его встрепанной макушке. Пальцами зарывается в жесткие короткие пряди на затылке и успокаивающе поглаживает. Вовсе не потому, что Дерек кажется ему большим взбешенным животным. Потому, что Стилински решает, что им обоим это нужно. Потому, что это нужно ЕМУ. Почувствовать, что все наконец-то в относительном порядке, что его волк больше не мечтает перегрызть тонкую мальчишескую шею и аппетитно похрустеть хребтом. Впрочем, Стайлз вообще не считает, что Дерек хотел бы его смерти. Избавиться, проучить, хорошенько врезать — возможно. Но не убить. Стилински глупо хмыкает над родившимся сравнением, и Хейл приподнимает лицо. — Что? — Да нет, ничего, просто, — Стайлз ладонью проходится по своему лицу и отирает невесть когда взмокший лоб, — подумалось, что ты, прирожденная машина для убийства вроде как, ну, со всеми этими когтями, клыками и сумасшедшей регенерацией, плюс взгляд еще твой иногда продирает просто ух, но… Ты со мной, а не где-то на поле битвы. Не, оно и понятно, что это в глубокой древности оборотни пригодились бы, а сейчас что толку от острых когтей, когда твою башку разнесут раньше, чем ты успеешь приблизиться, и… Привыкшему к весу оборотня Стайлзу становится неожиданно легко, и он спешно затыкается, осознавая, что его как всегда унесло куда-то совсем не туда, и… Стилински смаргивает, понимая, что мысли начали слишком уж путаться. Едва слышит сам себя в хаосе, роящемся под черепной коробкой, и, нащупав ладонями сбившееся покрывало, опирается на кулаки, садится. Не понимает, что происходит, слишком уж дребезжит и смазывается реальность. — Дерек? — на пробу зовет, произнеся единственное, что так или иначе плавает на поверхности его взбунтовавшегося сознания, и жалобно смотрит вверх. На оборотня, ставшего серьезным вдруг. Устрашающим даже в этих своих перепачканных шмотках и со сведенными на переносице бровями. — Что с тобой происходит, Стайлз? — негромко, как для того, чтобы не спугнуть нечто плавающее по венам Стилински, спрашивает и присаживается на корточки, касаясь дрожащего колена ни фига не выросшего еще мальчишки. Стайлз реагирует на это прикосновение, автоматически подмечая, что нога Дерека уже прекрасно функционирует. Пытается наскрести разрозненных обрывков фраз на ответ, но выходит плохо. Тогда, сосредоточившись, он цепляется за то единственное, что обычно спасает его в таких случаях. — Таблетки. Я, кажется, перебрал или недобрал, или… Дерек шумно выдыхает и закатывает глаза. Поднимается на ноги и следом же вздергивает Стайлза, уцепившись за ворот его рубашки. — Так иди и выпей. Живо. Легонько подталкивает в направлении ванной комнаты, и Стилински согласно кивает, да так интенсивно, что перед глазами рябит. Послушно тащится к заветному шкафчику и, уже потянувшись к нужной полке, тормозит. Зачем-то врубает воду и, поколебавшись, пару раз омывает разгоряченное лицо. Поглядывает на свое отражение, не расплывчато-мутное, каким оно должно быть, а, пожалуй, даже слишком четкое, детализированное. Вглядывается в очертания носа и россыпь темных, особенно выделяющихся на бледной коже родинок. Вытряхивает на ладонь пару до тошноты знакомых капсул, взвешивает их, легонько подкидывая, и… повинуясь порыву, меланхолично наблюдает за тем, как поток холодной воды утаскивает их в слив. *** — Ты должен был сообщить мне, а не героически лезть под когти невнятного существа, рискуя своей задницей. Стилински-младший мученически закатывает глаза и в третий раз уже, а то и в пятый, выслушивает словно записанную на некое проецирующее устройство речь отца и на всякий случай кивает. — Да все в порядке, пап. Вот он я, перед тобой, целый, одним куском, с руками-ногами, Дерек тоже… — Меня мало интересует твой Дерек, — тут же обрубает шериф, и Стайлз невольно втягивает голову в плечи. Потому что этот самый «твой», разумеется, тоже все слышит. Просто не может быть, чтобы не подслушивал. Хейлу наверняка не меньше своего непутевого хозяина хочется разобраться в случившемся дерьме. — Зато он интересует меня. И именно он, кстати, учуял кровь той девушки. Через десяток этажей. Это невероятно, правда? Изображение Шерифа чуть рябит на экране, словно какие-то незначительные перебои в соединении, но, прежде чем Стайлз успевает нахмуриться, помехи исчезают. Что это такое было вообще? — Это меня и пугает. То, что ты выбрал в качестве комнатного питомца тонну мышц, оснащенных острыми клыками и ногтями, способными наделать в тебе кучу дыр. Стайлз открывает рот. Закрывает его. Не находится с ответом. Подозрительно прищуривается, и новые, буквально с час назад доставленные курьером корректирующие зрение линзы неприятно ощущаются на роговице. Это он вполне может перетерпеть, а вот отца, то и дело озадаченно почесывающего затылок, теребящего большие, давно устаревшие наручные часы с механическим ходом, нет. Шериф ощутимо нервничает, и Стайлз сильно сомневается, что из-за того, что на его рабочем столе обнаружилась какая-то царапина, которую старший Стилински рассматривает с такой тщательностью, словно это новая улика в невероятно сложном, заведомо тупиковом деле. Только вот Стайлзу давно не десять, чтобы так легко его провести. Внутренней чуйкой улавливает подвох. Пускай обоняние у него не настолько острое, как у оборотня, но в аналитических способностях и догадливости он даст Хейлу сто очков вперед. — В чем дело, пап? Давай без попыток проявить деликатность. Говори уже, как есть. Что-то произошло, да? Что-то, связанное с… — Стилински запинается и мысленно просит прощения у наверняка скривившегося Дерека. — С генетическими мутантами или конкретно с волками? — Они оборотни, Стайлз. Плохо управляемые, опасные звери. Стилински-младший подозрительно косится на закрытую дверь в теперь уже обиталище Дерека и закладывает обе ладони за голову. Потягивается, разминая шею, и выдерживает паузу, чтобы бросившиеся в рассыпную обрывочные мысли вернулись назад, позволили ему здраво мыслить и анализировать. — К чему ты ведешь? — Это не звучит подозрительно. Это звучит обвиняюще. И Стайлз, мысленно извинившийся перед отцом, ничего не может с этим поделать. Он буквально кончиками пальцев ощущает, что у него вот-вот попытаются отобрать нечто слишком значимое, и стискивает ладони посильнее. Шериф устало потирает виски и приподнимает брови. Стайлз понимает, что тот сдается, но, прежде чем перейти к сути, пускается в пространные объяснения, из которых хозяин волка понимает только, что на них обоих, на него и Дерека, надвигается какое-то дерьмо: — Последнее время творится что-то странное, сын. Животные… Стайлз открывает рот, чтобы поправить, но отец прерывает его, жестом прося не перебивать: — Ведут себя не так, как должны. Все больше бракованных и агрессивных особей. И ты можешь с уверенностью сказать, что твой Дерек, — отец запинается и делает паузу, чтобы перевести дух, — не выпустит тебе кишки в ближайшее полнолуние? Стайлз натурально виснет. Пялится в центр экрана и механически, лицом не выказывая никаких эмоций, кивает. Слишком уж живо встала перед глазами недавняя картинка. Картинка, на которой перевернутое лицом вниз тело утопало в багровой луже из собственной крови. И на секунду, на одну бесконечную страшную секунду Стайлзу чудится, что это он холодеющей щекой вжимается в половое покрытие. И это его зрачки, тускнея, перестают отражать свет. — Стайлз? — снова зовет его отец, и Стилински-младший отмирает. — Это мой волк, пап. Он не навредит. Отец щурится, и его лицо приобретает скептическое выражение. — Сколько он у тебя? Две недели? — Да пофигу. Он мой. И что бы ты ни говорил, он не опасен. Не для меня. — Возможно, ты не до конца понимаешь… Стайлз начинает злиться. Перебивает тут же, перебивает, сам не до конца осознавая даже, что на него что-то нашло: — Это ТЫ не понимаешь. Я давно совершеннолетний. Обладающий всеми гражданскими правами и абсолютно дееспособный. И если ты знаешь что-то такое о Дереке, чего не знаю я, то просто СКАЖИ. Что-то происходит, верно? С гибридами, оборотнями, ящерицами и так далее? Со всеми, кто был выведен в этой чертовой лаборатории? Так скажи мне, пап. Скажи, а не ходи вокруг да около со своими туманными формулировочками. И он останется со мной, даже если попробует перегрызть мою чертову глотку. Тишина устанавливается абсолютная. Натянутая, звенящая. Стайлз даже слышит, как некто в участке шерифа помешивает обыкновенной пластиковой ложечкой свой кофе. Слышит, хотя, разумеется, не должен. Он же не чертов оборотень с суперслухом. Стилински-старший молчит, и Стайлз, поджав губы, скривившись, неуклюже всплескивает руками, сам толком не зная, что хочет сказать этим жестом. — Все будет в порядке, пап, — неловко начинает снова, но губы как замороженные. — Со мной, в смысле. Дерек не делает мне больно, и я не думаю, что собирается. Он своевольный, упрямый, хмурый, как тысяча волчьих задниц, но… он мне нравится. Он просто МОЙ. Понимаешь? Отец, разумеется, не понимает, но и переубедить больше не пытается. Стайлз ему за это благодарен. — Я только надеюсь, что ты действительно понимаешь, что делаешь, сын. Стилински-младший кивает и неосознанно потирает запрятанное под застегнутой толстовкой место ожога на шее. Он тоже надеется, а когда отец отсоединяется, на прощание махнув рукой, быстро проходится языком по пересохшим губам и, воровато оглянувшись по сторонам, словно некто невидимый может заглядывать в мерцающий монитор из-за его плеча, запускает нелегально прикупленный как раз для таких случаев браузер, позволяющий оставаться ему незаметным для служб, отслеживающих подобных любопытствующих в глобальной сети. Разминает пальцы и принимается резво стучать по сенсорной клавиатуре, надеясь только, что в департаменте правопорядка, на который работает его отец, все еще не заменили систему безопасности на более совершенную. *** — Что ты делаешь? — доносится со спины, и Стайлз только раздраженно отмахивается от волка рукой. Даже не оборачивается, по самую макушку занырнувший в заумные, один в один сухо составленные отчеты. Просматривает уже, наверное, двухсотый из особой папки, помеченной емким «Неликвид». — Стайлз? — зовет как всегда бесшумно подкравшийся Дерек, и Стилински иррационально злится на него. Глаза уже начинают болеть от мелких рябящих строчек, и он невольно переносит часть раздражения на оборотня. — Ну, чего тебе? Не видишь, Стайлз страшно занят? Пытается раскопать что-нибудь, связанное с той мертвой девушкой и ее свихнувшейся ящерицей. — Это была канима, — поправляет толкнувший его в бок тыльной стороной ладони Дерек, и Стилински охотно двигается, освобождая немного места и для оборотня. — Ух ты, — абсолютно без энтузиазма откликается Стайлз и зачем-то добавляет всплывший в памяти факт, который Хейлу-то уж точно ничего не скажет: — Совсем как у Лидии. Только ее липкая тварюга еще и вырабатывает какой-то парализующий яд. Пиздец, в общем, как стремно. Дерек подсаживается, подгибая под себя ногу, и толкает Стайлза в колено своим. — Что-то я не припомню, чтобы ты раньше ругался, — дразнит, зараза, и это кажется Стилински чем-то за гранью. Чем-то более странным, чем отрастающие и втягивающиеся назад по желанию владельца длиннющие опасные когти, например. Оборотень с ним что, заигрывает? Разбудите его, кто-нибудь. — Ты хреново на меня влияешь. Подумываю даже скачать специальный оборотничий самоучитель. Ну, знаешь: «Да, сэр», «Не изволите ли почесать меня за ухом, сэр?», «Обхватите член покрепче, если вас не затруднит, господин?». Дерек замолкает с недоумевающим выражением на заросшей морде, откровенно смахивающей на волчью, и Стайлз только отмахивается от него, впрочем, не отказавшись привалиться к его теплому боку и затылком стукнуться о твердое плечо. Шея во время поисков изрядно затекла. Некоторое время сидят в тишине, волк даже пару раз проводит по худому, обтянутому грубой джинсой бедру Стилински и тоже взглядом упирается в экран. — Погоди-ка… — Стайлз накрывает его ладонь своими пальцами, не позволяя больше совершать эти страшно отвлекающие движения, и кивком головы указывает на экран. — Посмотри сюда. Пятый абзац. Молчат снова, на пару перечитывая сухую, лишенную какой-либо конкретики статистику, и Стайлза пробирает мерзкий, липкий холодок. — Ты это тоже видишь, волк? — спрашивает полушепотом, словно кто-то может услышать, и, повернувшись, носом неуклюже утыкается в колючую скулу. — Нет, Стилински, я тупой, трехзначные числа слишком сложны для моего восприятия, — тут же, дернувшись, огрызается Хейл, и Стайлз в привычном уже жесте закусывает нижнюю губу. Тупая, слабая боль помогает ему концентрироваться. Перерыв гору отчетов, тысячи метрик и, кажется, миллион и одно постановление по правам гибридов, Стайлз наконец-то нашел хоть что-то значимое, а именно: краткую таблицу, данные в которой наглядно отображают показатели смертности хозяев и их питомцев. Первых от лап вторых. И эти чертовы показатели резким скачком выросли буквально за последние две недели. Выросли почти на триста процентов. — Это очень стремно, да? — понимая, чем же был так обеспокоен отец, спрашивает не то у волка, не то у самого себя Стилински и косится на Дерека, отчего-то не рискнув заглянуть тому в глаза. — Я не знаю. Дерек предельно честен и мрачен до неприличия. Брови сведены на переносице, а тяжелый взгляд придает лицу хищное, угрожающее выражение. Впрочем, Стайлз уже привык к тому, что стоит только оборотню задуматься, как черты словно сами собой заостряются, стирая все человеческое и выпуская наружу волка. Умышленно или нет — кто его разберет. — Но мысли-то какие-то по этому поводу у тебя есть? — Если я скажу, что творится какая-то невнятная хрень, тебе станет легче? Стайлз снова на него косится, прикрывает крышку ноута, опускает не до конца, чтобы полностью не вырубить, и для решительности быстро закусывает губу. Сильно и больно. — А ты? Нас это не коснется, правда? Ну, я к тому, что та ящерица не раз проехалась по тебе и, возможно, была инфицирована каким-то гибридным бешенством. Не унюхал ничего подобного? Нет-нет! Я не имею в виду то, что ты должен был, но может быть… — Стилински, опомнившись, спешно зажимает болтающий всякую чушь рот ладонью и, втянув голову в плечи, испуганно поглядывает на Дерека, который только морщится. — Тебя снова несет. Стайлз энергично кивает в ответ и осторожно отнимает пальцы от губ. — Просто скажи, что ты… Мы будем в порядке. Что ты не попытаешься… Хотя что уж тут, не думаю, что у меня выйдет дать достойный отпор. Скажи, что не захочешь убить меня, Дерек. Сейчас. Глядя в мои глаза. Понимаю, звучит тупо, прямо как в мыле, что крутят по подростковым каналам, и не то чтобы я смотрю подобное, но… — Порой мне хочется, — перебивает его Хейл и в ответ на округлившиеся глаза Стилински только невозмутимо ведет бровью. — Вот как сейчас, когда порешь хрень. — Плохой волк! — всплеснув длинными тонкими руками, тут же возмущается напрягшийся было Стайлз и, разумеется, неловко впечатывается костяшками в чужой нос. — О великий прогресс, прости меня! Не ешь! Тебе очень больно?! Стайлз и сам не понимает, как причитающим оказывается на коленях оборотня, как вывернулся настолько ловко, что Хейл не успел его скинуть, и теперь сочувствующе наглаживает того по жестким волосам, старательно игнорируя просто уничижительный взгляд. — Стайлз… — мягко начинает Дерек, и Стилински замирает. Моргает, краснея скулами под чужим проникновенным бархатным взглядом, и уже склоняется ниже, чтобы прижаться к губам волка. — Ты бесишь. Стилински обиженно фыркает и, надувшись, ультимативно складывает ладони поперек груди, отворачивается в сторону. — Прекрасно, Хейл. Я не хочу с тобой разговаривать, мистер Я-Испоганю-Все. — Тогда, может, слезешь? Стайлз косится на него, не поворачивая головы, и беззвучно передразнивает, впрочем, коленями только плотнее сжимая бедра волка. — Нет. — Нет? Ты же смертельно обиделся. Стайлз распахивает рот, снова машет своими ручищами, в этот раз, впрочем, умудрившись даже не дать оборотню в глаз, и уже собирается выдать новую тираду, как, пришибленный осознанием, замирает. — Слушай, возможно, мне только кажется и все дела, но… мы что, переругиваемся, как парочка? Ну, из тех самых милых сериалов, которые я не смотрю, нет. Особенно тот, про латиноамериканку и ее запретную любовь, мадагаскарского Лори. Ну, знаешь, исторические эпохи, далекое прошлое, старые, как дерьмо вымерших китов, средства связи вроде мобильников. О! А еще я совершенно точно не знаю, что у главной героини по сюжету волосатые ноги и… Когтистая лапа предупреждающе ложится на его затылок и чуть скребет по коже головы заострившимися на кончиках ногтями. И как только Дерек это делает? — Стилински. — Его голос звучит как никогда проникновенно, а широкая пятерня так и давит, понукая склониться пониже, что Стайлз с готовностью и делает, для вида скривив лицо. — Просто заткнись и дай мне поцеловать тебя. — Окей, волк. Давай, Стайлз весь твой. Можешь даже облизать Стайлза… И Стайлз будет совершенно не против, если ты… «Заткнешь его, прихватив за губу и втолкнувшись языком в говорливый, податливый рот», — додумывает уже про себя, понятливо выгнувшись для того, чтобы ладонь оборотня могла огладить его поясницу и задержаться на ней, небрежно притягивая еще ближе. Стайлз понятия не имеет, как они до всего этого дошли, но в одном уверен даже больше, чем в собственной гиперактивности: это все ему нравится. Нравится оттаявший, пусть и вечно хмурящий брови Хейл, который вроде как перестал видеть в Стилински своего личного врага и, расслабившись, позволяет себе подпустить своего «хозяина» поближе. Позволяет себе проникнуться какой-никакой симпатией вроде как, и Стайлз готов во всю мощь своих легких вопить о том, как ему нравится это. Нравится! Нравится! Нравится! И даже нарастающий откуда-то сбоку мерзковатый звук не может заглушить это ощущение. Но только для Стайлза. Хейл же подается назад, разрывая контакт, и, сморгнув, словно оцепенение с себя сбросив, кивает вбок, в сторону источника шума, раздражающего чувствительный слух оборотня. — Ответь. — А?.. — Стайлз все еще слишком пришибленный поцелуем и плохо соображает, что от него требуется сделать в этой реальности. Следует глазами за направлением взгляда Дерека и суетливо сползает с него, устраивая на подрагивающих коленках настойчиво информирующий о входящем вызове ноутбук. Видит высветившееся на черном фоне имя и, паникуя, приглаживает растрепанные оборотнем волосы, тыльной стороной ладони спешно отирает красные, блестящие от слюны губы и поворачивает экран так, чтобы видно было только его лицо, но никак не расположившегося рядом Хейла. Ни к чему это. Щелкает на нужную иконку, принимая вызов, и на экране разворачивается изображение, которое он уже имел удовольствие лицезреть пару часов назад. — Ну, что опять, пап? — Помолчи, Стайлз. — Отец выглядит более чем серьезно настроенным. Сцепленными в замок пальцами упирается в столешницу, а брови сведены, пусть они и не такие впечатляющие, как у Хейла, но Стилински-младший внутренне сжимается весь. — Молчи и слушай меня. И я надеюсь, что в этот раз мы обойдемся без твоих идиотских вставок. Это касается Лидии Мартин. Стайлз, уже даже начавший привыкать к этому чертовому «помолчи», хмуро кивает. Ощущения порхающих где-то в кишках бабочек, или как оно там в сериалах, как не бывало. Напротив, их, словно прочной проволокой перетянув, закручивают в узел. — А что с Лидией? С прекрасной, божественной Лидией, на которую Стайлз был бы готов молиться и приносить ей всяческие дары. Если бы подобная манера поведения все еще была принята в обществе, он бы, пожалуй, делал это, не задумываясь. Но Мартин была во всех смыслах не его круга, и черта с два соответствующее управление позволило бы ему жениться на ней, тем самым испортив гены ее будущему потомству, которое тоже должно быть просто идеальным, как и она сама. Ее родители наверняка еще во младенчестве заключили какой-нибудь страшно важный брачный договор с таким же трясущимся над чистотой генетического кода семейством, и Стилински не оставалось ничего, как изредка созваниваться с ней, развлекая красотку своей болтовней. — Ничего хорошего, сын. Напряжение, кажется, чувствуется даже сквозь не одну сотню разделяющих их с отцом километров. Стайлз даже на какое-то время забывает о Дереке, к бедру которого прижимается своим. — Она жива? Они оба не любят ходить вокруг да около, когда дело касается каких-то важных вещей. Отличительная черта семейства Стилински, мать ее. Ответ вопросу под стать, и Стайлзу становится даже не просто паршиво. Становится отвратительно. — В каком-то смысле. Ее… питомец, — отец запинается, явно планируя употребить другое слово, но сдерживается, — взбесился и, прежде чем сбежать, парализовал ее ниже шеи. Медики были уверены, что у яда подобных существ эффект временный, но она недвижима уже несколько суток. Нет никаких гарантий, Стайлз. Соображает. Хаотично, от одного обрывка мысли до другого мечется, пытается картинку воедино собрать, но плохо выходит. Отчасти потому, что он догадывается, что следующим скажет ему отец. О ком скажет. И Хейл, к сожалению, тугоумием не страдает тоже. Отодвигается от Стилински, но не уходит, пусть и всем корпусом отвернувшись в другую сторону. Стайлз не смог бы сейчас на него посмотреть. — А Джексон? Его поймали? — упавшим голосом у отца спрашивает и пытается как можно незаметнее сжать пальцами толстый плед, служащий ему еще и одеялом в последнее время. Не знает, куда деть руки. — Примерно час назад. Взят живьем и направлен в головную лабораторию для исследований. И в одном я уверен наверняка: Мартин его уже не вернут. Не думаю, что то, что от него останется после детального анализа, будет способно к регенерации. Стайлз тоже не думает. Стайлз слишком хорошо помнит чертов ошейник и реакцию волка, стоило ему только взглядом коснуться этой штуки. Волка, которого наказывали за неподчинение, а что сделают с Джексоном, покусившимся на хозяйку, Стилински не может и вообразить. Не хочет. — Для чего ты мне это рассказываешь? Шериф опускает глаза, разглядывает поверхность столешницы и, потянувшись к клавиатуре, которую Стайлз не видит, что-то нажимает парой пальцев. Слышит только щелчки, а после на весь экран всплывает белый прямоугольный виртуальный лист. С официальной голограммой и отпечатками пальцев пары высокопоставленных, ответственных за внутреннюю безопасность лиц. Стилински-младший, не касаясь даже зрачками текста, кажется, начинает догадываться о его смысле, едва только глянув на тяжеловесный заголовок. Прямо под строчкой с «Постановлением». — Ты читаешь, Стайлз? — Нет. Кажется, даже молчащий до этого времени Дерек закатывает глаза и невесело фыркает. Его даже сейчас забавляет упертость «хозяина». — Что ж, ладно. Тогда я скажу сам. Все признанные опасными виды гибридов подлежат немедленному изъятию у владельцев. Оборотни, разумеется, в списке, Стайлз. — И это значит… — Что Хейла заберут в самое ближайшее время. Возможно, что даже уже завтра утром. Мне жаль, но безопасность собственного сына для меня дороже дикой зверюги. — Он не дикий, — тут же мрачно возражает Стилински-младший и чувствует, как прогибается диван. Хейл поднимается и, не произнеся ни единого слова, уходит в «свою» комнату. Прикрывает за собой дверь. Стайлз слышит, как с писком блокируется замок. Его кишки уже не в узел даже, кажется, все его внутренности набили колотым льдом. — Ты не знаешь его так, как я, пап, — побелевшими губами, невольно понижая голос, лепечет, все еще не в силах поверить. Не может быть. Единственное, что сейчас бьется с бешеной скоростью мозговых импульсов, летая от виска к виску. Не может быть. — И не думаю, что в этом есть какая-то необходимость. Тебе следовало подумать о чем-то более безопасном, а не тащить к себе оборотня, у которого осталось всего семьдесят два часа. Стайлз уже, кажется, и вовсе забыл об этом. Забыл об алых цифрах неотвратимо тикающего таймера под голографическим изображением волка. Стайлз как никогда ясно понимает, что для Дерека все закончится, как только его доставят в эту пыточную из хрома и стекла. Возможно, на разделочном столе исследовательского сектора. Возможно, в медленно наполняющейся газом камере, с которым волчья регенерация будет бороться до последнего, продлевая мучительную агонию. Стайлз дергается всем телом, не в силах выкинуть эти чертовы, слишком живые с его-то больным воображением образы из головы и с силой закусывает сжатый кулак, ощущая, как боль расползается по костяшкам пальцев. — Я его не отдам. — Звучит более чем уверенно. Звучит, как если бы его не трясло. Звучит так, как словно он только что впустил кого-то другого в свою голову на миг. Кого-то, кто знает, что делать. Кого-то, кто сможет сохранить ИХ Дерека. Мысли чужие, темные и скользкие, по-настоящему страшные. Но не настолько, как все еще не желающая отпускать его разум картинка. Картинка, на которой корчится и перестает дышать его волк. — Не то положение, чтобы спорить, сын. Почти каждые несколько минут поступают сообщения о ранах и увечьях. О свежих, только что найденных телах. Это эпидемия, Стайлз, и оно, что бы там ни было, заставляет гибридов калечить и убивать. Я не могу рисковать единственным сыном и, пожалуйста, прошу тебя: прими меры. Не выпускай пульт от его ошейника из рук. Он же в ошейнике, верно? — Отец подозрительно щурится, и Стайлз, не поднимая взгляда от тускло подсвечивающейся клавиатуры, кивает. «Разумеется, пап». «Конечно, так и есть, пап». Он бы, не задумываясь, выдал любой из этих вариантов, и плевать на то, что полоска черной кожи валяется где-то под его задницей, затерявшись в складках смятого покрывала. Он бы выдал… Да только глотку дерет. Он бы сказал, что давно совершеннолетний и у него есть права, но что толку заведомо произносить то, что шериф уже слышал? То, что теперь не имеет ровным счетом никакого значения. — Ты все еще здесь? — обеспокоенно переспрашивает отец, и Стилински-младший отделывается очередным кивком. Начинает ныть ожог на шее вдруг, и Стайлза это настолько бесит, что он едва держится, чтобы не разодрать его по новой, тупыми человеческими ногтями сдирая плотную корку. — Обещай, что не наделаешь глупостей. Еще одно расхлябанное движение головой, подбородок на мгновение нажимает на пуговицу рубашки. — Прояви благоразумие, сын. Я хотел бы быть рядом с тобой сейчас, но ты же знаешь, что не могу. Просто… позвони мне, как только… — шериф делает паузу, от которой у Стайлза сводит плотно сжатые зубы. — Как только все закончится, ладно? — Люблю тебя, пап, — не своим, а голосом того самого, уже не кажущимся таким неприятным нечто произносит в ответ и, ни секунды не колеблясь, захлопывает крышку бука. Звук выходит отличный. Четкий и звонкий. Стайлз какое-то время все еще сидит вот так, разглядывая ничем не примечательную стену перед собой, и мысленно принимает ту самую часть себя, которую столько лет пытался заткнуть с помощью бесчисленного числа таблеток. Принимает, потому что ей тоже нужен Дерек. *** Стайлз выжидает до первых сумерек. Откровенно коматозит, в чем-то даже наслаждаясь пустой, лишенной всяких мыслей головой, и мониторит только новостную колонку канала, обособленного от остальных, полицейского участка шерифа. Следит за поступающими заявлениями. Час от часу все больше. Словно начался внеплановый апокалипсис, с которым человечество пока не придумало, как бороться. Но как же Стайлзу странно. Странно именно то, что, находясь на высоте своего сто двадцать четвертого этажа, он не видит ничего из того, что происходит. Не слышит чужих криков, рычания вышедших из-под контроля, озверевших во всех смыслах гибридов и не чувствует запаха пролитой крови. Возможно, только он один. Возможно, Дереку уже хочется как следует проблеваться от напитавшего воздух алого марева. Или же, напротив, ощутить металлический привкус на собственном языке, почувствовать, как теплая алая струя омывает горло, разлетаясь на миллиарды брызг, пачкая искаженную превращением морду оборотня. Стайлзу не страшно. Трусливый, осмотрительный Стайлз, несколько лет не покидавший безопасных коридоров огромного жилого корпуса, чтобы, не дай прогресс, не столкнуться с проживающими у самой земли людьми, не боится монстра, который, осатанев, запросто перекусит его хребет. Перекусит и, возможно, даже отхватит кусок еще теплой плоти, чтобы закусить. Стилински может представить себе это. Живо, в деталях, даже пальцы подрагивают, имитируя предсмертные судороги, но… Страшно так и не становится. Он почему-то не может бояться Хейла. Не сейчас. Стилински охотно верит, что легко может выхватить подзатыльник или хороший шлепок по заду, но до реального насилия вряд ли дойдет. Потому что он все еще помнит, как Дерек вытягивал из него боль от свежего ожога и жрал ее сам, словно раскаиваясь за содеянное. Возможно, и нет — этого Стайлз никогда не узнает. Да и не спросит. Потому что явно лишнее и ни к чему. Потому что сквозь неплотно задернутые жалюзи подсвечивает багровым выглянувшее из-за верхушек далеких небоскребов как никогда близкое солнце, а у Стилински все еще девственно пусто в черепе. Даже идиотских идей из разряда невыполнимых нет. Что-то внутри приказывает ему просто подождать. Ночи, бравых ребят с высоковольтными дубинками, неведомой хрени, которая заставит Дерека наброситься на него. Первой и единственной более-менее здравой мыслью незадачливого хозяина, пожалуй, было попросту выпустить волка. Открыть двери и приказать Хейлу спасать свою волчью жопу. И это было бы, пожалуй, не лишено логики, живи они лет триста назад. Сейчас же, в век высокотехнологичных приспособлений, даже затерявшись в толпе снующих в поисках работы или пропитания бедняков, волк будет схвачен, пройдя под первым же сканером, выдающим генетическое строение исследуемого организма. Это было бы не лишено смысла, если бы сам оборотень этого хотел. Если бы вместо того, чтобы просто молча уйти в комнату Стайлза, он схватил бы его за грудки, встряхнул как следует и, пригрозив разорвать глотку, потребовал все кредитки, которыми все равно не смог бы воспользоваться без обязательного отпечатка большого пальца, и отпереть дверь. Если бы… Стилински с целую вечность раздумывает, кажется, отрезал ли бы он ради Хейла свой большой палец. Невелика потеря, если разобраться, и тут же, задумавшись чуть лучше, обмирает от ужаса, в красках представив сие действо. Стайлз, повинуясь некоему невнятному порыву, уже почти сутки не принимает свои колеса и, кажется, постепенно сходит с ума. Даже по привычке в ванную комнату тащится, бездумно натирается почти не пенящимся шампунем вместо геля, выбирается из душа и кое-как влезает в домашние штаны. Старые, убитые до просвечивающих коленок сквозь ткань и, кажется, с поползшим швом на заднице. В квартире слишком тихо, даже ушедший в режим гибернации бук, отключавшийся последний раз примерно никогда, кулерами не шумит. Стайлза раздражает. Стайлз медлит, но все же решается на то, что должно было произойти явно не с ними и не так, и, испытывая острое чувство дежавю, подходит к заблокированной Хейлом двери. Касается обшивки костяшками и легонько проходится ими по панели пару раз. — Мне нужно просто побыть рядом с тобой, волк. — Стилински наплевать на то, как это звучит. Он вообще на удивление спокойным становится. Ни нотки паники в голосе, ни отголоска явно настигнувшей его чуть позже истерики. Да, его голос звучит как надо. Стайлз собой гордится. Но тишина так и остается нерушимой, никаких намеков на движение за створкой или даже тихого рыка. Стилински знает, что не может расслышать дыхание волка, но все равно иррационально на себя злится. И еще на Хейла немного. За то, что тот так яро ломился назад, в свою одиночную камеру с таймером. За то, что не доверял Стайлзу, воспринимая его только как очередного мелкого, возжелавшего экзотики мальчишку. — Давай, Дерек, из тебя крайне хреновая обиженная девочка. Щетина и бицепс не сочетаются с зареванными глазами и кружевным платьицем. Я знаю, я как-то видел подобное в порно, там были маленький щуплый актив и огромный смуглый пассив в кружевных… Дверь с негромким треском отъезжает в сторону, и растерянному, чересчур увлекшемуся своими воспоминаниями Стилински приходится проморгаться, чтобы сосредоточиться на раздражительно поджавшем губы Хейле. Улыбается немного неловко и ладонью шлепает по смуглому горячему плечу волка. — Я знал, что это сработает. Дерек только закатывает глаза, правда без особого энтузиазма, и это не может укрыться от наблюдательного Стилински. — Чего ты хочешь, Стайлз? — спрашивает как очень уставший, задолбавшийся уже одно за другим по кругу повторять человек, и Стайлз, привстав на носки и заглянув в темные, невнятного зеленого цвета глаза, понимает, что не может найти в них ничего. Ни запала, ни злости. Одна сплошная усталость. Дерек не побежал бы, даже если бы смог. Дерек заебался быть чужой собственностью. — Я не знаю, — отвечает честно и носом ведет по скуле Хейла. Жест выходит каким-то странным, скорее животным, чем человеческим, но для них обоих это не имеет ровным счетом никакого значения. Стайлз пытается выразить что-то, что не так-то просто облечь в слова, а Дерек его понимает. На том самом запредельном для большинства представителей современной человеческой расы уровне. Вот теперь становится… не по себе. Страшно, но не настолько, чтобы завалиться на спину и в ужасе ползти, пока лопатки не упрутся в диван или стену. Страшно, как во время чересчур реалистичного сна. Когда понимаешь, что не разобьешься, даже падая с самой высокой крыши, но сердце предательски заходится в груди. Подается вперед, ладонью упирается в едва виднеющуюся, выступающую из паза не более чем на пару сантиметров дверцу и, качнувшись с пятки на носок, быстро, чтобы Дерек не успел отпихнуть, целует его поджатые твердые губы. Жмурится, чтобы не было так страшно падать, и едва не задыхается от удивления, когда его, порядком подмерзшего после душа, сразу двумя ладонями обхватывают поперек торса, легонько сжимают и, приподняв, переносят через условный порог комнаты. Стилински кажется даже знает, где это все закончится. Стилински готов молиться несуществующим и давно забытым богам, чтобы так оно все и было. В комнате темно. Дерек ожидаемо обходится без освещения и когда пятится назад вместе с прижатым к себе Стилински, то упирается ногами в матрац и, развернувшись, не особо-то осторожно сваливает с готовностью разжавшего руки Стайлза на одеяло. Хейл падает сверху, в последний момент опираясь на выставленные вперед руки, чтобы не придавить не обладающего волчьей регенерацией Стайлза, и замирает. Близко, тепло, и радужка тускло светится красным. Стилински вглядывается, как завороженный, и, неловко дернувшись, пытается высвободить руку, чтобы пальцами на ощупь пройтись по темной колючей щетине. Не то для того, чтобы на уровне тактильного восприятия отложилось в памяти, не то для того, чтобы, уцепившись за подбородок Хейла, потащить того вниз. Стайлз решает совместить, Дерек, по всему, тоже не против. Хейл все же тяжеловат, даже опираясь на ладони еще как давит, но Стилински очень даже нравится это чувство. Чувство, что вот-вот в грудине треснут ребра. Сейчас наплевать, сейчас пусть. Неуклюже закидывает ногу на бедро волка, и тот, издав хриплый смешок, пальцами сжимает лодыжку, неторопливо одним слитным движением тянет ее повыше. Не спешат вроде, хотя оба понимают, к чему все идет, но поцелуи выходят скорее горькими с эдаким душком безнадежности, который ощущает даже наделенный не выдающимся человеческим обонянием Стилински, что уж там говорить о волке. — Дерек… — Стайлз отстраняется, взглядом бездумно по стене шарит и не знает, как продолжить. Но этого и не требуется, оборотень, кажется, и без слов отлично его понимает. Медленно, немного лениво даже проводит языком по холодной шее своего хозяина и легонько прикусывает за подбородок. — Вздумаешь жалеть меня — и я перегрызу тебе горло. Своими зубами, — проникновенно сообщает Хейл, и Стилински хмыкает. Сразу как-то проще становится. Ладонями шустро проходится по горячей, напряженной спине оборотня, стискивает майку пальцами и тянет ее вверх. Задирает примерно до грудины и принимается оглаживать оголившуюся кожу. Теплый и ни разу не гладкий, как Стайлз и остальные представители современного человечества. И Стилински с этого дико тащит. — Покусай меня, волк, — не то приказывает, не то просит Стилински, но для Дерека, кажется, разница сейчас более чем несущественна. Подчиняется, еще раз проводит языком по коже, словно для того, чтобы разогреть ее, и сжимает тупые человеческие зубы на любезно подставленной шее Стайлза. Не прокусывает кожу, только мнет, оттягивает, втягивая в рот, и Стилински, вместо того чтобы зажмуриться, широко распахивает глаза. Мучительно больно, вместе с этим же отголосками какого-то странного удовольствия отдает. Ему нравится, и Дереку, судя по тому, как тот вжимается в его бедра, тоже. Стайлзу мало догадок. Ерзая и выгибаясь под волком, он хочет проверить это наверняка. Добирается до тугой пуговицы на темных джинсах, которым Хейл упорно не изменяет, и кое-как выколупывает ее из петлицы. Чертов ретроград. Повернув ладонь, пытается пальцами пробраться пониже, и в его ладонь упирается обтянутая тканью нижнего белья, набухшая от прилившей крови головка члена. Стайлза заводит это, да. Заводит то, что он сам заводит Дерека. Мысли в его бедовой голове бродят бредовые, какие-то наполовину обкусанные, нецельные и словно шепотками. Словно чужой кто-то засел. Стайлз в очередной раз представляет, как умирает Дерек, и на этот раз видит все настолько ясно, что дергается. А еще его вдруг начинает бесить то, что Хейл совершенно не торопится. Вылизывает его, как щенка, изредка прихватывая губами кожу, чтобы поставить приметный засос, и на этом — все. Все, несмотря на то, что шаловливые пальцы Стилински по-прежнему у него в штанах. Поглаживают, сжимают головку и с удовольствием растирают по ткани выступившее вязкое пятно. — Давай, волк… — шепчет и как умалишенный ощеривается, неловко прикусывая ставший слишком огромным вдруг язык. — Сделай все, как тебе хочется. Я не развалюсь. — Я бы не был так уверен. Почему ему так важно обязательно вставить что-нибудь? Что-нибудь и вовсе не то самое, чего так хочет Стайлз. Хочет ощутить в себе, а не подавиться очередной ехидной насмешкой. — Заткнись и сделай это. — Хозяин приказывает? — раздается хриплое прямо над ухом, мочку которого Хейл прихватывает зубами, и Стайлзу сейчас не разобрать: оборотень все еще играет с ним или уже нет. Вроде бы и насмешка вот она, в голосе на самой поверхности, а вроде и мышцы под растопыренной пятерней, которая лежит аккурат там, где у волка племенное клеймо оттиснуто, напрягаются. — Я хочу… Дыхание Стайлза сбивается, потому что оборотень, привстав, смотрит ему в глаза снова. Это что-то вроде магии или даже еще лучше. Что-то вроде высокочастотного тока, пропущенного сквозь все еще живое, в конвульсиях содрогающееся тело. Стилински почти не дышит, осознанно доводя себя до приятного, вспышками алого, совсем такого, как радужки оборотня, головокружения. — Ты же оборотень, Дерек. Не диванная шавка. Не песик. Я хочу, чтобы ты был со мной волком. Как в тот первый раз, когда ты был готов порвать мне глотку изнутри. Воспоминания тут же накатывают. Горячие, постыдные даже… Стайлз слишком хорошо помнит, как это, когда пальцы сводит, скулы краснеют, а горло конвульсивно сжимается вокруг толстого пульсирующего члена. Стайлз бы, пожалуй, кончил в штаны, если бы смог сжать себя сейчас пару раз. Но вместо своих пальцев — раздвинувшее его ноги бедро Дерека. — Ты пожалеешь об этом, — предупреждает и, не говоря больше ни слова, одним движением подбирается. Сев, коленями упираясь в матрац, берется за штанины домашних штанов Стилински. Стаскивает в два рывка, после, потянувшись, словно нарочно показывая Стайлзу всего себя, выгибается и медленно, позволяя полюбоваться на перекатывающиеся под кожей мышцы, стаскивает свою майку. — О да, — щурясь, чтобы лучше рассмотреть широкую, густо поросшую грудь и выделяющиеся кубики пресса, охотно соглашается Стайлз, — уже жалею. Сгибает ноги в коленях, разводит их в стороны и, чтобы с волнением справиться, проходится языком по раздраженным из-за близкого контакта с чужой щетиной губам. «Вот он весь я, волк. Ты знаешь, что делать». И волк знает, это верно. Знает, как нужно огладить или сжать щуплую мальчишескую фигуру в объятиях, пальцами поглаживая там, где и в помине нет приятных женственных окружностей. Стайлз почему-то только сейчас задумывается о том, кем же были предыдущие хозяева оборотня: только девушки, или же паре озабоченных мужиков тоже перепало немного Хейла? Стилински бесится от этих мыслей и привстает, рывком выпрямляя руки, которыми опирается о постель позади себя. Несколько маленьких вечностей пялятся друг на друга. Возможно, где-то далеко в этот момент умерла не одна планета или же сгорела пара миллиардов звезд. Стайлзу, осторожному, осмотрительному Стайлзу, сейчас было бы наплевать, даже если бы свалившийся с неба метеорит вынес стену его дома. Даже если бы негромкий электронный писк известил их о том, что нежданные гости уже явились и терпеливо ждут, когда Стилински их впустит. Стайлз злится, дергается в какой-то странной судороге, извивается и спустя мгновение приходит в себя. Только вот щурится, смотрит внимательнее, а его теплые карие глаза кажутся Дереку светлее на полтона. Мерцающими в темноте. И Хейл наверняка хочет обсудить это, но Стайлз — нет. Стайлз уже голый и задолбался ждать. Стайлз предпочитает взять все в свои руки и ловко, пожалуй, даже слишком для обычного себя, оказывается на Дереке. Тот едва ли успел сомкнуть ресницы, но уже ощущает, как Стайлз жмется своей голой грудью к его, елозит задом по расстегнутой ширинке и нетерпеливо поскуливает что-то невнятное, носом тычась в ухо волка. — Ну же, Дерек, не тормози… или мне самому придется тебя выебать. Оборотень реагирует сразу же. Реагирует низким горловым предупреждающим рыком и щелчком изменившейся челюсти. Стилински посмеивается и языком проводит по глазным, едва ли не в дюйм каждый, зубам волка. Толкается в его рот, мажет слюной по губам и подбородку и урча, как беспокойное животное, отодвигается чуть назад, чтобы, оттянув резинку белья волка, наконец сжать его член. Горячий, пульсирующий выступающими венами и… волчий. Стайлз сейчас по-настоящему тащится от этого. Тащится от своего волка. Надрачивает ему, то и дело сбиваясь с выбранного темпа, и, должно быть, делает больно, царапая кромками человеческих отросших ногтей. Хейл терпит, прикрыв глаза, и Стайлз упирается своим лбом в его. — Ты не хочешь спать со мной, верно? Но не хочешь потому, что это я, или потому, что через пару-тройку часов тебя заберут? Не хочешь разбивать мне сердце, волк? Скажи это, Дерек, скажи вслух. — Стилински словно насмехается и, даже осознавая это, не может заставить себя остановиться. Не может заткнуть собственный блядский рот, расплывающийся в ухмылке. Понимает, что откровенно нарывается, и нечто внутри его грудины урчит от восторга, догадываясь, насколько грубо с ним может обойтись Дерек. О, Стайлз безумно этого хочет. Настолько, что готов вытерпеть что угодно, пинком загнать обратно любую боль. Темные брови хмурятся, и Стилински, не удержавшись, кончиком языка проходится по складке между ними. — Не хочу оставлять тебя с разорванной задницей, — цедит сквозь зубы Дерек, выглядит более чем хмурым, но Стайлз-то чувствует. Чувствует, как его неторопливо скользящую вверх-вниз ладонь пачкает смазкой, терпко пахнущей даже для человека, упругий стояк. Стайлз негромко смеется и еще раз прижимается к кусачему рту своим. Лижется, нагло толкается в него языком до тех пор, пока зубы волка не затупятся, следуя обратному превращению. — Хороший мальчик, — хвалит и пытается даже почесать Хейла за ухом. Этого оборотень уже не выдерживает. Валит его на спину, складывает немыслимо почти, колени прижимая к локтям, и Стилински, несмотря на боль, тянется за его отодвинувшейся мордой. — Верни волка, — просит и поглаживает гладкий лоб, который во время превращения становится жуткой маской. Дерек ничего не отвечает. Дерек рывком заламывает его руки, удерживает их своей одной, костяшки больно приложив о подлокотник, и второй ладонью, ее длинными пальцами, по которым спешно проходится языком, чертит влажную полосу. От груди и до низа живота Стилински. Касается оголенной головки, обводит ее и, с нажимом проведя по всему члену и мошонке, без лишних предупреждений словно ввинчивает в тело Стайлза пальцы. Стилински чувствует давление трех. Морщится, прикусывает щеку, но на удивление его нетерпимость физической боли словно вместе с инстинктом самосохранения вырубило. А еще чертовы линзы внезапно только мешаются, раздражают роговицу, и Стилински никак не может нормально сфокусироваться. Ему странно, тягуче неприятно и вместе с тем хорошо. Странно оттого, что он, ощущая себя огромной волчьей перчаткой, умудряется разводить ноги еще шире, хотя кажется, что в позе, в которую его загнул Дерек, это просто невозможно. Он и без того слишком открытый. Голый во всех смыслах. Смотри. Трогай. Кусай. Дерек пока предпочитает первые два. Внимательно всматривается в лицо напротив и осторожно двигает кистью, проталкивая вперед по полфаланги. Слишком аккуратный и медленный. Стайлз предпочел бы сейчас обойтись без предварительных ласк и просто как следует покататься на волчьем члене. Стайлз даже думает, что было бы неплохо оседлать волка, ногтями вцепиться в его плечи, сделать тому максимально больно и с удовольствием выжрать всю ту боль, которую, взбрыкнувшись, Дерек причинит ему в ответ. — Если ты будешь нежничать со мной, как с двухсотлетней бабкой, я вряд ли смогу кончить, — информирует Стилински, надменно поджав губы, и тут же получает то, что так старательно выпрашивал, пытаясь поддеть оборотня. Хейл перестает церемониться с ним, принимается трахать введенными пальцами, и слюны ожидаемо мало, выходит почти на сухую, но, кажется, оборотню наплевать. Стайлз довел его своими шуточками, и короткий запал вспыхнул. Стилински ухмыляется сквозь слезы, затылком едва не бьется о подлокотник — так сильно дергает его оборотень. — Смазка есть за матрацем. Ты же знаешь. Небось, сразу же нашел все мои нычки. Чем они пахнут, Дерек? Сексом или мной? Волк не произносит ни слова, только, разжав запястья Стилински, и впрямь безошибочно находит припрятанный полупустой тюбик и, зажав крышку зубами, раскручивает его. Выдавливает сразу все содержимое на так и не покинувшие тело Стайлза пальцы, размазывает остатки по дырке и начинает растягивать его снова. На этот раз много легче. Приятнее. Отодвигается назад, позволяя Стилински наконец разогнуться и просто лежать с широко раздвинутыми ногами. Стайлз закрывает глаза и беспрестанно облизывает собственные губы. Ему вдруг начинает нравиться это ощущение. Нравится чувствовать, как и то, какой эластичной становится его дырка. Растянутой, податливой пальцам Дерека. Стайлз жалеет, что не может этого видеть. Не может увидеть свой медленно сочащийся смазкой член, поджавшиеся яйца и влажное блестящее отверстие, которое Хейл делает все шире и шире, подготавливая под свой член. Свой горячий, должно быть, нетерпеливо ноющий член, который Стайлзу вдруг неудержимо хочется заполучить в свой рот. Прямо сейчас и желательно не снимаясь с этих волшебных длинных пальцев. — Я хочу отсосать у тебя, Хейл. Прямо сейчас, — слабо шепчет и ни на секунду не задумывается, как это может выглядеть со стороны. Ему плевать, особенно учитывая то, что он уверен: это понравится тому единственному, кто его сейчас видит. Дерек, должно быть, решил побыть доброй, пусть и крайне небритой секс-феей, потому что с готовностью дергает Стайлза вниз, нажав тому на плечо, и, к великому сожалению последнего, оставляет в нем только один указательный палец. И то только поглаживает им упругий вход, дразня, круг за кругом обводит упругие стенки и потирает Стилински изнутри. Его член, так и облепленный тканью белья, выпирает как раз над Стайлзом, и все, что тому нужно, — это привстать на локтях и потянуться вперед, ожидающе приоткрыв рот. Дерек перестает тянуть его и перепачканной ладонью в липкой срани, отдающей на запах не то мятой, не то какой-то синтетикой, проходится по приоткрытым красным губам. Стайлз хочет сделать это очень мокро. Второй же рукой Хейл наконец-то высвобождает свой охрененный темный член, и Стайлз готов поклясться, что подавится собственной слюной и умрет, если не получит его. В себя. Последовательно, всеми доступными способами. Тяжелая головка ложится на его подставленный язык, ведет по нему, и Стилински, придвинувшись еще чуть ближе, втягивает ее в рот. Упирает в левую щеку и как следует обрабатывает внутри рта. Нарочно не помогает себе руками, предпочитая вцепиться ладонями в колени Хейла, и старательно сосет, работая шеей. Ему вкусно и мало. Потому что если бы он был девчонкой, то совершенно точно решил бы, что течет. Его задница все еще горит немного после своеобразной подготовки, и он жмурится от восторга, представляя насколько же круто ему будет, когда Дерек все-таки изволит сделать это с ним. Насадить на свой огромный, кажется, с каждой секундой в размерах увеличивающийся член. Вогнать по самый корень, который вот-вот вздуется костяной шишкой. Трахнуть его. Стайлз давится, не может сглотнуть, и упругая плоть, в очередной раз выскользнувшая из его округлившихся буквой «О» губ, размазывает смесь слюны и смазки по его подбородку. Стилински готов уже протестующе возмутиться, но оборотень зажимает его рот ладонью, на удивление опасно когтистой, и Стайлз понятливо затыкается, прикусывая плотную шероховатую кожу на мясистом треугольнике большого пальца Дерека. Вылизывает его. Хейл же наконец приспускает свои джинсы, и Стайлз, даже будучи заткнутым, с энтузиазмом помогает ему, не сводя глаз с показавшейся темной заросшей мошонки. Он бы и ее с удовольствием вылизал тоже, но Хейл ложится, опираясь на один локоть, и стаскивает с себя штаны. Стайлз, оказавшийся под ним снова, с готовностью обхватывает торс волка уже двумя ногами, и выходит куда ловчее, чем в первый раз. Стилински вдруг обнаружил в себе редкостный талант к растяжке. Кажется, весь состоит из мягких хрящей и под немыслимыми углами изгибаться может. Член оборотня проходится по мошонке Стайлза, давит, упирается в промежность, ведет между ягодицами, и Дерек, словно в последний раз спрашивающий, заглядывает своему недохозяину в глаза. И тот тянется к колючей щеке пальцами и, погладив ее, шепчет, кокетливо опустив ресницы, глядя на широкую шею Хейла: — Давай, волк. Больно становится сразу же. В Стайлза словно железный поршень пытаются затолкать. Железный и безумно горячий, толстый. Растягивающий его, неумолимо проникающий внутрь. Мышцы жжет, омывает болью, но Стилински это не пугает. Он словно сам не свой, словно заперт в стеклянном коконе, который едва ли пропускает что-то, и Стайлз, трусливый маленький Стайлз, неоднократно вырубавшийся во время простейшего забора крови, осознает, что даже не терпит всю эту прорву неприятных ощущений. Наслаждается тем, как все они, натягивая, дергают его нервные окончания, и словно… Жрет их? Разобрать не может, но именно он первый начинает двигаться после того, как Дерек оказывается внутри полностью. Изгибается, подается бедрами навстречу, сладко охает, когда слышит негромкий шлепок кожи о кожу, и чувствует себя частью волка. Его собственностью или маленькой, не имеющей когтей самкой. Не важно. Быстрее бы только. Только бы Хейл не останавливался и довел все до конца. Как волк. Для Стайлза становится это слишком важным, необъяснимым, чем-то на уровне очухавшихся инстинктов. — Я нормально, — ладонью в темную взъерошенную макушку вцепившись и притянув Дерека к себе, на ухо шепчет. — Просто продолжай. Губами жмется к его соленой смуглой шее, не то целует, не то просто пускает слюни и ждет. Первого по-настоящему сильного толчка и новой боли. Последней много, но ровно до того момента, пока опомнившийся Хейл не вцепляется в его зад своей пятерней и не оттягивает часть ее на себя. «Давай, волк…» — раз за разом по кругу повторяет про себя Стилински, словно свихнувшийся фанатик, едва ли не беззвучно губами шепчет и наконец получает. Все еще мучительно тянет, все еще слишком огромной дубиной член внутри кажется, но вместе с тем на Стайлза накатывает то самое «хорошо», щекочет его нервные окончания, ласкающе омывает подрагивающие сжавшиеся яички, а после, как Дерек приспосабливается и, чуть приподняв зад Стайлза, находит нужный угол, эволюционирует до «отлично». «Вот так… Хороший мальчик…» — так и тянет выдохнуть Стилински, но он только кусает и без того, кажется, ставшие невыносимо чувствительными губы и цепляется за зад Дерека, подталкивая его на себя. Кровать, вроде как изготовленная из высокотехнологичного пластика, начинает надсадно скрипеть. Угрожающе стонет спинкой и каркасом, обещая, что переломится, если они продолжат в том же духе, но кому сейчас есть дело до мебели? Кому вообще есть дело до того, что творится в этом чертовом, исковерканном, абсолютно неправильном мире? Хейл уже откровенно таранит его, и Стайлз, подстроившись и выгнувшись так, чтобы головка его собственного члена елозила по фактурному жесткому животу волка, готов вот-вот дернуться и, кончая, сжаться вокруг члена волка. Стайлз готов, но, как только это почти происходит, Дерек тормозит. Тяжело дышит, сжимает зубы и вовсе подается назад, пытаясь медленно вытащить. Стилински просто не может ему этого позволить. Стилински хочет этот долбаный узел, даже если после ему придется вызывать срочную медицинскую службу, специализирующуюся на зашивании чересчур жадных задниц. Стайлз цепляется за плечи оборотня, ногу вклинивает меж его и… Совершает просто нечто немыслимое по своим меркам: перекатывает Хейла на спину и, пока тот, что-то нечленораздельное выдохнув, пытается понять, что произошло, садится на нем, осторожно опускаясь на почти выскользнувший во время этого незамысловатого кульбита член. Стайлз не хочет знать, как у него это вышло. Стайлз хочет кончить и оставить Дерека в себе. Стайлз начинает двигаться, на этот раз помогая себе рукой, неспешно подрачивая, до боли сжимая собственную, готовую вот-вот взорваться плоть, и принимается двигать бедрами, с медленного темпа почти сразу же переходя на неконтролируемый галоп. Теперь Стилински, кажется, знает, что чувствовали насаженные на кол в глубокой древности, впрочем, умереть именно так он бы, пожалуй, не отказался. Прямо так, оседлав волка. Все заканчивается очень быстро. Заканчивается спустя пару резких неаккуратных движений кистью, заканчивается сладким спазмом скрутившего все внутренности Стайлза символом бесконечности. Его сперма выстреливает вверх и попадает даже на худое мальчишеское лицо, каплями оседает на губах, и Стайлз слизывает их. Подается назад еще, додаивая и Хейла, а ощутив, как внутри начинает разливаться терпимое поначалу, но все более усиливающееся жжение, охает и, зажмурившись, падает к волку на грудь. Утыкается лицом в его плечо и терпит. Терпит, сколько может, вот теперь ощущая себя полностью выебанным и распятым. Нанизанным. Набухая, внутри него растет узел, распяливает его, и Стайлз с силой вгрызается в ключицу тяжело дышащего, хрипящего Хейла. Кровь у того терпкая, густая, насыщенно солоноватая, и Стилински вполне успевает распробовать и ее тоже, пока рана не стягивается. Стайлз едва дышит, только сейчас ощущая, насколько он весь мокрый и как же холодит покрытую крупными каплями пота кожу. Греется о Дерека и не решается поднять голову, чтобы заглянуть в его глаза. Не то потому, что наваждение, заставившее его творить все эти грязные, но безумно возбуждающие вещи, схлынуло, не то потому, что Стайлз не уверен, что если откроет рот, то не заскулит. Ему все еще больно. Дерек ничего не говорит. Только, словно задумавшись, проводит ладонями по дрожащей, усеянной родинками спине и крепко прижимает распластанное по своей груди тело поближе. Стайлз не знает, насколько громкими они были, да его и не волнует это по большому счету. Не знает, что он будет делать завтра, когда останется один в этой самой чертовой комнате. Стайлз только жмурится покрепче и заставляет себя продолжать молчать, чтобы не усугублять. Дерек, кажется, тоже наслаждается моментом, который рано или поздно им придется разрушить. Не произнося ни звука, находит ладонь Стилински и сжимает ее, обхватив с тыльной стороны. «Я в порядке, волк» — хочется ответить на это Стайлзу, но он молчит. Молчит хотя бы потому, что сил даже на эту маленькую ложь у него нет. *** Просыпается, покрытый по самую макушку, и с трудом заставляет себя протянуть руку, чтобы отогнуть край одеяла. Кажется, поднывают даже ушные хрящи, не говоря уже о ногах, пояснице и заднице. Морщится, потирает глаза и замирает вдруг, понимая, что чего-то не достает. Чего-то горячего под боком. Твердого и временами слишком уж хмурого. Стайлз откидывает одеяло и рывком садится на кровати, тут же складываясь напополам от болезненного спазма. Постанывает, бормоча ругательства себе под нос, и кое-как, согнувшись, нащупывает свои оказавшиеся под кроватью штаны. Засовывает ноги в них, натягивает до бедер и осторожно встает. Что же, он думал, все будет много хуже. Особенно воодушевляет тот факт, что на пальцах, которыми он спешно провел по своей промежности, не осталось крови. Только подсохшие и от кожи отставшие капли спермы. Стайлз закусывает губу, чтобы не улыбаться, и тут же, очухавшись уже полностью, хмурится. Сквозь неплотно задернутые жалюзи в комнату проникает солнечный свет, и по всему выходит, что уже никак не меньше одиннадцати утра. А это значит, что… Поднимается на ноги и, охнув, делает маленький шажок вперед. Стискивает зубы и прижимает ладонь к пояснице. Тащится к двери и, прежде чем открыть ее, вслушивается, и тишина, совсем такая же, что он слышал пару-тройку часов назад, топчась разве что только по другую сторону, его по-настоящему пугает. Настолько, что он некоторое время даже трусит выйти и убедиться, что Дерек все еще здесь. Стайлз умом понимает вроде, что без его разрешения разблокировки замка внутрь не попасть, но все же. Тревожно и страшно. Делает вздох, совершенно не ко времени замечая, что линза на левом глазу как-то по-уродски сдвинулась и теперь давит, лишая картинку четкости. Пересиливает себя, выходит и тут же расслабленно выдыхает, опустив плечи. Взглядом натыкается на широкую спину в черной на этот раз майке, из-под узких лямок которой проглядывает трискелион. — Дерек? — сначала произносит, а уже после замечает, что в позе волка что-то явно не так. Что-то ломаное присутствует, нездоровое и пугающее. Стайлз выпрямляется и, несмотря на боль, старается не кривиться, делая шаг вперед. Оборотень его словно не замечает. Наклоняется вперед, ладонями цепляясь за кромку обеденного стола, и, низко склонив голову… рычит. Утробно и зло, на одной ноте. — Дерек?.. — зовет еще раз, уже тише, зовет и замерзает изнутри, ощущая, как иней оседает на дне желудка. Стайлзу более чем не по себе. Стайлзу кажется, что он вот-вот сдохнет от сердечного приступа, если волк не прекратит. Не зовет его больше, только делает еще один маленький шажок и замирает, вытянув перед собой руку, как если бы растопыренная пятерня могла его защитить. — Эй, волк? — Последняя попытка самая отчаянная, на грани шепота, дрожащими губами едва из себя выдавить удается, и Стайлз понимает, что у него лицо сводит, а уголки губ неумолимо кривятся, сползая вниз. Стилински боится, что не выдержит напряжения и рухнет на пол, схваченный за хребет неведомым припадком. Оборотень ведет головой из стороны в сторону, разминая шею, и, снова заворчав, оборачивается наконец. Стайлз видит его деформированную морду, алые глаза и оскаленные клыки. Видит, как подрагивают мышцы на широких плечах. Слышит, как когти скребут по обшивке столешницы, оставляя на ней глубокие борозды. Сглатывает и отстраненно, какой-то задней частью своего мозга думает о том, что, наверное, ему следовало бы развернуться и со всех ног, игнорируя боль, броситься к двери. Попробовать выскочить, запереть оборотня. Где-то на подкорках мелькает… и тут же затирается, гаснет. Волк снова рычит, на этот раз уже всем корпусом обернувшись к Стилински, а индикатор около входной двери загорается красным светом. За секунду до оглушительно громкой, даже по меркам Стайлза-человека, требовательной трели. — Мистер Стилински? — заботливо передает динамик. — Откройте дверь.