Последний тест

Вакуум. Ненадолго, но, кажется, сразу везде. На барабанные перепонки давит. Фоновым ощущением полной свободы в голове. Глазные яблоки шевелятся под сомкнутыми, расслабленными веками. Вверх-вниз. Слева направо. Восхитительно просто. Восхитительно ничего лишнего. Не жужжит, не сомневается, не пытается взбунтоваться и всплыть. На поверхность мутного, словно грязная вода в очистных трубах, сознания. Но все еще не торопится, размеренно дышит носом. Прислушивается к себе и наконец легко, пружиня подошвами от напольных плиток, поднимается на ноги. Кажется, почти вечность в дреме провел, пусть и знает наверняка, что едва ли больше пары минут. Пусть и знают. Да, они многое знают. Они… со Стайлзом. Нет! Так неверно. Мотает головой, словно сам с собой споря, с тем, что по ту сторону висков от костяного свода до свода бьется. Не мы. Заторможенно немного, неуклюже поднимает кисть и сам себе шутливо грозит пальцем, едва не цепляя кончик вздернутого носа. Он как единое, пусть и не такое целое пока, как хотелось бы. Стайлза вполне устраивает такое объяснение, и он, все еще немного вялый, придавленный действием проклятых таблеток, утирает мокрый лоб рукавом. Потягивается, привставая на носки, и выходит из ванной комнаты. Не сказать, что потемки и затхлый запах пожравшей душевую кабину с обратной стороны плесени ему не нравятся, но у них вроде как есть дело. «У него», — поправляется и, чуть поморщившись от смены освещения, улыбается Хейлу. Хейлу, что замер напротив дивана, на котором раскинулся бледнющий, пованивающий ядом и скорым разложением Скотт. Напряженная спина Айзека, взмокшая шея с приставшими к коже кудряшками… Снова Дерек. Стайлз шутливо, словно изображая кошачью лапу, ведет пальцами по воздуху и, дождавшись, когда оборотень приподнимет брови, посылает тому воздушный поцелуй. Твердые губы кривятся, поднимаются вверх, и то, что натянуло шкуру Стилински, едва ли не урчит, заслышав низкий предупреждающий рык. — Ну не будь таким хмурым волком, — заигрывая тянет и даже, дурачась, хихикает. Выражение лица Хейла, стиснувшего собственные плечи, становится поистине зверским, и Стайлз с секунду раздумывает, что будет, если прямо сейчас ему вздумается потереться щекой о колкую щетину, а пальцами, этими чертовски беспокойными, худыми пальцами, вечно лапающими все, что попадает в зону досягаемости, заберется под подранную футболку волка? Погладит его живот, оцарапает длинноватыми ногтями твердые выступающие кубики на брюшине и, улучив момент, изменив положение кисти, вопьется в его плоть? Вдавится ладонями, преодолеет сопротивление горячей плотной кожи, нарушит целостность этих замечательных мышц и цепко ухватится за мягкие внутренности? Что будет?.. Привкус чужой боли — тягучей патокой по нёбу. Стайлз едва не жмурится, под ложечкой предсказуемо сосет. Только что разбуженный, он еще не в полной мере осознает подбирающийся голод, но уже предчувствует. Продолжает дурачиться, крадучись двигаясь, скорее как подбирающаяся к своей жертве лисица, а не нескладный неловкий Стилински, приближается к ни на миллиметр не сдвинувшемуся с места Хейлу. Цепляется за лацканы его распахнутой куртки, делано потягивается, наматывая плотную кожу на костяшки, и уже прикрывает глаза, готовясь отхватить кусочек. Взять совсем немного, в качестве аперитива. Совсем немного, и даже волк, несмотря на окаменевшую челюсть, не сопротивляется. Уже прикрывает глаза, прихватывает зубами твердые, сжатые в плотную линию губы… Нарочно оттягивает. Играет с хищником, как с ручным щенком, лижет его рот, толкается языком вперед и… — Это все пиздец как охуенно, Стилински, но, может, ты, блять, слезешь со своего оборотня и сделаешь что-нибудь, чтобы Скотт не умер? — Голос резковатый, с режущими саркастичными и насмешливыми нотками, которые того и гляди перельются совершенно в другую мелодию. Паники. И Стайлз опускается назад, на пятки. Выпускает кожанку из жадных пальцев и, не меняясь в лице, оборачивается на все сто восемьдесят градусов. К Айзеку. Лопатками чувствует, как вслед за ним подается вперед Хейл, и предупреждающе вскидывает ладонь, заставляя того остаться на месте. — Место, песик. Дерека это не то чтобы бесит. Дерек бы давно уже прикончил Стайлза за такие замашки, вот только сейчас перед ним НЕ Стайлз. Не Стайлз, но нечто засевшее в его теле. Теле, повреждать которое слишком чревато. И то самое, что сейчас, обернувшись через плечо, дарит ему поистине уебскую ухмылочку, тоже это прекрасно знает. Оборотень только сильнее стискивает кулаки и мрачно пялится исподлобья. — Умница, хороший мальчик, — одними губами, без звука, чтобы только обладающий чутким слухом оборотень расслышал, хвалит Стилински и, сделав еще шаг, нависает над уместившимся на диванном краю рядом со Скоттом Айзеком. Долговязым Айзеком, которому явно неудобно сидеть вот так, согнувшись в три погибели для того, чтобы пальцами вцепиться в предплечье своего друга. Стайлз на секунду задумывается о том, что даже не знает, насколько они были близки. И не занял ли Лейхи его место? — Айзек-Айзек… — словно разочаровавшись в очередной раз, тянет и закатывает глаза. Встречается взглядами с вскинувшим голову и своим вроде как все еще другом и, подняв ладонь, цепко хватает того за спутанные, всклокоченные волосы. Тянет назад и, склонившись, заглядывает прямо в перекосившееся лицо. Еще более ассиметричное и странное, чем всегда. — Разве ты не знаешь, что нельзя лезть не в свое дело? — договаривает почти сочувствующе и дергает кистью куда сильнее, чем мог бы Стайлз. Силой стаскивает на пол и, сложившись с нечеловеческой ловкостью, едва ли не в обратную сторону колени выгнув, шепчет, скулой вжавшись в мокрый от выступивших капель пота висок: — Конечно же, знаешь. Знаешь, потому что отец хорошо научил тебя. Научил не вмешиваться, когда того не просят. И ты, как хороший мальчик, слушался. Слушался папочку, а не собственную мать, которую он насиловал раз за разом. Зажимал уши ладонями и не вмешивался, сколько бы жалобных взглядов тебе ни досталось. Не вмешивался потому, что больше ее всхлипов боялся только новенькой морозильной камеры, внутри которой ничего не было. Зато был кодовый замок. Напомнить тебе почему, Айзек? Стилински прижимается еще ближе, возит носом по холодной, ставшей меловой коже и втягивает в себя крупицы чужой боли. Пусть не физической. Пусть их ничтожно, по его меркам, мало. Лейхи не отвечает, продолжает стискивать руку Скотта, и Стайлз видит, как на ней остаются следы его пальцев. Расцветают свежими синяками. Стайлз облизывает губы и продолжает, на этот раз только перестав так сильно дергать за чужие вихры — напротив, ласково поглаживает пшеничные пряди, впрочем, еще больше путая их: — Когда она смешивала все эти чудесные капсулы на ладони, ты тоже не вмешивался? — бормочет себе под нос, как славную детскую песенку, и набирает в грудь воздуха для того, чтобы продолжить, но не успевает. Должно быть, Хейлу слишком надоело. Заебало, как сказал бы сам волк. Волк, подобравшись к слишком увлеченному своей жертвой Стилински и схватив того за шкирку, как нашкодившего паршивца, с силой оттаскивает от Айзека, толкая к хлипкой входной двери. Приподнимает над полом и как следует встряхивает перед тем, как отпустить. Отшвырнуть от себя и, скривившись, выплюнуть вместе с густой вязкой слюной: — Перестань. Стайлз ждал иного слова. Стайлз ждал крепкой затрещины или даже удара в беззащитный живот, но их не следует. Ничего из того, что оборотень мог сделать с обычным — почти — человеком не следует. Но это не мешает Стилински кривляться подвижным живым лицом и надувать губы, изображая обиду. — Ай-ай, как это было грубо, волк. Стайлз может и обидеться. Волк наступает, и Стилински, вскидывая ладони в примирительном жесте, пятится назад, нарочно утыкаясь лопатками в ближайшую стену. Эту игру он любит. — Стайлз прекрасно знает, зачем тебя позвали. Делай то, что должен, или я вытряхну тебя из этого тела. Продолжает дуться, шмыгает носом, даже карие, но почему-то сейчас без теплых прожилок глаза заставляет увлажниться. Отлично изображает несправедливо обиженного и, поняв, что оборотня это не проберет, меняет маску. Раз — и на месте готового расплакаться почти ребенка — маленькая похотливая дрянь, отклеившаяся от своей опоры и пальцами снова вцепившаяся в Хейла. На этот раз только в плечи, под курткой. На этот раз прижимаясь к голой розоватой коже на том месте, где вчера был пузырящийся химический ожог. О, как Стайлз жалеет, что ему не довелось попробовать. Не довелось попробовать, но остатки вполне еще можно подцепить. Прочувствовать отголоски той восхитительной, разъедающей живые ткани муки, если как следует прижаться ладонью. Раздраженно закатывает глаза, когда волк не пытается отпихнуть его в сторону или же рассерженно зарычать прямо в лицо. Он ждал угрозы, а получает лишь деланое пресное равнодушие. — Я знаю, чего ты хочешь. Вернее, я знаю… — нащупывает нужные слова, словно собирает их, языком проведя по ровной кромке нижних зубов, — что хочет, чтобы ты сделал, Стайлз. А еще я знаю, что это возможно. Но вопрос в цене, волк. Заплатишь за него? Или будешь смотреть, как… — Стилински выглядывает поверх обтянутого черной кожанкой плеча и кивает в сторону поморщившегося в забытье Скотта. — Как этот человек… умирает? В самом деле, почему бы тебе не дать ему умереть, Дерек? — Да что ты такое вообще?! — с криком, вскакивая на ноги, вмешивается Айзек, и Стайлзу вдруг хочется закусить им перед основным блюдом. Хочется сожрать его подрагивающий голос вместе с всколыхнувшимися старыми обидами и яростью. Хочется так сильно, что он обходит Хейла, ловко поднырнув под его руку, и шагает к Лейхи. — Хочешь узнать, кудряшка? — Не шипит, но связки нечто угрожающее выдают. Нечто такое, чем никогда не пользовался сам Стилински. Предвкушает уже, но снова оказывается отброшенным в сторону двери. Движение резкое, вынуждает его описать полукруг, а когда, сжав губы, прокручивается на месте, между ним и Айзеком уже стоит Хейл. Скучный, скучный Хейл, который не желает сам поиграть со Стайлзом, так еще и мешает это делать другим. Стилински закатывает глаза и, привычно, совсем по-стайлзовски всплеснув руками, легко уступает. — Ладно-ладно, волчонок, не скаль зубки. Пойдем, еще есть время до того, как этот милый мальчик со скошенной челюстью начнет разлагаться. Пожалуй, я смогу показать то, что тебя интересует. *** Стайлз долго петляет по дворам, уверенно придерживается западного направления и то и дело исчезает, теряется в хитросплетениях грязных улиц. Опустевших, страшных и совершенно нереалистичных. Дерек, вынужденный уступать кому-то, предсказуемо злится, нередко огрызается на очередную усмешку взявшегося словно из ниоткуда, удивительно гибкого в этой своей ипостаси мальчишки, но послушно продолжает идти следом. Периодически останавливается, принюхивается и, уловив душок разлагающейся плоти, морщится. Его волчье нутро то и дело выхватывает весьма узнаваемые запахи, растащенные гуляющим по этим каменным коридорам ветром. Паленого, жареного, свежего, протухшего мяса. Оборотень не обманывается, прекрасно зная, какому биологическому виду оно принадлежит. Оборотень старается не беситься и держать себя в руках. Пусть это и удается ему только благодаря боли, вместе с выпуклыми ногтями пронзившей обе его ладони. Ладони, которые становятся отвратительно липкими, перепачканными, и Хейл оставляет за собой явный след. Но да какая разница? В этой мешанине запахов все равно не разобрать, где чья кровь, и Дерек не слишком-то обманывается насчет своей исключительности. Стайлз продолжает исчезать, и Дерек подумывает уже все-таки как следует ему вмазать, когда в очередной раз высунется из некогда жилого помещения или рукав его толстовки мелькнет в высаженном окне. Ему словно интересно все вокруг. Словно он ребенок, всю жизнь проторчавший в своей невзрачной комнате с серыми стенами. Словно он такой, как… Дерек. Выращенный в гигантской колбе с прозрачными стенами. Стилински появляется за его спиной на этот раз. Выступает из густой тени, и все инстинкты оборотня наперебой орут. С трудом сдерживается, чтобы не замахнуться. Потому что ВОТ ЭТО ВОТ он больше не воспринимает Стайлзом. Пусть замашки его, мельтешение и словечки с говором. — Мы почти сразу свыклись с тем, что ты угрюмый сверх меры. Нет, это даже заводит, но, Дерек, не мог бы ты быть хорошим песиком и чуть расслабить свой охренительный крепкий зад. Будешь хорошо себя вести — и МакКолл станет полноценным волком, с крутой регенерацией и проблемами контроля в полнолуние. Но крутая регенерация круче, правда? Хах, ты это слышал? Так дебильно звучит, что даже круто. Оу, опять это «круто». Оно у меня на лбу не отпечаталось, нет? Блядские-блядские технобоги. Пристукнутый произошедшим Стайлз, настоящий Стайлз, почти молчал все минувшие сутки, а сейчас этот безумный, вырвавшийся на свободу поток сознания едва не сбивает волка с лап. Путает его, почти вынуждая поверить в то, что трепаться с такой скоростью может лишь один человек. Что же — тут Дерека тянет кисло хмыкнуть, но он сдерживается, — двое. — Заткнись, — то ли приказывает, а может быть, и просит. Сам не желает разбираться наверняка. Буркнул под собственный нос и надеется, что, что бы это ни было, оно не решит, что Хейл хочет поддерживать диалог. — Это единственное, чему теперь учат волчат? Чему вообще учат в нынешней школе волчьих манер? Кстати, тебя содержали в одиночке все время или выводили порезвиться на травке с другими песиками? Дерек останавливается и медленно, чтобы сохранить ощущение, вытягивает когти из раны. Выгибает обе ладони. — Если я сломаю тебе шею, ты сдохнешь? — спрашивает с исследовательским интересом и отирает ладони об и без того выпачканные в пыли джинсы. Не-Стайлз улыбается Дереку настолько искренне, что тому становится не по себе даже больше, чем когда этот самый бледный вчерашний мальчишка с уже обозначившимися под глазами темными кругами по запястье вонзил ладонь в чужой живот. — Хочешь попробовать? — поигрывая бровями, предлагает и ловко цепляет волка за предплечье. Обвивает его двумя руками и пристраивает подбородок на плечо. Заглядывает в глаза и проникновенно добавляет, понижая голос: — Это же тело Стайлза. Я-то, может, и не умру, а вот он вряд ли сможет функционировать со сломанным хребтом. «Вряд ли» — ключевое, волк. С этими их технологиями ни в чем нельзя быть уверенным. Дерек пытается отпихнуть его от себя — дергает за кисть, пожалуй, недостаточно сильно, чтобы хрустнул палец, но достаточно, чтобы причинить боль. Не-Стайлз нехотя отступает и больше не шныряет по округе. Держится рядом, ступая чуть позади правого плеча Хейла. Хейла, который все еще не представляет, куда они идут и для чего. Который думает, что, возможно, этот Стайлз и вовсе решил кинуть приятелей другого себя и попросту тянет время. Не представляет ровно до того момента, как обшарпанные, казалось, бесконечные улицы обрываются и из-за очередного поворота выскакивает неновое громоздкое здание, уходящее высоко вверх в непривычно зеленый лесной массив. Дерек даже притормаживает, осмысливая подобное. Осмысливая, что деревья, почти такие же высокие, как давно вырубленные секвойи, могут не источать совершенно никакого запаха. Все, что чувствует волк, — это все еще копоть и паленое мясо. — Не понимаешь, да? — бурчит под вихрастый нос его вынужденный «хозяин» с явным недовольством, и оборотень бы, пожалуй, назвал это осуждением. — Я тоже. — Стискивает бледные, обескровленные губы и, подавив нечто внутри себя, снова широко ухмыляется. — Почти пришли, волк. Шевели задницей. Развязно похлопывает Хейла по плечу, вытягивает губы в трубочку, как для поцелуя, и бросается вперед. На этот раз в открытую, не петляя. По прямой, с твердого асфальта в траву. Траву, которая едва уловимо паленым пластиком пахнет. Дерек бросается следом, борется с собой, не желая припадать на все четыре конечности, и предсказуемо уже теряет мальчишку из виду. Натыкается на его скинутую толстовку, стаскивает ее с толстого сука и подушечками пальцев ощупывает коричневую, заскорузлую и жесткую древесину. Древесину ли? Вскидывает голову и, недобро прищурившись, вглядывается в абсолютно статичные ветви крон. Ни единого дуновения ветра. Ни единого живого листа. Все — сплошной высокотехнологичный пластик. Вся сущность Хейла, все то, что делает его оборотнем, противится этому. Заставляет волчком крутиться вокруг своей оси, вглядываться снова и снова. «Не может быть», — упорно твердит то звериное, что вложили в его голову, намудрив с генами. — «Не может быть». Поворот-поворот-поворот… Движение позади! Останавливается, по инерции сделав еще два шага, оборачивается и тут же летит в ближайший ствол. Не ожидал удара. Грудину сминает внутрь. Хрустнув, трескаются, распадаются на осколки и тут же начинают срастаться ребра. Дерек тяжело валится на четвереньки и, захлебнувшись воздухом и хлынувшей в глотку кровью в тот момент, когда смяло легкие, пытается прийти в себя. Поднимает голову, хмурит лоб, и все, что он видит, — это грязные носки некогда белых кед, а еще нечто, мелко подрагивающее над землей. Нечто, что Дерек мог бы назвать носками черных женских туфель. Похожие водились у одной из его первых хозяек. Хозяек из тех, о которых пытаешься, распрощавшись, больше не вспоминать. — Разочаровываешь меня, Хейл. Давай, включи уже свой волчий приемник. Дерек не собирается вступать в перебранку. Концентрируется на регенерации и, подобравшись, осторожно перетекает назад, ладонями упираясь в ковер из мягкого сухого мха. Такого же ненастоящего, как и все вокруг. Сначала приподнимается, балансируя на корточках, а после, отклонившись еще, распрямляется в полный рост. Не-Стайлз одобрительно хмыкает, и Хейл непонимающе хмурится, поглядывая на обладательницу тех самых черных туфель. Девушка едва ли многим старше Стилински. Напуганная, перепачканная в грязи и вцепившаяся обеими ладонями в запястье мальчишки, удерживающего ее над поверхностью. Одной лишь вытянутой рукой — как пакет, набитый легкой пластмассой. — Где ты ее взял? — Оборотень понимает, что все еще не ощущает чужого присутствия рядом. Не чувствует ни ее, ни самого не-Стайлза. Иллюзия? Игры разума? Ядовитые железы, выделяющие галлюциноген на ладонях не-Стилински? Что? Предсказуемо не отвечает, только поигрывает бровями, проверяя на прочность и без того натянутые, как страховочные тросы, нервы Хейла. Дурачится, вытянув губы, стремительно приближается и, прежде чем Дерек понимает, что он предпримет, толкает девушку вперед. Отшвыривает, да еще и проводит кончиками пальцев по материи футболки. Небрежно отирая. Оборотень перехватывает, не позволяет упасть и разбить лицо, но тут же жалеет об этом. Держит за узкое предплечье и не успевает уйти в сторону от взметнувшейся пятерни, ловит кисть слишком поздно. Брызнувшая из рассеченной скулы кровь стекает по его коже и впитывается в ворот. Девушка трепыхается, яростно рычит, и Дерек, вжимающий ее в себя, фиксирующий тонкие руки, понимает, что она тоже оборотень. Оборотень, обернувшийся в его сторону, запрокинувший голову и оскалившийся. Отсвечивающий голубыми безумными глазами. Хейл пытается успокоить ее, где-то на уровне инстинктов понимает, что нужно делать, понимает, что вроде как перед ним перепуганная омега, и, сморгнув, врубает свои красные «устрашающие лазеры», как называет их Стайлз. Тот, нормальный, Стайлз. Этот только скалится и хлопает в ладоши. — Прекрасно. Твои инстинкты сработали как надо. А эта царапина на твоем лице? Бесспорно, горячо, но я хочу, чтобы ты убил ее, а не позволил точить коготки о морду, которая все еще принадлежит мне, если помнишь. Девушка замирает. Больше не выбивается. Загнанно дышит. Вдруг подается назад и спиной, острыми лопатками, вжимается в грудь Дерека. Плотно, до боли в стиснутых ребрах. Кажется разумной, пусть и перепуганной. Кажется нормальной и совсем юной без пробивающейся клоками сквозь изящные девичьи скулы шерсти. Теперь Дерек не уверен, есть ли ей пресловутые восемнадцать. Продолжает удерживать, несмотря на то что подсознание на все лады вопит. Приказывает ему разжать пальцы. Дать ей броситься наутек и сдержать не-Стайлза, которому это наверняка не понравится. Даже волк, которого Дерек никогда не воспринимал отдельной личностью, вот-вот скатится, кажется, в заунывный скулеж. Кажется, даже он против того, что требует от него это существо, нацепившее, как пальто в непогоду, тело Стилински. Упрямо сцепляет зубы. Все еще держит. — Я не убиваю детей, — роняет достаточно тяжеловесно для того, чтобы незнакомка перестала вздрагивать и до крови прокусила губу. Возможно, чтобы удержать рвущиеся наружу крики, а возможно потому, что боится, что сердце, колотящееся где-то в районе пищевода, разорвется. — А кого убиваешь? — тут же заинтересовавшись, вцепляется в Дерека не-Стайлз и присаживается на корточки. Не испытывает ни малейшего дискомфорта от того, что теперь Хейл смотрит на него подчеркнуто сверху вниз. Почти давит. Дерек игнорирует вопрос. Отводит взгляд в сторону. Вспоминает то самое существо, сломавшее ему ногу на техническом этаже. Юного, не старше двадцати пяти, оборотня из службы безопасности и оплавленное, само себя пожирающее существо. Рану, от которой не осталось даже бледного следа, росчерка тонких шрамов на плече, тянет. — Давай, волк. — Не-Стайлз запрокидывает голову, и на его лбу проступают глубокие складки. — Что тебе какая-то девчонка? Нет, ты можешь отпустить ее, но! — Указательный палец назидательно поднимается вверх. — Тогда умрет МакКолл. Готов к этому? Незнакомка и лучший друг твоего дражайшего хозяина, так любезно уступившего мне микрофон. Кого выберешь? — И как чья-то смерть поможет Скотту? Пленница дергается, умудряется даже выдернуть правое запястье из ладони Дерека, но ранить не успевает. Тут же оказывается стиснута снова. Хейл не хочет убивать, но и отпустить не может тоже. Не может. — Слишком много вопросов. Слишком. Да и потом, какой лопух выдает информацию без авансов? Задери ее, вырви сердце, сломай шею — все на твой волчий вкус! А после — поговорим. Ну же! Оборотень колеблется. Старается лишний раз не вдыхать даже, пытается обойтись без воздуха. Ладони на запястьях девушки сжимаются сильнее нужного, и когти, сами собой сменившие человеческие ногти, ранят ее кожу. Не замечают этого оба. Дерек понимает, что даже не успел разглядеть ее лица. Только волосы. Спутанные, длинные, светлые… с комьями земли и багровыми, почти коричневыми, засохшими брызгами. Хейл заторможенно, словно со стороны, наблюдает за всем, и следующая реплика не-Стилински заставляет его прикрыть глаза. — Когда МакКолл сдохнет, кого обвинит во всем Стайлз? Он уже обвиняет. Думаешь, он нас не слышит? Он тоже здесь, — и согнутыми костяшками пальцев легонько постукивает по бледному виску. — Здесь, волк. Вопит, что готов сам прикончить эту сучку, если это даст хотя бы шанс на спасение его бро! — последнее выкрикивает, вскочив на ноги и так злобно ввинчиваясь в Хейла взглядом, что Дерек подается назад и, не дав себе ни мгновения, разжимает хватку. Высвобождает руки волчицы и свои и, прежде чем она успеет понять, что происходит, ломает ей шею. Одним слитным движением. С пронзительным в абсолютной тишине леса хрустом. И девушка, перед тем как рухнуть, смотрит на Хейла своими распахнутыми голубыми глазами невозможно долгий миг. Смотрит, а на дне ее зрачков плещется лишь обреченность, ни капли удивления. Дерек думает, что она очень красивая… Дерек думает, что здесь, в этом пластиковом аду, ее тело будет разлагаться бесконечно долго. И никто, никто ее не найдет. Потому что некому искать. Привкус, обволакивающий нёбо, становится совсем мерзостным. Отвращение, замешанное на раскаянии и ненависти. Отвращение, которое тут же перебивает вспышка чего-то непонятного, пронзившего разом все нервные окончания Хейла. Ощущает, как алым, почти неоновым вспыхивает радужка, словно прижаренная чем-то раскаленным, и он, отшатнувшись, потирает пальцами веки. Слышит размеренные аплодисменты. Уговаривает себя отложить это на потом. Уговаривает не наброситься на ЭТО и не вырвать ему печень. Сейчас это все, чего хочется Дереку. Ярость захватывает его, плещется, прокатываясь по пищеводу и выжигая все на своем пути. — О, уже чувствуешь? — Не-Стайлз, оказывается, совсем рядом стоит. Волчье чутье молчит. Оборотень снова его подпустил. Чужая ладонь касается его скулы, и Хейл борется с желанием стряхнуть ее и вцепиться зубами. Верхние зубы на нижние так давят, что вот-вот трещинами покроются. Дерек уже чувствует смутный меловой привкус. Дерек целую прорву всего чувствует, включая послевкусие, оставленное какой-то фруктовой, размазанной по губам помадой. Помадой, которой он никогда не пользовался. — Так и должно быть, волк. Чужие ощущения и, возможно, обрывки мыслей. Чужая сила, становящаяся твоей. Чувствуешь? Чувствует. Тянется к своему горлу, чтобы то самое, что «чувствует», оттуда когтями выскрести, и плевать, что для этого ему придется сполоснуть пальцы в собственной крови. Дерек хочет выключить это. Выскрести из ноздрей ненавязчивый аромат духов, а из висков прогнать размытые образы. Людей, мест… Хозяина? — Ее звали Эр… Не-Стайлз прикладывает указательный палец к губам волка и осуждающе цокает языком: — Никак. Ее звали никак. Это тело, которое всего-то лишь отдало тебе свою силу. Не воспринимай его как нечто большее. — И что это? — Дерек заставляет себя посмотреть на него. — Дружеский совет? — Возможно, — не отрицает не-Стилински и тянется ладонью повыше, чтобы взлохматить и без того пребывающие в беспорядке волосы оборотня. Дерек предсказуемо отшатывается назад, уходя от прикосновения. — Ну не будь таким плохим песиком. Папочка хотел похвалить тебя. — Пока папочка, — второе слово Хейл произносит скривившись, как если бы ему только что пришлось коснуться чего-то поистине омерзительного, — играет в свои игры, Скотт умрет. — Конечно нет! Если ты перестанешь перебивать меня, разумеется. Давай, — не-Стайлз принюхивается, привставая на носки, и выглядит это, даже по меркам не склонного к драматизму волка, жутко, — двигай за мной. Считай, что это тест, который ты должен пройти. Разворачивается на пятках, сминая мягкий мох, и направляется куда-то в чащу этого сюрреалистичного, ненормально жуткого леса. Беспечно помахивает руками и, кажется, вот-вот начнет насвистывать себе под нос. Хейл заставляет себя глубоко вздохнуть, прежде чем пуститься следом. Заставляет себя вспомнить, для чего он здесь и почему. Еще один вздох. Запах духов и крови щекочет ноздри. Прежде чем сделать шаг вперед, оборотень оборачивается. Светлые волосы, черные туфли на невысоком каблуке. Вызывающий вырез и размазанная губная помада. Ее звали Эрикой. *** — Откуда ты знаешь, что нужно делать? — не выдерживая молчания и окружающей, словно ладонями сжавшей его уши тишины вокруг, спрашивает оборотень, и тот, кто вполне комфортно чувствует себя, выгуливая чужую шкуру, косится вправо, на волка. Хейл нарочно держится чуть позади, тяжелым взглядом сверлит стриженый затылок и тонкую бледную шею. Хейл нутром чует: переломить ее будет еще проще, чем той несчастной девчонке, которую угораздило подвернуться под ладошки не-Стилински. — Я умею читать, знаешь ли, — охотно, с привычным оборотню сарказмом беспечно делится с ним почти тот самый, хорошо знакомый ему Стайлз. — Никогда бы не подумал, что существуют целые справочники по волковедению, — язвит Дерек и тут же с силой прикусывает язык. Одергивает, напоминая, что то, что ухмыляется ему потрескавшимися губами, вовсе не тот мальчишка, грозно зыркнув на которого можно услышать, как, взбесившись, подскакивает его пульс. Не тот мальчишка, с которым можно лениво обмениваться колкостями. Но Дереку этого слишком хочется. Хочется настолько, что, пожалуй, он готов дать слабину ненадолго. До следующей же вспышки внимательного холодного интереса в карих глазах. Холодного интереса, с которым, оборотень уверен, работники службы утилизации непригодного «материала» пускают по трубам умертвляющий газ, а после наблюдают, насколько быстро сдается то или иное существо. Насколько быстро его грудная клетка перестает вздыматься, а глаза теряют живой блеск. Этот Стайлз вскрыл бы его только для того, чтобы посмотреть, как бьется еще живое, агонизирующее сердце. Вскрыл бы только потому, что это могло бы быть интересно. — Разумеется, они существуют, — не-Стилински даже возводит очи к небу и всплескивает руками, впрочем, не замедляя шага для того, чтобы обернуться, — только не в ваших бесполезных виртуальных энциклопедиях, а на папирусе, идиот. Хейл пропускает оскорбление мимо ушей и цепляется за главное, за ничтожные крупицы информации, и пробует вытянуть еще. — Тебе должна быть не одна тысяча лет. Впрочем, пока этот Стилински разговорчив и охотно делится. — О, разумеется. Пресловутые пирамиды я помню… Фантазией? Проектом. Кучей песка и камней. Зрелище было так себе. Волк принюхивается, старается сделать это незаметно, впитывает его запах в ноздри и не может почувствовать даже что-нибудь, отдаленно напоминающее… Разрушающийся реликт? Стайлз пахнет как Стайлз, пусть и не фонит нервным возбуждением и едва ли не через поры сочащимся любопытством. Только пот, пыль и кровь, ничтожные капли ее, да и те из-за стертых мозолей. — Что ты за тварь? — Дерек останавливается и чуть пригибается, отводя локти назад, прикрывая грудину выставленными вперед полусогнутыми пальцами. Ожидает нападения и как минимум еще одного запоминающегося полета до ближайшего дерева, но не-Стилински только смеется над ним. Запрокидывает голову и кружится на месте, разводя руки в стороны. — А ты так и не понял? — отсмеявшись, не-Стайлз обращается к Хейлу и заглядывает тому в глаза. Пытливо и по-звериному цепко, словно пытается выловить нечто ценное на дне сузившихся зрачков. — Я и есть Стайлз. Та часть, которая дремала, скрывалась под поверхностью в темных глубинах его сознания. Я спал долгие-долгие годы. Разочаровавшийся и кочующий из тела в тело, ожидающий того, ради чего стоит проснуться. То, что эти низкие, мелочные, копошащиеся в своих высоченных муравейниках людишки почти вытравили с этой жалкой планетки. Ждал такого, как ты, волк. Злого, не цепного песика, сообразительность которого заканчивалась бы на «дай лапу» и «отставь зад». Настоящего. Желал того или нет, но именно ты заставил меня очнуться. Сунуться чуть ближе. Заинтересоваться. Дереку хочется убедить себя, что все это не шутка провидения, а идиотское совпадение. Совпадение причудливых созвездий на теперь и не таком уж далеком небе. Совпадение костей на чьей-то игральной доске, но только не его вина. Он физически не может быть во всем этом замешан. Он не собирался покидать свою камеру с красным, отсчитывающим минуты в обратном порядке таймером. Он не просил Стилински захотеть именно его. Дерек хочет верить в совпадение, но у него не выходит. Он не собирается выставлять это напоказ. Напротив, делает все для того, чтобы разбить глупую теорию не-Стилински. — Стайлз мог купить любого другого оборотня. Или это твоя слабость? Долбаные волки? Ладони — на плечах, ноги широко расставлены. Сведенные вместе густые брови и горчащий на языке сарказм. — Мог бы, но по стечению обстоятельств выбрал именно альфу. Ты знаешь, как становятся альфами, Дерек? Беспрекословным лидером нельзя родиться, можно только заслужить свою силу, выгрызть ее из гранита бытия зубами и не подавиться собственным благородством. А еще силу можно украсть у другого альфы или же… получить по наследству. От старших членов стаи, тех, кто, ну, знаешь, умирает. Какой из трех вариантов твой, Хейл? — Четвертый. Я таким родился. Точка. — Дерек ни на секунду не раздумывает над предложенным ему выбором. Потому что все три для него невозможны. Что до последнего… Это заставляет его поежиться под чересчур пристальным взглядом темных глаз. У него никогда не было стаи. Никогда не было и не будет. Только Стайлз, маленький, настырный даже больше обычного, с ним не согласен. — Не бывает альф из пробирки. Это не заложено в генетическом коде. Точка. Но знаешь? Сейчас это не важно. Чтобы спасти МакКолла, нужен просто альфа, а не истинный или там, скажем, с подсветкой еще и под хвостом. Твои глаза — красные. Этого хватит. Оборотень подумывает, не прервать ли этот поток излияний привычным уже подзатыльником, но занесенная рука так и замирает в воздухе. Кое-что меняется: щекой чувствует легчайшее дуновение теплого ветра, и слизистую носа медленно плавит от незнакомого, но, на сто процентов уверен, ядовитого аромата. Источник запаха вычисляет безошибочно, взглядом найдя ядовито-яркое, фиолетовое пятно на краю поляны, к которой они подошли. Целые заросли. — О, уже чувствуешь? — словно ощутив замешательство Дерека, довольно воркует не-Стайлз, а в глазах таится нечто такое, что волк уверен: то, что случится дальше, ему гарантированно не понравится. — Пришли. Но прежде чем мы начнем… заключим сделку? Не-Стайлз сейчас весь — одна сплошная ужимка. Отдающая рыжиной хитрость. Не-Стайлз сейчас вьется вокруг Хейла, то и дело едва уловимо касаясь. То кончиками пальцев по лопаткам проведет, то словно случайно локоть заденет. Дереку кажется, что он уже весь в нем, пропитался насквозь и, как ни пускай собственную кровь, уже не вытравишь. — Чего ты хочешь? — Ты можешь выдержать так много, волк… Накормишь меня, дашь достаточно — и считай, что МакКолл спасен, а Стайлз уже машет помпонами в Хейло-клубе. Дерек не знает, что такое «помпоны». Дереку откровенно срать на «Хейло-клуб». Дерек помнит, как Стайлз просил сделать все для спасения своего друга. Помнит: «Он мне как брат, волк». Он не стал бы заключать сделку, если бы на кону была его собственная жизнь. Не согласился бы стать кормушкой для этой ненасытной пиявки, но… С.Т.А.Й.Л.З. Потому, сцепив челюсти, кивает. — Говори, что нужно делать. Не-Стилински едва не подпрыгивает на месте и, поиграв бровями, потирает ладони друг о друга. Лучится самодовольством и покусывает губы от нетерпения. — Хороший мальчик, так и тянет почесать за ушком. — Попробуй, — небрежно кивнув, тут же склабится Хейл и лениво показывает зубы. — Стайлз вполне сможет прожить и без нескольких пальцев. — Ладно-ладно, большой волк. Оставь это. Что толку от твоих угроз, если мы оба знаем, что ты ничего не сделаешь, пока я, — мальчишка проводит ладонью по своей шее, — в этом теле. — Могу выйти из себя и сломать тебе шею, — доверительно сообщает ему оборотень. С раздражением понимает, что они только напрасно тратят время, пускаясь в бессмысленные перепалки, но ничего с собой поделать не может. Не может оставить за засранцем последнее слово. За засранцем, который кривит мордашку и, изобразив крайний скепсис, показывает Дереку кончик языка. — Шея-шея-шея-шея… У тебя какая-то фиксация на этом? Серьезно, придумай уже что-нибудь пооригинальнее, когда выдастся минутка. Скажем так, вытряхну хребет в трусы или берцовые кости местами переставлю? Можно еще подумать на тему носа или мошонки, но, боюсь, это слишком либерально для такого консерватора, как ты. Дерек заставляет себя медленно посчитать до трех. Посчитать и только потом выдохнуть. — Говори, что нужно делать, — отделяя слова внушительными паузами, повторяет еще раз и, прикрыв глаза, морщится: усилившийся ветер снова обдает его тем самым запахом. Запахом мелких фиолетовых соцветий, который, кажется, может разъесть роговицы его глаз. — Видишь ли, — не-Стайлз обходит поляну полукругом, останавливаясь около этих самых зарослей, — урожденные оборотни — настоящие, я имею в виду, а не как та девчонка, силу которой ты забрал, — могли обращать людей в себе подобных через укус. Не все, разумеется, а только вожаки стаи, альфы. И, строго говоря, все, что тебе нужно сделать, — это как следует цапнуть МакКолла. Покрепче ухватиться за бок — и вуа-ля! Переживет процесс обращения — и перед тобой свеженький волк. Но! Всегда есть «но», ты же в курсе, верно? Все дело в самом укусе. И нет, я сейчас не об особом подвиде бактерий, живущих в твоей пасти, а о… — Тут не-Стилински качает головой, подбирая нужное слово, и тянется пальцами к верхушке фиолетового соцветия. — А о мистическом компоненте процесса. Что-то вроде того. Ты должен полностью обратиться, чтобы это сработало, волк. Окей. Это не кажется ему чем-то сложным. Чем-то, ради чего стоило тащиться в это отвратительное место и убивать ту девицу. Дерек тут же меняется. Разминает шею, хрустит позвонками и под щелчок меняющих положение костей смаргивает свое человеческое зрение, переходя в совершенно иной спектр. Но не-Стайлз отчего-то не выглядит довольным. Напротив, делано закатывает глаза и кривит рот. — Ты глухой или тупой, Хейл? Я сказал о полной альфа-форме, а не об этом жалком релизе. Хочешь спасти щеночка Скотта — стань волком. Буквально. И это, совсем забыл предупредить… раздевайся. Дерек только красноречиво приподнимает брови, вернее, вроде как приподнимает, учитывая, что, когда у него пробиваются бакенбарды и волчий оскал, бровей у него попросту нет. — Давай-давай, — не-Стайлз подгоняет его, размахивая руками. — Я серьезно. Если не хочешь возвращаться назад, отсвечивая голым задом, снимай шмотки. И Дерек снимает, незаметно для себя самого даже вернув свое человеческое лицо. С каменной рожей почти срывает с себя ни в чем не повинную куртку, за ней следом же рывком стягивает изодранную футболку через голову, отбрасывает прямо на пластиковую траву. Берется за пряжку ремня и расстегивает штаны. Выбирается из обуви и снимает джинсы вместе с бельем. Переступает через комом сваленную одежду и, скривившись, разводит ладони в стороны. «Доволен? Все, как ты хотел?» — легко читается в его глазах, но не-Стилински и не думает вступать в новый спор. — А ты все-таки красивый. Ну, для оборотня, конечно. Шерсти могло быть и поменьше, а так… — внимательный взгляд тщательно изучает область паха Хейла, — очень даже ничего. Стайлз говорил тебе, что тащится от твоей мохнатости? — О моей мохнатости мы можем потрепаться позже. Что нужно делать? — А ты не знаешь? — с каким-то особым выражением лица тут же возвращает вопрос не-Стайлз и сжимает в кулаке одно из соцветий неизвестного Дереку растения. Единственного настоящего, живого, что растет в этом пластиковом аду. — Если ты уже забыл, то я был выращен в про… — Хейл осекается на середине, давится ехидством напополам с хлынувшей из прокушенного языка кровью и, взвыв, пытается срастить сломанный позвоночник. Не-Стайлз не стал его слушать. Не-Стайлз, оказавшийся рядом в одно движение ресниц, совсем как полчаса назад, отшвыривает его в сторону, точно так же спиной прикладывая о ствол дерева. Такой же ненастоящий, насколько крепкий. Только в этот раз передышку Дереку не дают. Блокировать удар выходит всего раз, и то скорее потому, что ему позволяют сделать это, а после все равно швыряют через голову. — Давай уже! Хватит валяться! Дерись со мной! Ты альфа или пудель? Хейлу никогда не попадалось существо с таким забавным названием. Хейл наверняка сейчас сам забавная игрушка для этого… существа. Оборотень ощущает леденящие пальцы, сомкнувшиеся на его лодыжке, а после — только одну боль. Собирает все окрестные насаждения хребтом и только два раза встречает удар грудиной. Чтобы отшибить большую часть органов — этого достаточно. Чтобы осколки ребер вонзились в легкие — тоже. Хрипит, а вздохнуть не выходит. Осознает, что не просто не может драться с этим… Чем бы там сейчас ни являлся Стайлз. Не может не только потому, что нанесет телу настоящего Стилински непоправимый ущерб, а еще и потому, что физически он, Дерек, чертов альфа, не может тягаться со щуплым пацаном. Оглушен, почти раздавлен навалившейся болью. Это не похоже на схватку с той мерзкой ящерицей, яд которой мог полностью парализовать его, и не похоже на тактику других оборотней. А вкрадчивые шаги совсем близко. Оборотень не успевает сделать ни-че-го. Не успевает даже осознать толком, как оказывается на дне невесть откуда появившейся, незамеченной ранее ямы. Ямы, дно которой устлано древесной трухой и так остро пахнет плесенью, тленом и сырой землей. Дерек читал что-то про принятые в далеком прошлом способы захоронения. Ощущение того, что он только что оказался в собственной могиле, не отпускает. Едва дышит, а не-Стайлз со вздохом усаживается на край ямы и даже качает спущенной вниз ногой. — Давай уже, разозлись на меня как следует. По-настоящему, а не это твое «Гр-р-р, я сломаю тебе шею», что на деле катит разве что на пару шлепков по заднице. Давай, соберись. Забудь о том, что там, за ребрами, сидит щупленький Стайлз. Дерек может издать только пресловутое, обсмеянное только что, сердитое рычание. На большее его дыхалки попросту не хватает. Тело, неоднократно переломанное за последние полчаса, не желает регенерировать с космической скоростью. Не-Стилински наверху это не нравится, и когда он, порицательно цокнув, грозит Хейлу пальцем, тот находит в себе силы провалиться в релиз. Скалится, демонстрируя дюймовые клыки, но это отчего-то не веселит, а скорее бесит мальчишку. — Знаешь, если ты окажешься полной бестолочью и разочаруешь меня, то, — драматическая пауза сопровождается не менее картинным жестом левой руки, — я убью тебя. А после вернусь назад, разумеется. Добью МакКолла и с особым удовольствием выпотрошу Айзека. Он вроде как забрал у нас Скотта и заслужил это. Не то чтобы мне так нужен был Скотт, но Стайлз… Та часть меня, что сейчас вроде как не имеет карточки выхода из тюрьмы, им дорожит. И поэтому я позволю наблюдать ему. Позволю из первого ряда полюбоваться, как я медленно, используя одни только ладошки младшего Стилински, разделываю его друзей. Как думаешь, ему понравится? Понравится очнуться и обнаружить, что его рот забит куском чьих-то кишок? Понравится отскабливать раздавленные глазные яблоки с подошв? Как думаешь, он убьет себя сразу или позволит мне выбраться еще на разок и сыграть уже с его отцом? Что ты думаешь, Дерек? Дерек не думает. В эту конкретную секунду он не думает вообще. Потому что не может. Потому что то, что отвечало за сознательную часть его «я», отступилось, позволяя зверю вырваться вперед, позволяя ему сгруппироваться и, зарычав низко и страшно, выбраться из чертовой ямы в один прыжок, повалить то, что находится в теле мальчишки, и нависнуть сверху. Вмазать по бледной щеке, насилу заставив себя втянуть когти, и вложить в удар не всю свою злость. Чтобы не уничтожить. Чтобы не раздробить череп. Не-Стайлз под ним выгибается и смеется. С силой прикусывает свою разбитую губу и, спихнув с себя оборотня ударом обеих ног, поднимается. Даже не думает отряхиваться. Сосредоточен и в то же время продолжает заигрывать со взбешенным волком. Строит ему глазки и шлет один за другим воздушные поцелуи. Дерек пробует схватить его, но загребает одну только пустоту. Не-Стайлз слишком проворен для лобовых атак, легко просчитывает шаги оборотня, всегда оказывается у того за спиной, но больше не использует его в качестве метательной тарелки. Ограничивается куда более унизительными тычками, нежели болезненными, и пару раз пинает по голени. Дерек на него рявкает и замахивается уже по-настоящему, в полную силу. Та самая лампочка, которая «Не искалечить настоящего Стайлза», только что перегорела. Слишком много боли и запаха крови. Слишком много ненависти к тому, что вот так играючи пялит на себя чужое тело и распоряжается им. Для Хейла, как и для Стайлза, всего слишком. Он лишь хотел покончить со всем этим, а теперь, когда представилась возможность, не может. Не может оставить придурка Стилински, который без него обязательно вляпается и сдохнет. Не может оставить вроде как единственного, кто у него впервые в жизни «есть». Пусть ненормально и вот так странно. Пусть одержим неведомой заразой, которая только что едва не вырвала Хейлу ребро и пропорола бедро. Зеленого на поляне все меньше и меньше. Багровые капли стекают по колким травинкам. Дерек никогда не проверял пределов своей регенерации, да и к чему ему было? От уколов не оставалось и следа спустя доли секунды, а электрический ток вырубал его настолько надежно, что проходили часы, пока он собирался в единый кусок, будучи почти разорванный на несколько волков поменьше. Бросок, подсечка… Ступни не касаются прохладного мха. Перекручивается в воздухе, пытается приземлиться на ноги, но времени не хватает. Тяжело заваливается на бок и тут же давится воем, не сдержав его в глотке. Потому что на этот раз это не ствол так удачно подвернувшегося дерева. Не яма. Не колючие щепки. Нечто иное. Нечто жгущее его кожу не хуже открытого пламени. Пламени, которого он также не видел. Пламени, которое вовсе не правильное оранжево-красное, каким должно быть. Хейл помнит картинку из детской книжки. Пламени, которое прозрачное и зловеще фиолетовое. Охватившее его от макушки до пальцев ног. Набившееся в распахнутую глотку и медленно убивающее его изнутри. Выжигающее глазные яблоки и слизистые. Больно так, как никогда в жизни. Надсадный вой обрывается и становится хрипом. Дереку кажется, что он слепнет, и последнее, что он видит перед тем, как зажмуриться, таким глупым способом пытаясь уменьшить боль, — это те самые, фиолетовые цветы. Не регенерирует вовсе. — Чувствуешь, да? — любезно интересуются откуда-то сверху. Оборотню кажется, что даже на барабанных перепонках у него вздуваются волдыри. — Это волчий аконит. Забавно, правда? Что такое маленькое растение может сделать с таким большим и сильным волком. И знаешь? Пожалуй, я оставлю тебя здесь. В наказание за то, что ты оказался слишком жалким альфой, комнатной собачкой, выведенной для того, чтобы трахать хозяйскую ногу. Вырву руки и переломаю ноги, чтобы ты не смог выбраться и медленно издыхал, отравленный этой заразой. Тебе кажется, что ты УЖЕ умираешь, но это не так. Только начало, волк. Регенерация все еще при тебе, но через пару часов… откроются все старые раны, ты начнешь истекать кровью, задыхаться, молить о том, чтобы это все наконец закончилось, и… не умрешь. Возможно, тебя хватит на несколько дней. Почти пятьдесят часов сплошной боли и отчаянья. Как тебе? Жалкий, никому не нужный альфа без стаи. Слабый и бесполезный. Такой же бесполезный, как и вся твоя жизнь. Дерек тяжело дышит и перекатывается на грудь. Рывком выпрямляет руки и заставляет себя приподняться. Каждый вздох — агония в легких, каждое движение — порция новой боли. Распахивает глаза. Только фиолетовое. Неоновое. Слишком ненастоящее. Под кожей — горячее варево, расплавленный металл, медленно уничтожающий одно нервное окончание за другим. — Твоя мать сдохла бы еще раз, если бы увидела, ради чего ее пустили на фарш. Ты не волк, Хейл, ты — псина. Не-Стайлз поднимается на ноги и отходит, а Дерека распирает от ярости. Распирает настолько сильно, что, кажется, на секунду задержи дыхание — и разнесет. Злобы становится больше. Ненависть все концентрированнее. Кажется, что даже кровь густеет в венах, становится темно-бордовой, почти черной. Как и его кожа. Вдох-выдох. Закрыть глаза. Вдох-выдох. Собрать все то, что делает его волком, и впиться в это всем сопротивляющимся сердцем. Вдох-выдох. Боли становится только больше. Начинает покрываться ожогами кожа. Вдох-выдох… Не сдохнет. Не так. Не здесь. Фантомное, едва уловимое прикосновение к волосам. Наверное, его мать действительно так делала. Мать, которой у него никогда не было. Мысли комом, все единым клубком запутано, нити связаны. Дерек тянет за одну из них. Изо всех сил, так, что что-то плотное трескается. Так, что на краткий миг, на секунду, он видит перед собой лицо молодой женщины. Пропадает так же быстро, как и появляется. Словно невидимый барьер. Словно блокировка в подсознании не пускает. Хейл злится, хотя и кажется, что больше некуда. Бьется в агонии, не разбирая, по-настоящему ли или только внутри своей головы. Рвется вперед, заваливается на грудь и отпихивает скрюченный, прямо в ощеренную звериную морду лезущий побег аконита. Отплевывает жгучие лепестки. Все оставшиеся силы в рывок вкладывает. Давится багрящейся на губах пенящейся кровью и чувствует, как горячая волна прокатывается по позвоночнику и забивается в грудину, спустившись по ребрам. «Не волк…» Невольно вспоминает огрызки фраз, брошенных мальчишкой. Сатанеет. Когти на пальцах вырастают так быстро, что регенерация не успевает залечить треснувшие ногтевые лунки. «Не волк…» Мир Дерека становится монохромным. «Не волк…» Сам не знает как, но у него ВЫХОДИТ. Щелкнуть переключателем в мозгу. Выходит выбраться из зарослей, по капле высасывающих из него жизнь, и, не дожидаясь, пока боль утихнет, броситься на не-Стайлза, неторопливо покидающего поляну. Броситься и в самом прыжке совершить нечто такое, на что он, казалось оборотню, физически не способен. Нечто такое, переламывающее его всего, перемалывающее каждую кость в теле. Уничтожающее и склеивающее заново. Не-Стилински в спину толкает и пригибает к земле уже… волк. Черный, огромный, с деформированной пастью и крепкими, вывернутыми наружу зубами. Давит лапой на ключицу и угрожающе негромко рычит, скаля морду. Не-Стайлз замирает, приоткрыв рот, и восторженно тянется вперед пятерней. Тянется и ни на секунду не сомневается в том, что эта зверюга его не поранит. Треплет густой мех на шее, проходится по лобастой голове и теплому носу. Смеется и обхватывает двумя руками за морду. Смеется все громче, как сумасшедший, этими булькающими звуками давится. — Хороший мальчик, — поощрительно тянет, и Хейл клацает зубами перед самым его носом. Предупреждает. Не-Стайлз на это только снова срывается в совершенно ненормальный, какой-то маниакальный хохот и, изогнувшись, обхватывает теплые бока волка еще и ногами. Вцепляется в него весь, по ладному теплому телу пальцами шарит и, проведя пятерней по загривку, вдруг давит на него, понукая Дерека опуститься сверху. И как только волк не особо охотно, помня о каждом брошенном ядовитом слове, подчиняется, впивается пальцами в его бока. Тупыми человеческими ногтями пропарывает кожу и добирается до самых ребер. Зверюга пытается выбиться и после первого же рывка замирает, вспоминая об уговоре. Кривит морду, жалеет, что не может спрятать ее в лапах, и пытается перетерпеть все это. Перетерпеть причиняющую тупую муку и тут же вытягивающее ее пальцы. Перетерпеть, как они ловко собирают не только свежую, но и ядовитым аконитом причиненную боль. Боль от ожогов, синяков и сломанных костей. Заставляя волка пережить ее по новой, только сейчас — всю разом. Дерека пригибает, укладывает на острого из-за выпирающих ключиц и ребер не-Стайлза. Оборотень пытается продышаться, выгнать из своего тела всю эту чертову пытку, и вместе с ней меняет личину. Плавно скользит назад, в свое человеческое тело, и уже полностью валится на не-Стилински, не в силах больше сдерживать хоть что-то. На не-Стилински, который довольно урчит, сполна насладившись чужими страданиями, и наконец перестает шарить под шкурой Хейла. Широко оглаживает мокрую спину, не цепляя медленно заживающие, выпуклые раны от своих же пальцев. Гладит, проходится по позвонкам и шее, зарывается в волосы и тащит на себя. Насильно поднимая голову, так, чтобы лицом к лицу. — Ты знаешь, чего я еще хочу? — шепчет ему на ухо обожратый, словно своих колес перебравший, не-Стайлз. — Знаешь, чего хотим мы? Мы со Стайлзом? Дерек знает. Нутром чует вибрацию в чужом теле. Нетерпеливый призыв. Дерек настолько вымотан болью и стремительной трансформацией, что не находит даже сил спорить. Мог бы огрызнуться, рявкнуть наглецу прямо в лицо, но в итоге этот Стайлз получит свое. Сделка есть сделка. Волк не находит в себе сил сопротивляться. Человеческая часть Хейла хочет покончить со всем этим как можно быстрее. Склоняется к лицу мальчишки, касается его лба мокрым своим, заглядывает в глаза и, не найдя там ни намека на привычного шебутного Стилински, не найдя ничего за темной пеленой похоти, смыкает веки, позволяя втянуть себя в кусачий поцелуй. Больно, солоно становится. Дерек терпит, не стремится ухватить в ответ, и Стайлз — то, что сейчас находится в его теле, — довольно урчит. Не похожий ни на один издаваемый человеком звук. Дерек пытается сделать все терпимым для настоящего Стилински и поэтому проходится губами по его шее. Осторожно, оставляя влажный след и почти не прихватывая кожу. — Тише, волк, — смеется не-Стайлз и, запустив ладонь в волосы Хейла, оттягивает назад. — Не вздумай цапнуть. Последствия НАМ обоим не понравятся, поверь мне, — договаривает уже шепотом, нетерпеливо ерзая под волком и расстегивая свои штаны. Приспускает их вместе с бельем, и оборотень понимает, что у него даже не стоит. Потому что то, что он чувствует сейчас, — это смертельная усталость и отчуждение. Он не хочет трахать ЭТО. Не хочет касаться лишний раз, и не-Стилински это чувствует. Напускает на мордочку обиженное выражение, дует губы, и на ресницах начинают дрожать невесть когда успевшие выступить слезы. Он даже не давит на Дерека. Он прокатывается по нему дорожным катком. Обхватывает Хейла за шею, тащит к себе, прикусывает белыми зубами за ухо и горячечно, злобно шепчет: — Ну что же ты, волк? Второй ладонью уже шарит по животу Дерека, проворными ледяными пальцами спускается ниже, дразняще проходится по лобку и, наконец, обхватывает его мягкий член. — Неужто упустишь такую возможность? Давай, накажи меня. Так, как тебе всегда этого хотелось. За все разом, Дерек. Начинает работать рукой — то едва ощутимо подушечками ведет, то, скручивая, до боли сжимает. Форменно издевается над оборотнем и все льнет, льнет, ни на секунду не затыкаясь, монотонно бормочет, и через какое-то время Дереку начинает казаться, что это и не не-Стайлз делает вовсе, а чей-то вкрадчивый голосок в самой голове. — Помнишь, как я купил тебя? Заказал так же просто, как и пиццу парой часов ранее. Помнишь, Дерек? Кровь горячей волной схлынула. Теперь, кажется, все, все сосредоточено на голосе и проклятых пальцах. Даже паузы меж словами делает в такт движениям. Играет с волком. Гипнотизирует. — Помнишь, что ты сделал? Я знаю, тебе понравилось делать со мной все это. Понравилось вгонять в мой рот и чувствовать себя главным. Не шавкой на поводке. Помнишь ошейник? А что, если я скажу, что он все еще с нами? Лежит в рюкзаке? Что ты почувствуешь? Плечи оборотня каменеют, тяжесть забивает мышцы, делая их грубыми и неэластичными. Ему даже чудится, будто это регенерирующий фактор отказался латать его организм. Он все еще молчит и кусает себя за нижнюю губу. Увлекается настолько сильно, что распарывает ее, но, опомнившись, зализывает ранку языком. Не-Стайлз тут же отлипает от его шеи, жадно шарит глазами по лицу, чует кровь. Его взгляд мечется и, наконец, замирает на губах волка. — Давай, Дерек. Сделай это с нами. Нам понравится. Всем нам. Тянется, ловит выступившую алую каплю, и… Хейл делает то, о чем его так старательно просят. Стаскивает с не-Стайлза штаны, только правую ногу освобождает, проходится ладонью по его мягкой заднице, задевает дырку и хочет погладить ее пальцами, но не-Стилински перехватывает его руку. Щерится, как больной, и, расплывшись в широченной ухмылке, просит сделать это так. Не церемониться, как с принцессой. Они со Стайлзом крепкие, они и не такое выдержат. Так погано Дерек себя не чувствовал даже тогда, когда вставил в рот абсолютно незнакомому мальчишке, удивленно моргающему огромными из-за устаревших линз очков на носу глазами. Так погано не чувствовал, когда понял, что рано или поздно его семьдесят два часа истекут. Не чувствовал, очнувшись в своей капсуле-одиночке после очередной корректировки памяти. Все его «я» против этого. Все, что делает его человеком больше, чем зверем, кричит, что так неправильно, что Стайлз, настоящий Стайлз, этого не заслуживает, но… все равно вставляет сучонышу с маниакальным блеском в глазах и распахнутым влажным ртом. Вставляет ему, втрахивается в его тело и не дает хоть какой-нибудь передышки. Вперед-назад, механически бедрами. Вперед и тут же с воем назад, когда цепкие, причинившие ему столько мучительных минут пальцы проходятся по его бокам и пытаются разодрать его на лоскуты снова. Сейчас он почти рад этой боли, потому что на грани обращения ни о чем, кроме нее, думать уже не может. О том, что его бока и бедра омывает его же теплой кровью, струйками устремляющейся вниз. О том, что настоящему Стайлзу тоже чертовски больно, и единственный из всех, кто полностью доволен, — это этот чертов поселенец, паразитирующий в мальчишке. Ему хорошо сейчас, без сомнения. Он жрет боль самого Дерека, хотя, казалось, сколько еще можно? Лопнет же. Жрет собственную агонию, подается навстречу движениям оборотня, чтобы тот оказался как можно глубже. Закидывает на него ноги, оплетает руками, впивается в шею чуть ниже кадыка. И звериная часть берет над Дереком верх. Он едва помнит себя. Едва помнит, что делает и чем это может закончиться. Даже когда запах крови становится более чем ощутим, то не тормозит. Напротив. Не слышит ничего, кроме своего хриплого дыхания и рыка, застрявшего в глотке. Чувствует, что уничижающей боли больше нет, и отпускает себя окончательно. Проталкивает в несопротивляющееся тело распухающий узел, заканчивает за пару рывков и опускается на не-Стайлза полностью, не пытаясь удержать даже часть веса. Дышит открытой пастью куда-то в изгиб соленой мокрой шеи и переживает отголоски недавнего оргазма. Не шевелится, позволяя им как следует затихнуть. Не шевелится, потому что уже начинает догадываться. Стайлз поднимает руку и страшно медленно, едва не промахнувшись, находит пальцами макушку Хейла. Зарывается в пряди и легонько тянет за них. Не больно. Дерек заставляет себя дышать. Он хотел бы отскочить в сторону, подняться, прервать этот контакт, но не может. Хотя бы потому, что попросту вывернет Стайлза наизнанку той штукой, что пока не собирается опадать. Стайлза, который все гладит его по голове, и Хейл рад бы, да не может не чувствовать запаха солоноватых дорожек, чертящих по меловым щекам. — Это ничего, волк, — шепчет скорее себе, чем Дереку, Стилински. Шепчет в никуда и ведет шеей, запрокидывая голову назад. Сам не знает, кого успокаивает. — Это ничего. Главное, что Скотт будет жить. *** Возвращаются глубоким вечером. Стайлз перебирает ногами как зомби, в руках держит одежду и обувь волка. Дерек предпочел скользнуть в новообретенную форму и проделать весь путь молча. Айзек подрывается с пола, когда они возвращаются. Пытается попятиться, когда первым в квартирку проскальзывает черный зверь, но только бьется о край дивана, на котором лежит Скотт. Стайлз надеется только, что не зря все. Что оборотень успеет. Даже не глядя кивает Лейхи, избегает встречаться с ним взглядами, пусть и понимает, что в таких потемках оно им и не грозит. Сваливает вещи Хейла на пол и, неопределенно махнув рукой, тащится в ванную, прихватив отброшенный, еще когда все это только началось, рюкзак. — Сделай все, что нужно, — бросает Дереку и скрывается за дверью. Он не хочет видеть еще больше крови. Не хочет чужой боли. Ничего не захочет в ближайшие лет восемьсот. Стайлз не уверен, что современные люди вообще столько живут. Стайлзу так восхитительно похуй на все, что происходит в этой вселенной, что он даже садится на пол, игнорируя дикую боль, лишающую любого нормального человека возможности двигаться. Кажется, что она везде. Кажется, слишком много той, что выжрал другой ОН. Но так, наверное, даже лучше. Лучше не чувствовать, ГДЕ именно болит. Подтягивает к себе рюкзак и, пошарив в нем, находит новую, еще непочатую упаковку своих колес. Куда делась старая — он попросту не знает. Не то запихнул в карман и где-то выронил, не то стоит на раковине в каких-то сорока сантиметрах от его головы. Слишком много и далеко, чтобы проверять. Открывает новую, срывает крышку и, не раздумывая, высыпает на ладонь столько, сколько поместится. Не считает. Заталкивает в рот и, даже несмотря на то что давится, упрямо глотает, пропихивая по пищеводу вниз. Зажимает рот ладонью для верности и игнорирует то жгучее чувство, перекрывшее глотку. Надеется только, что того, другого, раздавит этой проклятой пригоршней лекарств.