Последний тест

Со Скоттом все более чем в норме. Ни следа интоксикации или хотя бы ранок от укуса. «От обоих укусов», — мысленно поправляет себя Стайлз и кривится. Мысленно поправляет и старается не вспоминать о шокированном МакКолле, на которого Айзек вывалил все сразу после фразы «Ты только не психуй. Все путем». О да, разумеется, еще как. «Путем». Да. Очень точное слово. МакКолл мечется от «Ох, оно зажило, это круто!» до «Что я скажу матери?! А шерсть на лице? Для того есть какой-то специальный эпилятор? Все это пиздец как не круто, бро». Стайлз резонно возражает, что лучше быть мохнатым, чем мертвым, и Лейхи, который теперь не то что не заговаривает с ним — ближе чем на полтора метра не подходит, неожиданно кивает. И Скотт почти не психует. Уходит в себя и выныривает только для того, чтобы метнуться к Стилински, или даже Дереку, с очередным вопросом, начиная «А назад теперь никак, да?» и заканчивая бредом вроде «Но мне же необязательно питаться человечиной?» Стайлз закатывает глаза, невольно представляя, как вместе с утренним завтраком небрежно швыряет Хейлу чью-нибудь руку. Свежедоставленную. «Части Тела Инкорпорейтед — всегда только свежее мясо для вашей любимки!» Стилински вздрагивает, отмахивается от Скотта, мельком бросает взгляд на нахмурившегося, кажется, вовсе выпавшего из реального мира Хейла и сжимает пятерню в кулак. Он ощутимо мерзнет теперь, когда его толстовка осталась валяться где-то там, в зарослях. Где-то там, куда он точно не заставит себя вернуться. Но ему приходится, пусть в этот раз они и держатся самого края, пересекают иллюзорные, ненастоящие почти джунгли в самом узком месте и выныривают по ту сторону этой искусственной границы. Стайлзу вроде даже дышится чуть полегче. Несмотря на адское головокружение и тошноту. Несмотря на тягучую боль во всем теле, из-за которой он еле тащится, шаркая ногами. И чертовски мерзкий синтетический привкус лекарств так и стоит посреди глотки. Перебить нечем, но, как ни странно, голода он почти не чувствует. Только тяжесть. Только маниакальную потребность закинуться еще парой таблеток. Чтобы уж наверняка. Чтобы не пролез еще раз. Только чтобы не снова. Стайлз знает, что от него явственно фонит кровью. Знает, что Дерек каждую секунду это чувствует, и поэтому старается держаться против ветра. Надеется, что Скотт еще не до конца разобрался в своих новоприобретенных способностях и не поймет. Потому что он не хочет объяснять. Не хочет еще раз об условиях, на которых он выторговал назад своего лучшего друга. Друга, который становится непривычно сосредоточен и в какой-то момент даже смелеет настолько, что цепляет Хейла за рукав и, вынуждая остановиться, что-то негромко шепчет. Стилински вообще не уверен, что человек мог бы разобрать, но они же теперь оба оборотни. Им больше вслушиваться не нужно. А еще Стайлз старается не думать о том, что МакКолл — своего рода феномен и им придется как-то объяснять все это. Или не объяснять. Скрывать от каждой живой души. И последнее Стайлзу больше по нраву. Он слишком хорошо помнит ошейник, что заказал для Дерека. Помнит, насколько это может быть больно, и невольно выгибает спину, чтобы рюкзак, на дне которого и валяется это адское устройство, как можно меньше касался его лопаток. Иррационально плохо становится. Тошнота снова у самого горла, и, как ни силится, не может спихнуть ее обратно. По пищеводу вниз и вытолкать в пустой желудок. Ну и плевать, потерпит. Лес, если это можно так назвать, сильно редеет, впереди маячит темное полотнище открытого пространства и далекие, пока еще редкие огоньки. С каждым шагом становится все больше. Когда выбираются окончательно, Стайлз видит перед собой долбаный Вегас под плотным защитным куполом. Вдыхает и убеждает себя в том, что все станет лучше, как только он увидит отца. Всегда становится лучше. — Я дальше не иду. Лучше, но не в этот раз. — Что, прости? — Стилински, притворившись, что его внезапно обуял приступ глухоты, оборачивается к оборотню и натыкается на две упрямые точки, алым подсвечивающие плотную ночную тьму, сгущающуюся вокруг них. — Ты слышал, — устало выдыхает Дерек и дергает плечом. Стайлз, пожалуй, слишком хорошо понимает, насколько сложно волку дается этот диалог. — Мне там не место. Стайлз, пожалуй, понимает, но все-таки пробует. Пробует, задержав дыхание и медленно выдохнув, чтобы приступ паники прямо сейчас его не накрыл: — Послушай, Хейл, мой отец — шериф, и он наверняка что-нибудь… — Послушай, Стилински, я — оборотень, — последнее с нажимом, точно размазывает нечто загустевшее по бутерброду, — и все, что мне светит вон там, — кивает в сторону мерцающих огней, — это пуля в голову, а если не повезет, то газовая камера. И именно твой отец будет тем, кто станет настаивать на втором. — Ты не знаешь его, чтобы так говорить, — упрямится Стайлз, но, несмотря на то, что произносит, где-то глубоко внутри уже сдается. — Я знаю людей, — тяжело роняет оборотень, и воцаряется абсолютное молчание. — Ты все еще вроде как мой, — понурившись, Стилински пробует снова и, взглянув на Дерека исподлобья, замечает тень промелькнувшей улыбки. — Он прав, Стайлз, — встревает молчащий до этого Скотт и, шагнув вперед, сжимает плечо своего лучшего друга. — Я тоже не пойду. Не сейчас. А вот это уже чересчур. Чересчур много для одного подслеповатого мальчишки с внутренними демонами, которых затыкает только «Аддерал». Стайлз уже не уверен, что то, что он прилежно принимает, является «Аддералом» в самом деле. Пялится на Скотта и красноречиво разводит руками: продолжай, мол, давай еще и ты уеби меня. И МакКолл тупится и потирает челюсть. Так, как если бы действительно был в чем-то виноват. Но это же Стайлз. Стайлз заставил Дерека обратить Скотта. Теперь Стайлзу все и расхлебывать. — Я должен привыкнуть ко всему этому, бро. — Скотт говорит тихо, смотрит на носы своей обуви и растерянно проводит по волосам. — Мне нужен курс молодого оборотня или что-то вроде того. Я вернусь, как только научусь управлять всем этим. Позвонишь моей маме, ладно? Скажешь, что я в порядке? Стилински даже не представляет, как это сделать, но просто кивает и шагает в сторону Хейла, предоставляя возможность Скотту перекинуться парой предложений с Лейхи. Стоят прямо за его плечом, но и буквы не слышит. На Дерека смотрит и понимает, что сказать совершенно нечего. Да и что он может? Дружески толкнуть его кулаком в плечо и «Хей, жаль, что так мало потрахались»? «Спасибо, что не разорвал мне вчера задницу»? «Я буду скучать по тебе»? «Я…» Хейл опускает голову, смотрит вниз и чуть улыбается уголками губ. Стайлз пытается скопировать этот жест, но только неловко кривит лицо. Оборачивается и порывисто обнимает Скотта. Утыкается лицом в его плечо и трется о него носом. — Присмотри за ним, ладно? — шепчет и, дождавшись утвердительного кивка, добавляет: — И за собой тоже присмотри. Айзек обходится объятиями и даже меньшим количеством слов. Тоже негромко и тоже на ухо. Стайлз делает пару шагов вперед и все-таки оборачивается. Продолжает пятиться и машет оборотню рукой. — Береги себя, волк. Натыкается на ответный кивок и, развернувшись на пятках, не оборачивается до самого купола. Не оборачивается, пока спускается с пригорка. Не оборачивается, зная, что Айзек сразу за его плечом, справа. Не оборачивается, приложив ладонь к сенсорной, подсвеченной изнутри панели, которая за миллисекунды считывает отпечатки его пальцев. Только когда дверной механизм приходит в движение и створка, отъезжая, являет их взглядам длинный, непривычно светлый после нескольких дней впотьмах коридор, крутит шеей. Пропускает Лейхи вперед и, прищурившись, вглядывается в неясные очертания виднеющегося псевдолеса. Ему чудится, что он видит две алые, вспыхнувшие ровным свечением точки. Не думает о том, что, возможно, видит их в последний раз. Вообще ни о чем не думает. Сейчас лишнее. Хватит с него того, что случилось вчера. Еще и сегодня подобного ему не вытянуть. *** Буквально влетает в объятия отца, едва не сносит его с места и стискивает крепко-крепко. Жмурится и сдавленно выдыхает. Несмотря на современные технологии, шериф Стилински остается приверженцем старой доброй формы цвета хаки, а не обтягивающего костюма из хрен пойми чего, и Стайлзу особо приятно стискивать в кулаке ткань его рубашки. Все как раньше. Давным-давно. Нравится вдыхать полной грудью его запах: чуть горьковатый, но такой родной, что глаза щиплет. Слишком много для него всего этого. Слишком много навалилось. Стискивает веки еще крепче, не позволяя прорваться наружу непрошеным слезам, и задерживает дыхание, чтобы не позволить судорожному всхлипу сжать его глотку. Потому что вряд ли сможет остановиться, если начнет. Потому что сейчас не время для этого, и что-что, а пустить соплю он всегда успеет. Стайлз на это надеется, по крайней мере. Успокаивает себя и отпускает отца, напоследок хлопнув его по лопатке, выпутывается из объятий и делает шаг назад. — Я знал, что с тобой все будет в порядке, — тепло улыбаясь Стайлзу, говорит шериф, а у того кишки завязываются в тугой узелок. Потому что с ним, черт возьми, все не в порядке больше чем когда-либо. Но он скорее язык себе откусит, чем скажет это вслух. Не сейчас. Медленно кивает подбородком, почти касаясь груди, и, обернувшись к двери, неопределенно машет рукой в сторону вжавшегося в створку Лейхи. Помещение, которое теперь занимает шериф, скорее смахивает на какой-то пыльный чулан без окон, но Стилински-младший прекрасно понимает, что и комнаты здесь, скорее всего, не лучше. Окон почти нигде нет, а половина комплекса и вовсе уходит под землю. Стайлз даже думает, что это достаточно иронично — из-под самых облаков и почти что в ад. — Это Айзек, пап. Они со Скоттом вроде как тусили вместе. То, что говорит в прошедшем времени, все-таки режет. От отца эта маленькая оговорочка не ускользает тоже. Хмурит брови, глубокие вертикальные морщины прорезают его смуглый лоб. — А сейчас Скотт?.. — Шериф не договаривает, красноречиво заглядывая сыну в глаза, и Стайлз теряется с ответом. Распахивает свой обычно не в меру болтливый рот и никак не может подобрать нужное слово. Ни одно не вертится на языке. Именно тогда-то и оживает Айзек, задумчиво изучающий мерцающую светодиодами приборную панель у выхода в коридор. — Мы были вместе, но разошлись в какой-то момент. Скотт оказался впереди, и толпа занесла его в один из транспортов. Шериф мрачнеет, и Лейхи спешно добавляет, выставив вперед пустые ладони: — Не в тот, что упал. В следующий. Все произошло слишком внезапно, и мы со Стайлзом… — Тут он просто передергивает плечами, не найдя чего-то, что следовало бы добавить. Стилински-младший же спешно включается в диалог и энергично кивает, гадая, почему Айзек вообще ему помогает. Почему не выложил все как есть? — Мы просто растерялись, пап, — тараторит как заведенный и отступает к двери, чтобы видеть рукав пыльной, порядком перепачканной кофты. — Это первый подобный случай, ну и ты знаешь… Шок, растерянность и прочее дерьмо. Как если бы ты вдруг попал в идиотский экшн, а после обнаружил, что вроде как не можешь отключить очки виртуальной реальности. Пытаешься содрать — и никак, а вместе с этим забываешь о том, что камеру не переключить. И пока тупишь, пытаясь перескочить на вид от первого лица, транспорт уходит, а вместе с ним и Скотт. Но, я думаю, с ним все хорошо, потому что… — Осекается и, понимая, что вроде как недостаточно навешал отцу лапши, добавляет, особо ни на что не надеясь: — Потому что я так чувствую. Особенности бросвязи и все такое. Мы с ним уже такое проходили. Ну, в той виртуальной игрушке, когда его вроде как уперли орки, а мне пришлось высасывать манну из цветка подозрительной формы и… — Стайлз. — Отец кривится и отступает к столу. Стайлз тут же перестает изображать энтузиазм и убедительно отсвечивать зубами его затылку. — Хватит. Думаю, вы двое порядком устали, а все это, — шериф неопределенно разводит руками в стороны, пытаясь жестом обозначить масштабы «этого», — подождет до утра. Я распоряжусь, чтобы вам выделили комнату. — И тут же огибает свой рабочий стол, чтобы провести пальцем по панели коммуникатора и, дождавшись, пока тот оживет, коротко отдать распоряжения. Стайлз же досадливо думает о том, что одному побыть так и не удастся. Перетряхнуть мозги, обдумать, осознать и подобрать сорт убедительного бреда для отца. А еще желательно составить список потенциально неудобных вопросов и заготовить ответы и на них. Впрочем, Лейхи не из навязчивых. Да и много лучше делить отведенные им квадратные метры со странноватым, но все-таки хорошо знакомым долговязым парнем, нежели с кем-то чужим. С кем-то незнакомым, или агрессивным, или взбалмошным, или чокнутым, или… Стилински притормаживает и косится на Айзека снова. Поворачивает голову и приподнимает подбородок. — Не хочешь попросить другого соседа? — вполголоса, покосившись на свои руки, но тут же справившись с собой, вновь поднимая глаза. Стайлз, можно сказать, виноват перед Лейхи, пускай только косвенно, учитывая, кто именно развлекался в его теле. И если Айзек решит свалить, то он поймет. — Какие-то проблемы? — отец растерянно отрывается от развернувшейся мерцающей голограммы, в которой пытался высмотреть среди засилья красных точек пару синих. Свободные места? Айзек неуверенно улыбается ему и выглядит истинным ангелом. — Что вы, сэр, никаких проблем. Стилински ценит такое мастерское притворство — у Дерека бы, например, с его бандитской-то рожей, точно бы не получилось. У Дерека, который должен был быть его потенциальным соседом не только по жилой площади, но и по койке. У Дерека, взгляд которого хрена с два он смог бы выдержать, если бы Хейл захотел вдруг побуравить его своими глазами-лазерами в привычной манере. У Дерека, про которого отец даже не спросил. У Дерека, которого Стайлз, после всего, что вчера случилось, должен, по меньшей мере, бояться вроде как. Возможно, дополнительной опцией — ненавидеть. Но вместо всего этого есть только усталость и таблетозная — как ее мысленно обзывает про себя Стилински — отрешенность. Равнодушие. Похуизм. И он искренне надеется, что не поймает приступ паники, как только немного отпустит. Надеется, что не успеет осознать между приемом своих волшебных пилюль. Так и останется прибитым пыльным мешком примерно на следующие несколько… Совсем. Только бы не по новой все. Только бы дыра, которая образовалась в его груди одновременно с «Береги себя, волк», так и осталась затянутой, непрочной, словно упаковочная бумага, медикаментозной пленкой. Только бы никто не проткнул ее необычайно сильными, леденящими пальцами с той, обратной, стороны. Шериф кивает и, наконец отыскав свободную комнату — одну из самых отдаленных, словно нарочно отброшенных от общего блока, — связывается с кем-то патрулирующим коридоры, должно быть. Приказывает сопроводить мальчишек, а после, обращаясь уже к сыну, просит как следует выспаться и уже завтра набрасываться с вопросами. «И отвечать на них», — мысленно добавляет Стайлз, но не произносит ни звука вслух. Энергично кивает. «Конечно, пап». «Душ и пожрать — это все что мне нужно, пап». «Во мне живет кто-то еще, пап». *** Они встречаются снова через каких-то шесть-восемь часов, за которые Стайлз честно пытался запихнуть в себя что-то из еды и поспать. Не срослось. Но во всяком случае, дождавшись, когда Айзек вывалится из узкой ванной комнаты, в которой помимо душевой кабины стоит еще акриловая, растрескавшаяся от времени ванна, и упадет, почесывая ушибленный лоб, на одну из двух так себе кроватей, Стайлз мог плескаться, сколько его душе было угодно. Ну или не душе, хорошо. Датчику, отрубившему горячую воду спустя каких-то жалких пятнадцать минут. Впрочем, Стилински с недавнего времени мало волновали подобные вещи, и он торчал под обжигающе ледяными струями еще столько же. Все терся одноразовой самопенящейся мочалкой и так и не добился ощущения чистой кожи. Остервенело возюкал этим жестким комком по груди и не заметил, как натер кожу до проступающих, вполне заметных красно-фиолетовых пятнышек. И все не то. Все равно грязный. Покрытый невидимой жирной пленкой, которую отодрать выйдет разве что с кожей. Стайлзу этого бы не особо хотелось. Стайлз сейчас сходу и не сказал бы, чего именно ему бы хотелось. Наверное, чтобы отец прекратил смотреть на него вот так, как сейчас. Чтобы выглядел не как человек, не спавший, по крайней мере, последние дня четыре. Стайлз косится на стаканчик с кофе на столе шерифа, но ничего не говорит. В конце концов, он и сам выглядит не лучше, чем себя чувствует, а из зеркала на него и вовсе смотрит кто-то другой. Кто-то бледный, с синюшными мешками под глазами и тонкими растрескавшимися губами. Смертельно больной, словно старое животное, забившееся в угол своей клетки. Животное, что ждет усыпления и все пытается выкашлять что-то застрявшее в его глотке. Что-то трепыхающееся и явно еще живое. Что-то светящееся в темноте, с лапками и подрагивающими крылышками. Забавно, но Стайлз почему-то воображает себя облезлым, давно уже не рыжим, а скорее сизо-серым лисом. Пускай живых никогда не видел. Подсознание слишком любезно подпихивает ему картинки. И на одной из них — в соседней клетке заперт волк. Молодой, черный, истекающий кровью и фиолетовой отравой, которая сочится из ран на его подрагивающих боках. Стайлз старательно подсчитывает, сколько он уже не закидывался спасительными капсулами. Стайлз знает, что делал это совсем недавно, пару часов назад, но все равно перепроверяет, не доверяя коварному сознанию и тому, что может выдавать себя за его внутренний голос. Себе он тоже отказывается верить. Шериф просит мягко, как может, рассказать все, что произошло с их последнего разговора, но в голосе проскальзывает что-то еще, что-то опасливое. Рассказать не утаивая, и почти умоляет Стайлза избавить его от саркастичных вставок и отвлекающей словесной чепухи. «Все как было, сынок, и ничего кроме». Стилински-младший поглядывает на старшего достаточно хмуро, оценивающе, исподлобья, но покладисто кивает к великому облегчению своего отца. Расстегивает молнию на своем рюкзаке, ныряет пальцами на самое дно и, отыскав нужное, подушечками пальцев коснувшись мимолетно узкой полоски кожи с чуть выпуклым датчиком, выкладывает перчатку того самого капитана на отцовский стол. — Это было у одного из тех, кто пришел за Дереком. — Имя дается Стайлзу не так легко, как хотелось бы. Он все еще упрямо не думает о том, что волк, воспользовавшись неразберихой, просто свалит как можно дальше. Если ему позволят это сделать, конечно. Возможно, затеряется где-нибудь по другую сторону их медленно загибающегося голубого шарика, обросшего уходящими в небо шпилями высоток. Не такого, как два столетия назад. Или же погибнет, натолкнувшись на группу зачистки, ребятам из которой положить поверх прицела на усиленном огнемете, разумна конкретная особь или нет. Возможно, все пойдет по этому сценарию, и Хейл, не раздумывая, бросит Скотта, использовав почти брата Стилински как способ маленькой мести. Возможно, останется с МакКоллом, сколько тому будет нужно, чтобы научиться выпускать когти и сдерживать порывы метить все, что попадется. Стайлз криво хмыкает и носом трется о воротник своей измятой, но постиранной и высушенной за ночь рубашки. Им с Айзеком выдали по комплекту новых шмоток, но ни тот, ни другой даже не прикоснулись к запечатанному пакету. Слишком страшно было нацепить на себя песочного цвета униформу и, выбравшись на прогулку в общий коридор, обнаружить еще с полсотни таких же счастливчиков. Стайлз не хочет чувствовать себя частью колонии для особо опиздюрившихся преступников. Лейхи свои мысли не озвучивает, но по его взгляду несложно догадаться, что в них мелькает нечто подобное. Шериф берется за стакан, но не подносит его ко рту. Просто сжимает тонкие пластиковые бока пальцами, пока те не прогнутся внутрь, уступая натиску. Странно, что черная жижа все еще не заляпала отцовский стол. Хотя, может быть, ее там и осталось-то на донышке. Это кажется таким важным сейчас, что Стайлз даже привстает на носки, чтобы заглянуть. — А что с ним случилось потом? — осторожно спрашивает отец, рассматривая перчатку с расстояния. Даже не берет в руки, чтобы, щелкнув по панели, запустить встроенный мини-компьютер. — С Дереком? — поморщившись, осторожно уточняет Стилински-младший и весь сосредотачивается на том, чтобы не болтнуть лишнего и о том лишнем, что так удобно обосновался в его голове. — С тем, кто за ним пришел. — О… — Стайлз вроде как ожидал этого вопроса, но все равно вздрагивает. — Он вроде как шагнул за порог и больше не вышел. Никто из них. Но это вроде как хорошо. Шериф Стилински меняется в лице и даже переспрашивает, склонившись над столом так, чтобы быть ближе к сыну. Чтобы убедиться в том, что он все правильно расслышал. — «Хорошо»? — обманчиво спокойно звучит, а несчастный, ни в чем не повинный стаканчик с черной жижей наверняка не лучшего качества скрипит и грозится обзавестись длинной трещиной. Вот они и подошли к самому интересному. Стайлз даже не представляет себе, как бы он говорил об этом, будь Дерек в этой комнате. Но Дерека нет. Никого не застрелят из-за неосторожного слова. — Потому что они вроде как не были людьми, пап. Это были оборотни. Такие же, как… — Стайлз осекается под тяжелым взглядом отца и не решается произнести имя еще раз. — Только беты. — Что значит «беты»? — О… — Стайлз теряется, пытается сформулировать. — Вроде как тоже волки, но не такие сильные, как альфы. Ну, основной костяк стаи. Вернее, раньше был основным. Ну, когда они еще жили… стаями. — Путается, не знает, как точнее отобразить, и жалеет, что не припас графического планшета, на котором можно было бы изобразить всю эту фигню. К своему компьютеру отец его и на три шага не подпустит. — «Стаями», — повторяет шериф таким тоном, будто бы в серьез раздумывает, не вызвать ли повредившемуся разумом сыну медика, а лучше — санитарный наряд с этими их замечательными эластичными рубашками и целой кучей обездвиживающих приспособлений. Стилински-младший много про такое знает, как ответственный невротик с диагнозом — он интересовался, читал. — Да, стаями, — не особо уверенно подтверждает свои слова Стайлз и кусает губы. — Ну, давно. Пару веков назад, когда оборотни еще жили… на свободе. — Не уверен, что пару веков назад они вообще существовали. Ну, знаешь, генная инженерия была не на том уровне и все такое, — бормочет отец, потирая глаза. Заглядывает в измятый стакан снова и, махнув рукой, скидывает его в маленький мусороперерабатывающий приемник. Стайлз молчит, понимая, что ему попросту не верят. Отец отворачивается к кофейному аппарату, кое-как прилаженному к стене прямо за его стулом, и начинает говорить только после того, как это адское устройство выдаст ему новую порцию синтетической черной гадости. Только горячей. Его голос обманчиво мягок. Но кому, как не сыну шерифа, знать про все эти уловки? — Но ты уводишь меня от главного, сын. Не стоит. Ты же знаешь, что я все равно спрошу. Что, черт возьми, произошло в твоей квартире и где твой… питомец? Стайлзу кажется, что он почти что услышал едва не сорвавшееся «волк». Непроизнесенное вслух, эхом внутри его тела проносится. — Ушел. — Сразу после того, как убил всех этих людей? — словно между делом уточняет отец, и Стайлз стискивает в ладони свой оттянутый рукав. Он просто не может рассказать ему правду. Не может. Вместо этого упрямо твердит свое и пытается не прятать глаза: — Они не были людьми. Двое, по крайней мере. Близнецы. — Стайлз… — устало начинает отец, и Стилински-младший не дает ему закончить, срывается почти на крик и подается вперед, ладонями упершись в столешницу: — Их глаза светились! Они не могли быть людьми! У людей не отрастают когти и шерсть на роже. Люди не рычат, пап! — Стайлз… — отец пробует еще раз. — Да что «Стайлз»?! Это был кто угодно, но только не служба безопасности! — Потому что Дерек так сказал? — Да при чем тут вообще Дерек? Он ничего не говорил, это… — Осекается. Челюсти немеют, и Стайлз прихватывает зубами язык. Словно наказывая, стискивает его так, что боль из нарастающей и тупой становится острой и едва сносимой. Заслужил. — Не говорил? Просто убил всех троих? «Нет. Только одного. Его заставил… я». Тупится, разглядывая столешницу и рябящую из-за незначительных помех виртуальную панель. Стискивает челюсти еще сильнее. Негромкий хруст, с которым клыки прокалывают плотную оболочку языка, кажется ему выстрелом, а густое и алое, медленно омывающее его рот, — самым мерзким, что ему доводилось пробовать за всю свою жизнь. Он вроде как и не хочет врать сейчас. Он хочет только разобраться и чтобы ему… Помогли? Избавиться от этого. Избавиться от постоянного присутствия еще кого-то на подкорках. Он хочет, но словно что-то мешает ему. Словно это снова не совсем он. Не полностью. Незначительно, процентов на пятнадцать. Отец все еще ждет его ответа. Не торопит, но и без этого повисшее между ними молчание ощутимо давит. И тогда, ощущая, как внутри что-то в очередной раз переламывается, Стайлз давит: — Да. Он убил их, а после сбежал. — Как это произошло? — Я… не сказать, что был там. Спрятался в ванной, когда они пришли. Не хотел видеть, как моего… — Сглатывает слюну и едва подавляет поднявшуюся по пищеводу тошноту. Поправляется: — Как его забирают. Услышал шум. После — пальбу. Решился высунуться уже после того, как все стихло. Наспех собрался, взял перчатку одного из них и сбежал. Спускаясь, столкнулся со Скоттом и Айзеком. Они думали, что у меня будет безопасно пересидеть, ну и, в общем, мы тут. Больше нечего рассказывать. — С чего ты вообще взял, что эти ребята были оборотнями? Если все время просидел в ванной? Стайлз давится и заходится кашлем. Понимает, что запутался и только что крупно прокололся. Нестыковка! Вот же идиот! Нельзя было, нельзя! Разглядывает свои пальцы. Обломанные ногти и сбитые костяшки. Они почти не болят, но кожа красная, с фиолетовыми подтеками. Чуть содраны. О колючую щетину и крепкие мышцы Хейла. Вспоминает, с какой легкостью швырял тяжеленного оборотня по поляне и издевательски посмеивался. Не он. Тот, другой. Просто… его телом и его ртом. Его легкими. Пользовался. И далеко не стоит принимать за истину то, что не воспользуется вновь. — Ты привязался к нему, я понимаю. — Разумеется, шериф, как и любой родитель, предпочитает верить в то, что его ребенок выгораживает кого-то другого, а не привирает потому, что пытается скрыть что-то куда более страшное. — Но не стоит сейчас отрицать. Твой волк оказался монстром. И вместо того чтобы придумывать невесть что, просто признай это. «Мой волк оказался волком», — упрямо думает про себя Стайлз и только косится на отца, сжав челюсти. Отчасти еще и потому, что алого во рту стало слишком много, и стоит ему попытаться сказать что-то, как оно окрасит его губы. Волк оказался волком. Монстр все это время дремал в самом Стайлзе. — Просто посмотри компьютер на этой чертовой перчатке, — угрюмо цедит, и отец, решая не спорить, легко соглашается. Запускает устройство и, сощурившись, вглядывается на голубоватые, блеклые буквы. Его сын в это время смотрит в сторону. Жалеет, что так и не нашел минутку для того, чтобы самому покопаться в этой хреновине. — Это типовое оснащение абсолютно любого костюма ребят из службы безопасности. — Не может быть. Покопайся получше. Отдай техникам. Отдай назад мне, в конце концов! Я найду… — Тянется за перчаткой, но шериф перехватывает ее раньше. Стайлз медленно поднимает голову и заглядывает ему в глаза. — Ты сейчас серьезно? — проникновенно спрашивает, понизив тон голоса. Отец вздыхает, прикладывается к забытому, отставленному в сторону стакану с пародией на кофе. Морщится, как если бы забыл про подсластитель, и чуть заметно кривится, но тут же берет себя в руки. Даже давит слабую улыбку. — Ты принимаешь свои таблетки? Стайлзу кажется, что ему только что въебали под дых. Хорошо так, с замахом впечатали прямо в солнечное сплетение и почти заставили сложиться напополам. Отталкивается от стола и, прокрутившись на пятках, взглядом упирается в дверь. Судорожно пытается отдышаться и одновременно с тем отереть рот, чтобы, не приведи технологии, на губах не выступила кровь. Проводит ладонью по лицу, снизу вверх, начиная с подбородка, и ерошит и без того торчащие, перепутанные волосы. Ему как-то было не до расчески. — О, ну прекрасно! Ты вообще мне не веришь! — обвиняющее роняет и оборачивается наконец. Беспомощно разводит руками и даже не знает, что еще сказать. Добавить. На языке ничего, кроме беспомощных ругательств, не вертится. — Так принимаешь? — отец стоит на своем и ждет прямого ответа. Ага, как же. Рискнул бы он попробовать обойтись без них. Точнее, не так, точнее, он рискнул, это верно. Вспоминает обагренные по локоть руки, ощущение чего-то мягкого и теплого, намотанного на пальцы, и дергается. Обошелся. Сдувается и, ссутулившись, как-то становится меньше весь. Словно подросток выглядит, и плевать, что он и в самом деле недалеко от этого возраста ушел. — Принимаю. По три раза в день. Почти по горсти. Схема лечения: «Прощай, печень». — Ты многое пережил за последнее время, сын. Стайлз молчит. — И этот оборотень… Пауза ему не нравится. Словно какое-то протухшее, осевшее желе, если оно вообще может быть протухшим. — Не пошел тебе на пользу. И все, что случилось после… оно повлияло на тебя, сын. — К чему это ты клонишь? — нахмурившись, все-таки решает спросить. Чтобы отец перестал деликатничать и искать формулировки помягче. После всего, что случилось, уж предположение о том, что у него попросту съехала крыша, он как-нибудь переживет. Особенно учитывая, что как-то так он себя и чувствует, пусть и не планирует признавать. Не перед шерифом. Не вслух. — Я поговорил с твоим другом, Айзеком. Ну, вроде как он был первым, кто… — Разводит руками и отступает назад, опираясь поясницей о высокую столешницу, на которой и стоит кофейный аппарат. — Кто сегодня посетил этот кабинет. Один — ноль в пользу Лейхи. — Не продолжай. Я понял. И этот долговязый — не мой друг, я говорил, что он тусит вместе со Скоттом. — Это не важно. Важно то, что он рассказал. Вот тут Стайлз напрягается. Напрягается настолько, что чувствует каждую мышцу в своем гребаном теле. Включая те, что все еще болят после того, что сотворил с ним и Дереком тот, другой. Приподнимает брови, недвусмысленно намекая на то, что он бы не прочь послушать, что еще там наплел про него этот курчавый тип. — Что ты сильно не в себе, Стайлз. — Да с чего бы? Разве есть причина? Маленький рычащий апокалипсис не в счет! — Чрезвычайная ситуация, — тут же поправляет шериф и закатывает глаза, прекрасно понимая, что уж кого-кого, а Стайлза ему не провести. Еще ни разу не удавалось с десятилетнего возраста, но он все еще продолжает честно пытаться, а Стилински-младший только энергично кивает в ответ на каждый слог. — Именно так. Чрезвычайная ситуация. По шкале от одного до десяти — насколько чрезвычайная? Если один — это украденный светодиод, а десять — восставший Годзилла. Что ты так смотришь? Не знаешь, кто такой Годзилла? Ну, это такая огромная хрень, которая выросла в океане и… — О господи, ты можешь прекратить это? Я буквально физически чувствую, как ты зудишь где-то здесь! — отец подносит палец к виску и несколько раз легонько постукивает им. Стайлз вскидывает руки в да-пожалуйста-как-тебе-угодно жесте и принимается нервно раскачиваться на пятках. — И упоминание господа в качестве восклицания давно устарело, кстати. Ты мог бы говорить что-то вроде «О прогресс!», или «О силы моторные!», или… — Прошу тебя, хватит. Стайлз замолкает, осекшись на полуслове. Слишком много беспомощности отражается на лице отца. Слишком много морщинок. — Ладно. Думаю, кое в чем Айзек прав. Мне… паршиво в последнее время. Голова болит, то и дело колотит без повода, а недавно так накрыло панической атакой, что я едва убедил себя, что дышать вроде как нестрашно. И воздух не убьет меня, если заполнит легкие. Ну и все в том же духе. — Замолкает, понимая, что перегнул палку, и, дернув плечом, вымученно улыбается. — Но все прошло, стоило мне вкинуться волшебными пилюлями. Правда. Все вернулось в свою условную норму. — Не забывай принимать их, пожалуйста. Да-да, помни про таблетки, Стайлз. Хейл тоже ему напоминал. Как будто бы теперь он вообще когда-нибудь сможет забыть про них. Как будто бы в эту самую секунду не думает о том, что пора бы вкинуться новой дозой для верности. Только вот есть кое-что. Кое-что, что свербит внутри. Кое-что, что промелькнуло сегодня утром и никак не отпускает. Кое-что, что он должен выяснить. И ощущение то же самое, уже знакомое. Ощущение чего-то тяжелого, темного меж висками. Чужих мыслей. — От чего умерла мама? — выдыхает прежде, чем успевает как следует обдумать, и тут же душит порыв спешно прикрыть рот ладонью или даже затолкать весь кулак в рот. И плевать, что наверняка уголки разъедутся в стороны, а его ухмылка навсегда превратится в жабью. Он не должен был спрашивать об этом. Не так. Не сейчас. Как будто бы отцу мало того, что происходит сейчас. Как будто Стайлзу самому новых ран мало, и он отчаянно бросается бередить старые. — От болезни. — Короткая рубленая фраза, и снова Стилински-младшему приходится любоваться на затылок отца. Тот не может выдержать его взгляда. — А ей не прописывали «Аддерал»? Ну, знаешь, в начале. До того, как стало совсем плохо. Шериф понимает, к чему он клонит. Не может не понимать. И отвечает вовсе не на тот вопрос, что был задан. На другой, повисший в воздухе. — Ты не умрешь, Стайлз. Он бы хотел быть в этом уверен. Очень хотел. Кивает и вскидывает кулак вверх. — Круто. Ну, то есть, я счастлив это слышать. Покажи чертову перчатку техникам, пап. Пожалуйста. Поворачивается к двери и прикладывает ладонь к панели, чтобы та выпустила его в коридор. Отец не останавливает его, знает, что Стайлзу никуда не деться из-под этого купола, и поэтому не волнуется за него. Им обоим нужно немного времени. Теперь смогут поговорить и позже. Стилински-младший оставляет старшего в кабинете и, стараясь особо не торопиться, направляется в выделенную им с Айзеком комнату. Они вроде как даже поговорили вчера. Вроде как Лейхи не решил задушить его пледом или подкинуть что-нибудь подрубленное к сети в душевую кабину. Стайлз бы на его месте подкинул. Ну, явно думал бы об этом, если бы кто-то сделал с ним то же, что он сам вытворил с Лейхи. Грязными пальцами расковырял застарелую рану и, не нежничая, пошерудил в ней. Заставил кровить заново и даже не предложил пластырь. Сталкивается с группой парней постарше, обходит их, почти касаясь плечом стены, и не желает с кем-либо пересекаться взглядами. Говорить. Смотреть. Слышать. Добирается до нужной двери, почти на ощупь бредет, потому что освещение в этой части корпуса откровенно дерьмовое и он только с третьего раза заставляет сработать датчик. Айзек сидит на своей кровати, подогнув под себя левую ногу, и явно о чем-то думает, коснувшись указательным пальцем вздернутой брови. Его лицо кажется нечитаемым, но это только пока Стайлз не шагнет ближе к середине и, дождавшись, когда закроется дверь, деловито не спросит, сцепив нетерпеливые пальцы в замок на уровне груди: — Ну как? Получилось? Лейхи оживает и вдруг улыбается. Мягко, открыто и настолько по-доброму, что сыну шерифа становится жутко. Но отпускает, как только Айзек вновь становится самим собой и, ссутулившись, кивает. Стилински тут же расслабляется, кренится вперед и тут же подается назад, чтобы с размаху шлепнуться на свою кровать. Они вроде как поговорили вчера, это верно. Стайлз пытался объяснить, что за хрень происходит с его мозгами, и то, что он явно должен разобраться с этим. И что если Айзек в состоянии забить на то, что сделал, тот, другой, Стилински, то почему бы ему не побыть милой кудряшкой и не помочь? И Айзек помогает. Потому что он все-таки не урод, в конце концов. Потому что Скотт навряд ли бы стал водиться с уродом. Стайлз знал, что отец наверняка его вызовет, и почти всю ночь провел самым натуральным образом шаманя с чипом, изъятым из ошейника Дерека, ноутбуком и одной из одолженных якобы для связи раций. Стайлз знал, что отец и на пушечный выстрел не подпустит его к своему столу и уж точно не позволит копаться в старых подборках. Не позволит копаться нигде и вынюхивать ничего. Но Айзек — совсем другое дело. Айзек само очарование, если, конечно, захочет. Айзек разбит и потерян куда больше шебутного сына шерифа. За Айзеком не нужен глаз да глаз, да и с чего вдруг Лейхи шарить по чужому столу? Именно поэтому Стайлз сделал ставку именно на него. Именно поэтому не прогадал, и Айзек, воспользовавшись тем, что отец был вынужден оставить того в кабинете на долгие две минуты, смог прикрепить маленькую, размером с плоскую таблетку, занятную штуковину на компьютер шерифа, на матовый темный корпус, чтобы заметно не было. Штуковину, которая сама по себе почти бесполезна, но с ее помощью Стилински-младший может попробовать дистанционно пробраться в чужие данные и как следует похозяйничать там. Разобраться в кое-каких вещах. Нет, Стайлз не обманывался и прекрасно знал, что их спалят, и даже скорее рано, чем поздно, но надеялся на то, что не раньше, чем завтра утром. А уж ночи на то, чтобы хорошенько пошарить по отцовским файлам и базам, ему хватит. *** Стайлз успел поторчать в душе, а взглянув на выражение своей бледной рожи, решил, что печень все-таки стоит поберечь. Снижает дозу «Аддерала» до почти привычной, надеется, что трех капсул лекарства хватит, чтобы удержать ЭТО в спячке, и подумывает о том, что в мешках под глазами можно было бы хранить какую-нибудь мелочевку. Содержимое рюкзака выйдет распихать только так, например. Старается не думать, как там Хейл и свежеобращенный Скотт. До полнолуния еще вроде как далеко — он сверялся с календарем в сети. Замерзнуть им не грозит, а что до жратвы… Тут Стайлз невольно вздрагивает, представляя, как эти двое задирают и сжирают кого-нибудь не шибко расторопного. Интересно, кто-нибудь фетиширует на девушек-оленей? Овец? На кого там еще охотились волки? Зверья в искусственных лесах, разумеется, не сыщешь, а вот целую тонну вырвавшихся на свободу гибридов… Стилински качает головой, понимая, что ему, возможно, стоило записаться к какому-нибудь именитому психиатру еще пару лет назад. Отирает конденсат ладонью с зеркала и понимает, что последние дни слишком часто торчит перед ним. Перед разными. В своей квартире, в чужом заброшенном жилье, а теперь и на базе. И с каждым новым зеркалом его рожа выглядит все хуже. Как если бы он был вампиром или какой другой голодающей ночной нечистью. Как если бы он медленно умирал от неведомой болезни. Как если бы… Его пятерня отставляет явный отпечаток на тонком отражающем пластике, и это вдруг его бесит. Затирает полотенцем и выходит. Как и планировал, дождался поздних сумерек и, переглянувшись с Айзеком, открывает ноутбук. Незамысловатая программка запускает тот самый, так любезно прицепленный Айзеком, кустарно слепленный датчик, и Стайлз молится, чтобы отца в это время не оказалось в кабинете, в котором наверняка стоит парочка камер. Изображение с которых мониторит какой-нибудь особо бдительный козел в форме. Наверняка потягивая кофе и закинув ноги на приборную панель. Наверняка не слишком бдительно. Стайлз на самом деле надеется на то, что на базе дохренища камер и изображения со всех них передается на один большой монитор. Рябит сотней, а то и тысячей мелких квадратиков, и если не вглядываться, то включившийся по волшебству отцовский комп не заметят. Не сразу. В любом случае, у Стилински есть только сегодня. Второй раз на подобное он уже не решится. Больше попыток — больше возможностей быть пойманным. Пальцы порхают над гладкой сенсорной клавиатурой, и Айзек прислоняется к боку Стайлза, заваливаясь рядом на кровать. Стайлз никак это не комментирует, только ведет плечом, удобнее устраивая правую руку. — Ты знаешь, что ищешь? Стилински отрицательно качает головой. — Но возможно, я знаю, с чего начать. Айзек одобрительно хмыкает и замолкает на время загрузки. Стайлз продолжает колдовать с командной строкой и пытается как можно осторожнее обойти защитные протоколы. — Это займет много времени? — Хороший вопрос, кудряшка, — бормочет себе под нос Стайлз и пытается не тереть уставший от линзы глаз. Они вроде как для постоянного ношения и все дела, но Стилински иногда хочется выцарапать эту гадость вместе с глазом. Вот как сейчас. — Хороший вопрос… А еще ему начинает казаться, что зрение чуть плывет. Картинка расщепляется, словно слоится. Плохой знак. — А если нас поймают? — Обреют налысо и отправят в резервацию с ограниченным трафиком. Всего десять терабайт на месяц, ты представляешь? Хуже только газовая камера. И мне реально доставляет то, что ты говоришь «мы». Это вроде как греет. Ну, то, что ты понимаешь, что, если меня спалят, я сдам тебя как соучастника. — Ага, меня тоже греет, — неопределенно бурчит Айзек, и они оба замолкают, терпеливо ожидая, пока Стайлз, подумав и словно пальцами пробежавшись по невидимым клавишам, введет отцовский пароль в выскочившее окошко. — И… принято, — салютует себе воображаемым бокалом Стилински и, мельком глянув на Лейхи, погружается в файлы. — Не отвлекай меня, ладно? — Ладно… — эхом отзывается Лейхи и придвигается еще чуть ближе. Монитор без виртуализации не особо большой, и им попросту неудобно сидеть так. Но это ничего. Стайлзу и вовсе наплевать. Папки, папки, папки… Полчища виртуальных папок. Стайлз ищет одну. Вбивает в поиск свою фамилию и копается в личных досье всех Стилински, на данный момент проживающих в этом городе. Довольно быстро находит отца. Еще какую-то неизвестную Марту и Варцлава. Дергается от мысли о своем настоящем имени и тут же натыкается на него. Айзек недоверчиво хмыкает и, склонив голову набок, пытается прочитать его: — Это как произносится вообще? Мечи… — Заткнись, — сквозь зубы цедит Стайлз. — Стайлз, понятно? — И клацает по папке, открывая ее в отдельном окне. Сворачивает. Вернется к ней позже. Отлично, кое-что вроде нашел, а теперь… Строчка поисковика вылетает в центр, стоит ему только нажать на соответствующий значок. Стайлз мог бы сразу ввести имя, но тогда все произойдет слишком быстро, тогда ему придется столкнуться с этим нос к носу. С вроде как худшим периодом в своей жизни. Он вроде как не готов, ему нужны эти секунды для того, чтобы настроиться. Список его умерших однофамильцев куда более впечатляющ. Стайлз не знает даже, за сколько лет, но даже для того, чтобы прошерстить букву «К», ему приходится листать добрых полминуты. Клаудий в списке оказывается всего четыре. Стайлз решает начать с последней и натыкается на профайл цивильного вида старушки, ушедшей почти восемьдесят лет назад. Сводка общей информации, прижизненные и посмертные фото. Цокает языком и тут же закрывает. Не оно. Следующей оказывается девушка старше его самого на полгода. Стилински даже вглядывается в даты, но старательно не глядит на причину смерти. Закрыть. Следующая. Мама. Файл разворачивается слишком быстро. Изображения — что сразу бросается в глаза. На первом — молодая улыбчивая женщина с россыпью веснушек на щеке и подбородке. На второй — изувеченный болезнью, истощенный труп. Лишенный большей части волос, с синяками под глазами и меловой, синюшной кожей. С острыми локтями и неприкрытыми достаточно короткой больничной широченной рубашкой коленками. С узловатыми, кажущимися непропорционально большими пальцами и обломанными под корень ногтями. Стайлзу становится дурно и физически больно где-то над диафрагмой. На самом деле больно везде, но там — сильнее всего. Там давит и скручивает. Сплющивает. Самого Стайлза сдавливает, а глаза начинает печь, линзы мешаются как никогда. Прикусывает и без того порядком покоцанный язык и пытается одной болью заглушить другую. Раньше получалось вроде. Тянется пальцами к монитору и, не касаясь, пытается погладить изображение. Вроде как очертить контуры. Черты лица. Всматривается внимательнее, воскрешая в памяти подзатершийся, поблекший образ, и замечает на запястье матери темную нить с парой грубо скатанных, неаккуратных бусин. Разворачивает ладонь и словно что-то катает меж большим и указательным пальцами. Вспоминает ощущения. Закусывает язык сильнее, попадает зубами по уже наметившимся лункам и давит. Пролистывает страницу вниз, нарочно не заостряя внимание на стандартных данных, и разворачивает медкарту. Прокручивает почти до самого конца и останавливается на предпоследней записи. Поступление, после которого мама уже не вернулась домой, и симптоматику. Пять строчек. Каждую Стайлз готов вырезать у себя на запястье. Потому что почти все совпадает. Потому что его самого мучает бессонница. Потому что его зрение скачет как черт-те что. Потому что иногда для того, чтобы сконцентрироваться, ему приходится скататься в один упрямый комок и заставить себя. Потому что строчка с сухим «раздвоение личности» кажется ему самой страшной. Потому что она ЭТО тоже слышала — голоса в своей голове. Голос. Но тот ли самый? Судорогой прошивает. Сводит ноги, и Стайлз едва не скидывает бук. — Эй… — Айзек касается плеча Стилински, но тот, вздрогнув, отшатывается. — Ты как? Еще тут? Стайлз кивает. Он тут, это верно. Он вроде даже вполне себе «как». Как ебаный припадочный псих. Стайлза все еще мелко потрясывает. Догадка слишком страшная, но и до смешного очевидная. А что, если… Что, если ЭТО досталось ему от матери? Что, если именно оно и свело ее в могилу? Что, если?.. Слишком много их этих «если». Одно цепляет другое. Разворачивает фото снова. Все внимание на браслет. Нить была слишком толстая, бусины едва продевались. Стайлз помнит, как психовал. Помнит, как злился и даже выкинул одну. После нашел в углу комнаты. Помнит, как осторожно затягивал узелок на запястье матери. Нить оказалась слишком короткой — едва хватило, чтобы запястье обхватить. Через месяц это топорное, примитивное украшение свободно скользило до локтя и к костяшкам пальцев. Маленький Стайлз не понимал, почему так. Маленький Стайлз… Широко распахивает глаза вдруг и четко, как наяву, видит перед собой стену больничной палаты, ряд приборов, в которых маленький сын шерифа ничего не понимает, и эти самые, исхудавшие руки перед лицом. К одной из ладоней он жмется щекой. Холодная. Мама молчит, но слышно, как дышит. Кардиомонитор мерно отсчитывает ее пульс. Она зовет его, кажется. Стайлз поднимается и подходит ближе. Обнимает ее за шею. Жмется изо всех своих силенок и даже тогда, в детстве, понимает, что она слишком худенькая. Маленькая и хрупкая. Что-то шепчет ему, но не разобрать. Тянется ближе, привстает на носки, вдыхая, кажется, запах самой болезни и горчащих лекарств, и наконец может расслышать. Одно слово. Оно кажется ему странным и непонятным. Кажется чем-то абсурдным, пусть тогда он еще и не знал подобных слов. Пусть многих не знал, но это… «Ногицунэ», — в самое ухо выдыхает его мать и заваливается назад, лопатками упираясь в высокую подушку. — «Ногицунэ»? — задумчиво повторяет уже нынешний, вынырнувший из своих воспоминаний взрослый Стайлз и тут же, с запозданием осознавая, зажимает себе рот ладонью. Потому что ему отвечают тут же. Потому что внутри его тела снова жужжание тех самых мух. Потому что заснувшее было нечто глухо урчит и ворочается где-то в его животе. Потому что он сам только что позвал. Потому что… Тянется пальцами к крышке монитора. Хватается за нее, как если бы это был его единственный шанс спастись. Прислушивается к кажущейся абсолютной тишине внутри себя, сосущей и черной, и, сделав вздох, сворачивает к чертям все досье. Вместо этого пробует поискать что-то про текущее положение, но, пока кончики пальцев ловко клацают по клавиатуре, в его голове лишь одно вертится. Молоточком бьется где-то внутри лобной доли. «Ногицунэ». Просматривает сводки за последние десять минут, везде натыкается на безликое «Чрезвычайное положение», «Устранение опасности», «Эвакуация», «Ликвидация источника опасности». Он вдруг думает, что этим самым источником опасности может быть Дерек. Или Скотт. Скотт, который по милости Стайлза теперь тоже оборотень. Скотт, которому он не дал умереть, перепугавшись до усрачки. Скотт, который ничего не знает ни о своей новой природе, ни о том, что со всем этим делать. Стилински надеется, что Хейл достаточно умен, чтобы не высовываться. Надеется, что поисковые группы недостаточно вышколены и не смогут загнать их. Малодушно надеется, что если с этими двумя и случится что-то, то он никогда об этом не узнает. Будет верить в лучшее, если, конечно, тварь, засевшая в голове, не зажарит его мозги. Если доживет до конца всего этого «кусачего апокалипсиса». Но мама… Мама наверняка что-то знала. Возможно, куда больше, чем сейчас сам Стайлз. Сжимает виски пальцами, прикрывает веки, чтобы отвлечься, и косится в сторону Лейхи. Лейхи, который уронил голову на грудь и, кажется, вовсе спит. Стайлз даже не заметил, когда того вырубило. Но это к лучшему, наверное. Возможность переварить и покопаться в себе. Он поднимается на ноги и, поставив бук на кровать Лейхи, легонько толкает Айзека в плечо. Нажимает на него, укладывая, и, убедившись, что он не свалится, сам плюхается напротив. Поменялись вроде. Постукивает по крышке ноута, понимая, что пора бы уже отключиться, вырубить отцовский компьютер в кабинете, пусть ничего дельного он и не нарыл. Все-таки не тот уровень доступа, а копать глубже, шарить по особо секретным данным он не рискнет. Хотя бы потому, что головная боль возвращается, а концентрация внимания падает. Он наследит. Отца могут снять с должности, а Стайлза… Вот тут он запинается, потому что на возможные последствия для себя вроде как наплевать. Что с ним еще может случиться? Он уже проебал квартиру, работу, относительное спокойствие. Он почти проебал собственный разум и… Хейла. Дерека, который, несмотря на пакет документов, по сути и не был его. Теперь-то Стайлз понимает, что стоит закладывать в это понятие. Разделывается с запущенными протоколами, попутно подчищая историю просмотров и вырубая отцовский комп. После с минуту пялится на собственный рабочий стол, бездумно подсчитывает иконки и медленно опускает крышку. Комната окончательно погружается в темноту, но спустя некоторое время он может разглядеть неловко скрючившегося Айзека и белеющую в темноте подушку. Самому поспать бы, но на языке кое-что так и вертится. Кое-что, что он с опаской пытается распробовать, произнося одними губами, без звука. Ногицунэ. Так это зовут? Или это подвид опасных мозговых паразитов? Синдром или целая группа заболеваний? Ответом сухой, словно наждачную бумагу трут, шершавый смех. Где-то далеко, словно за поворотом, но замерший Стайлз знает, насколько оно близко. — Так это твое имя? — пробует в пустоту, едва разлепив губы, и чувствует себя скорее безумно уставшим, нежели клиническим идиотом. Его не заботит, что будет, если Лейхи проснется и услышит, как Стайлз треплется сам с собой. «Мог бы раньше догадаться спросить», — насмешливо шелестит где-то на закорках, и Стилински даже на секунду задумывается: а уж не ебнулся ли он окончательно? Но нет, голос хрипловато хихикает и, кажется, даже чуть обиженно обвиняет Стайлза в том, что тот не спрашивал. Не хотел познакомиться поближе и поиграть. Стайлз и сейчас не хочет, но собирается с духом и, покосившись на Айзека еще раз, все-таки решает утащиться в ванную. Не будить его и минимизировать шансы того, что проснувшийся Лейхи помешает ему. Усаживается прямо на кафель, старательно огибая датчик движения, чтобы тот не врубил свет, и, дождавшись, когда двери сомкнутся, оказывается в полной темноте. И все точно так же, как и в прошлый раз, в той заброшенной пыльной квартирке. Ему кажется, что в углу кто-то есть. Кто-то в черной блестящей куртке, похожей на ту, что носит Дерек, и бинтах. Стайлз опирается спиной о раковину и подтягивает колени к груди. Чтобы это ни было, сожрать его — оно не сожрет. Он, наверное, на это надеется. — Так это был ты? Ты сделал это с мамой? — Голос Стилински вибрирует от напряжения и ненависти. Тот же, что отвечает ему — Стайлз невольно дергается, когда слышит шуршание из того самого темного угла, — звучит холодно-равнодушно. Грубовато. Словно со связками этого существа — и существа ли? — что-то не так. — Была больна. Тяжелая болезнь. Затхлая, невкусная. Умерла бы. Со мной или без меня. Человеческие тела так слабы… Твое тоже, — последнюю фразу шипит, приблизившись к лицу Стилински, и тот чувствует едва уловимый запах медикаментов и гари. — Так слабы… Она угасала. Пришлось искать новый сосуд. В хосписах выбор не особо велик, знаешь? Это ужасное шипящее «ш-ш-ш», кажется, заполняет собой все маленькое помещение и отражается от стен, наталкиваясь на них. Устремляется назад к Стайлзу, опутывая его. — Поэтому именно я, да? Поэтому выбрал меня? Переполз сразу после смерти матери и решил подрыхнуть, выжидая подходящий момент? Ну как? Дождался? — Стилински потряхивает, и он упирается подбородком в колени, чтобы унять дрожь. Чтобы зубы не выстукивали черт-те что. Ему не страшно, вовсе нет, но трясет словно в эпилептическом припадке. То, что управляло им столько времени, то, что убивало его руками и причиняло боль Хейлу, — вот оно. Пусть иллюзорное и неосязаемое, существующее лишь в его голове, но вот оно. Напротив. — Дождался, — соглашается и шелестит чем-то. Разматывает бинты на ладонях. — Мы скучаем. Нам… голодно? Стайлз так плохо поступил с нами обоими, сожрав гору горьких пилюль за раз. Нам было больно. Мы ослабели… Оба. Стилински решил бы, что ЭТО ему жалуется своим страшным пропаленным голосом, но нечто в углу заходится хриплым лающим хохотом, и Стайлзу хочется убраться из этой чертовой ванной. Никогда больше не заходить в помещения без света. Никогда больше не спать. Запереться в комнате с белыми стенами. Там, где это до него не доберется. Только стоит ли обманываться? Что прятаться, если все это — безумие? Страшные путаные диалоги лишь в его голове? — Твой волк, — тем временем, продолжая, довольно шипит существо, и Стайлзу чудятся предвкушающие нотки в этом кошмаре отоларинголога, — такой злой. Обреченный. Загнанный. Вкусный… Вернем назад? — спрашивает, предлагает и словно просит. Все в одном. В единой интонации сплелось. И та боль, что словно проходила сквозь тело Стайлза, когда этот гад кормился болью волка, тоже. Он ее хорошо помнит. Он ее тоже чувствовал. Давился ей, но жрал. Стайлз злится, и существо сползает на пол. Усаживается напротив и, вытянув ноги, касается грубым ботинком бедра Стилински. Прикосновение чувствует. К прочим добавляется еще и запах сырой земли, чего-то резко пахнущего, должно быть, какого-то топлива и… Металла? Оружейной смазки? Он пытается разобрать так, словно это может быть сейчас важно. Словно от этого что-то зависит. Словно способно выкинуть Ногицунэ из его головы. «Ногицунэ…» — повторяет про себя, и темнота под бинтами склабится ему. Не должен разглядеть в потемках, но видит. Заостренные зубы и то, что у него нет губ. — Так голодно… Не стоит пилюли глотать… больше? Стайлз криво хмыкает и берет себя в руки. Вернее, ему кажется, что он может это сделать. Подается вперед, замирает в полуметре от кое-как перемотанной морды этого и дрожащими губами негромко обещает сожрать вообще все колеса разом, если оно не изволит сотрудничать. Все, что у него есть. И плевать, если печень откажет или сам сдохнет. Лучше уж сразу, чем так, то и дело осознавая, что алое, застрявшее под ногтями, — вовсе не загустевший сироп. — Еще как. Буду. Скучно, — поясняюще тянет оно и добавляет, неповоротливыми толстыми пальцами постукивая по колену Стилински: — Если накормишь. Если вернем себе волка. Стайлз кривится. Он не хочет обещать этому существу Дерека. Он вообще никому его обещать не хочет. Не хочет почти ничего. Разве что только… разобраться? — Ты говорил о его матери. О том, что она погибла зря. Ну, помнишь, как раз, когда Хейл корчился в аконитовых зарослях, а я ничего не мог сделать, чтобы помочь ему? Помнишь? Как улыбался моими губами, а мне хотелось откусить себе язык, только бы стереть это выражение со своей рожи? Ты помнишь? Хрипловато смеется. Довольно. Конечно, он помнит. Стайлз шумно дышит и, вроде как заставив себя успокоиться, продолжает: — Дерек, может, и пропустил мимо ушей, но не я. А это значит как минимум то, что он не выращен в пробирке. Что ты знаешь? Силуэт кивает и шуршит курткой. Запах гари становится все сильнее. У Стилински даже мелькает мысль, что это его темное альтер эго пытается избавиться от него столь незатейливым образом. Но все это только внутри его головы, верно? Стайлз хотел бы быть уверен. Но даже этого у него нет. — Оборотни. Не рождаются альфами. — Песенку про наследование силы я помню. Но как тогда Дерек?.. Убил кого-то? Ты же не хочешь сказать, что он убил свою мать? Существо булькающе хохочет, и незадачливому вроде как уже и не хозяину оборотня кажется, что именно с таким звуком кровь толчками выходит из обширных ран. Только кажется. — Не он. Не сам. Мы такие любопытные. — Проскальзывает какая-то невнятная эмоция в голосе, Стайлзу ее не разобрать. — Совсем как Клаудия. С ней мы тоже были. Пытливыми. Стайлз понимает, что это существо — морок, как угодно, — уводит его в сторону, но ничего поделать не может. Жадно слушает, хватая каждое слово. Он почти не помнит свою маму. То, какой она была до всего этого. До трубок в венах, запаха лекарств и безумия. — Иногда выбирались. Поиграть. Слишком скучно десятилетиями спать. Клаудия любила игрушки вроде твоего ноутбука, — поясняет, так и не убрав ладонь с колена Стилински, и прерывается вдруг, возвращаясь к Хейлу: — Дерек. Замечательный, злой Дерек… Не из пробирки, нет. Новый проект. Целый прайд. Но что-то пошло не так, и остался только он, только он, Дерек. Остальные сгинули в печи. В огне. Он не знает. — Ты можешь говорить нормально? Не загадками, не урывками, не булькая кровью… Или что у тебя там в глотке? Просто можешь… Жесткая из-за рассохшихся бинтов пятерня вцепляется в горло Стайлза. Сжимает и тащит вперед, заставляя мальчишку напротив сложиться почти напополам. — Легко, думаешь?! — шипит существо и почти касается тем местом, где у него должен быть нос, вздернутого носа Стайлза. — Ты отравил! Отпихивает и вроде как успокаивается. Сын шерифа потирает лицо, пытаясь стереть с него ощущение шершавости. Не выходит. — Но что-то еще ты знаешь? Что-то про то, что творится вокруг? — Старый. Долго спал. — На этот раз в булькающем скрежете явственно слышится сожаление. — Современные программы мне не взломать. Но Стайлз умный. Стайлз мог бы. — Ага, мог бы, — скептично приподнимает бровь упомянутый «умный» и проходится ладонью по скулам. Как если бы он очень устал и теперь тщетно пытается отлепить ощущение навалившейся тяжести от своего лица. — Здесь только местная, древняя, как дерьмо мопсов, сеть. Через нее в глобальную паутину мне не прорваться. Да и засекут раньше, чем я успею сказать делу Дерека «привет». — Но можешь из башни. Там есть ответы. «Бинты» оживляются, ерзают по полу и придвигаются ближе. Стайлзу кажется, что это существо и вовсе вот-вот заползет на его колени. Или, еще хуже, сразу в голову. — Башни? Какой башни? — Лаборатории. Так называете. Там все ответы. Печальная история Дерека. Причина «внештатной ситуации». — Последним, кажется, передразнивает отца Стилински. Ну да сейчас Стайлз готов спустить это. Потому что верно. Потому что он и сам должен был до этого додуматься. Все ниточки ведут в одну сторону, стягиваясь в плотный путаный клубок. Почему-то алый в его подсознании. Почему-то ему кажется, что разрезать нельзя — придется распутывать, вытягивая по одной. — Дерек не такой. Дерек свободный. Поэтому ему не принять… — Шелестит, поднимаясь на ноги, и делает шаг в сторону двери. Движется крайне странно. Словно весь переломанный. — Поэтому отказ за отказом. Дерек — оборотень, не овчарка. Стайлз даже не помнит, кто такие эти «овчарки». Стайлзу сейчас это настолько не важно, что он даже не цепляется. Не за это. — Мне до нее не добраться. До твоей башни, — прекрасно понимая, куда этот дух — или кто он там? — клонит, отвечает Стилински и нервно закатывает рукава. Сползли. Бесит. Думает о том, как достучаться до отца, который является единственным, кто может ему сейчас помочь. Им всем. — «Единственным»? — Насмешка такая же, как и вставшие колом многолетние иссушенные бинты. — Мы вместе могли бы… — Не могли бы, — отсекает Стайлз. Позволить этому захватить контроль снова? Ну уж нет. Спасибо. С него хватит чужой крови. — Нужно отыскать… оборотня? — предлагающе тянет темный дух, но конкретно не говорит. Стайлз понимает почему. Их же теперь двое, оборотней, которые вроде как должны ему помочь. Проблема только в том, что он под защитным энергокуполом, а Скотт с Дереком — не пойми где, и у рода Стилински испокон веков было как-то слишком хреново с внутренним радаром и системой обнаружения. Но вместе с этим он понимает, что, возможно, нащупал что-то, что-то такое, что может переломить ход событий. Но что толку полагаться на слова своего темного двойника? Психованное альтер эго, которое убивает людей, вряд ли может дать по-настоящему дельный совет. Совсем как с той девушкой, что это существо — Стайлз почему-то опасается произносить его имя, зная, что даже мысленный призыв будет услышан, — пихнуло Дереку. Заставило убить ее. Стайлзу она не показалась чокнутой или агрессивной сверх меры. Не настолько поехавшей, как остальные гибриды. — Она не была безумной, — задумчиво тянет в пустоту и понимает, что остался один. Только навязчивый запах гари и медикаментов все еще забивается в ноздри. Но голос, его собственный на этот раз, отличающийся, пожалуй, только вкрадчивостью интонаций, отвечает ему. Отвечает, как бы это дико ни звучало, внутри его головы. «Она не была. Никто из оборотней не был. Разгадай это». «Выпотроши». Советует, и меньше всего Стилински-младшему хочется этому совету следовать. Поднимается на ноги и касается края раковины. Пришло время немного притравить тварь внутри. Как и в прошлый раз, выпивает всего две пилюли. «Оборотни не были, Стайлз». «Подумай об этом». *** Он все-таки пытается поговорить с отцом еще раз. Выжидает долгие полторы недели и пробует еще. Натыкается только на бесконечно терпеливые, вымученные улыбки и «Ты преувеличиваешь, Стайлз». «Внештатная ситуация, а не конец света». «Все будет в порядке». «Массовые беспорядки пошли на спад». «Нет, техники ничего не нашли. Я уже говорил тебе — стандартная амуниция, никаких сверхсекретных данных». «Ты. Преувеличиваешь. Стайлз». А его обессиленное, не являющееся даже аргументом «Погибли люди, пап» отец пресекает еще на первом слоге. Должно быть, считает, что Стайлз испытывает чувство вины из-за того, что Дерек кого-то убил. На самом деле — нет, но он скорее откусит себе язык, чем признается отцу. В том, что почти не спит и в зеркало посмотреть не может. Видит не свое лицо. Уходит в очередной раз и, понимая, что помощи ему больше ждать неоткуда, скрепя сердце стучится в ту дверь, которую лучше бы не просто держать закрытой, а для верности замуровать и сверху еще щели меж блоками замазать. Чтобы наверняка. Стайлз стучится, и ему обещают помочь. Подсказывают способ. Достаточно опасный и древний, чтобы отказаться. Он бы вне сомнения так и поступил, если бы помимо всего вышеперечисленного не был единственным. Заходит в комнату и, притормозив на секунду, направляется в ванную. Свет горит, дверь распахнута, Лейхи уже там, совершает последние приготовления. — Ты уверен? — Айзек, склонившийся над высоким бортом старомодной акриловой ванны, поворачивается в его сторону. — Все это может чертовски дерьмово закончиться. Стайлз, следуя новой привычке, кусает себя за язык и решительно берется за ворот не застегнутой до конца рубашки. Стягивает ее через голову и выбирается из обуви. Лейхи принимает это за ответ и, буркнув «ладно» себе под нос, опрокидывает в воду еще один пакет со льдом. Последний. Стайлзу даже смотреть на все это холодно. Айзек выпрямляется в полный рост и растирает замерзшие красные пальцы. Стилински закусывает губу и мысленно прокручивает все то, что нашептал ему темный дух. Подходя ближе и становясь рядом с Лейхи, надеется, что это все не какая-то уловка, чтобы выкинуть его из собственного тела. Надеется, что у него сердце не остановится. И еще кое на что. — Знаешь, — Стайлз поворачивает голову и снизу вверх смотрит на Айзека, — вся эта хрень сработает, только если мы с тобой по-настоящему близки. Мы же близки? Кудряшка пожимает плечами и, нервно хмыкнув, хлопает Стайлза по плечу. — Ну, Скотт как-то рассказал мне, что ты разрыдался во время конференции по физике, потому что тебе не разрешили выступать сразу после Лидии Мартин. Это же сближает? Стилински тупится, но даже и не думает злиться на чересчур языкастого МакКолла. — Мне было десять, вообще-то. Больше они не говорят. Серьезными становятся оба. Стайлз подается вперед и, ухватившись за чужое предплечье, сжимает зубы, переступая через борт ванны. Холодом обжигает, все нервные окончания просто сковывает. Отключает. Негромко ругается и, не дав себе передумать, переносит вторую ногу тоже. Опускается вниз и надеется, что просто переживет это. Он не боится воспаления легких или простуды. Не боится простатита и обморожений. Он боится не выплыть вовсе. Остаться на акриловом дне. Выдыхает весь воздух из легких, старательно игнорируя стук зубов и ледяной ужас, поднимающийся по позвоночнику вверх, вскидывается и кивает замершему Айзеку, который тут же укладывает ладони на его плечи. — Я надеюсь, что ты знаешь, что делаешь. Потому что иначе твой отец меня посадит. А может быть, и пристрелит сразу. Я не настолько хорошо его знаю, чтобы говорить наверняка. — Айзек пытается шутить, но выходит как-то особенно мрачно. У готового выплюнуть свои набитые ледяным крошевом кишки Стайлза нет ни одной остроумной реплики в ответ. — Просто не думай обо мне слишком плохо, когда будешь делать это, ладно? — Все, о чем Стилински просит, пальцами пройдясь по чужим запястьям и жмурясь. Все, о чем думает, когда его с силой толкают вниз и, когда макушка под жгуче-ледяной водой скрывается, прижимают ко дну. Несмотря на твердые льдинки, попавшие под его лопатки, чувствует, как грудину огнем жжет. Легкие пылают. Сжимаются. Стайлз изо всех сил пытается… не бороться. Перетерпеть это и в каком-то смысле не пережить. Не захлебнуться навалившимся ужасом, изо всех сил убеждать себя, что это не конец. Не выходит. Бросить бы эту затею, но Айзек держит слишком крепко. Айзек, которому сам Стайлз запретил отступать. Держать, пока тело под водой не перестанет подавать признаков жизни. Тело, которое — он сам. Пытается считать, сбивается на счет два. Распахивает глаза и ничего уже не видит. Кажется, кровью захлебывается, но вода всего лишь. Последнее связное, перед тем как его мозг экстренно уходит в режим ожидания, — это легкое удивление. Удивление от того, что, кажется, тонет в алом, таком же как и настоящие глаза Дерека. Но давление на грудину исчезает вдруг, и он… Выныривает? Оказывается посреди широкого коридора, настолько белого, что глаза режет. Понимает, что в одном из бесчисленных помещений лабораторий. Понимает, что система вентиляции, должно быть, барахлит, и поэтому его ноздри улавливают запах… Копоти? Но совсем не такой застарелый, как от вышарканных размахрившихся бинтов Ногицунэ. Осторожно переступает босыми ногами, останавливается перед массивной дверью, буквально из-за поворота выскочившей, и, опасливо поглядывая на мерцающую красным диодную панель, заставляет себя войти. Колени тут же подламываются. Ряды хромированных столов. Непустых. Стайлз проходит между ними как раз тогда, когда металлическая створка у противоположной стены отъезжает, а ближняя каталка придвигается к ней. Стайлз видит выбившуюся из-под материи ладонь и с ужасом понимает, что та не принадлежит трупу. Живая. Тонкие девичьи пальцы. На поручне сжимаются. Каталка проезжает еще, приподнимается так, чтобы «тело» свободно соскользнуло в появившийся отсек. Стилински прикрывает ладонью глаза. Синеватые языки пламени резво схватывают простыню, и засов так же медленно, как и до этого, закрывается. Стайлз видит взметнувшиеся пальцы девушки. Стайлз шлепается на задницу и двумя ладонями зажимает рот. Давит так сильно, что пальцам, попавшим на зубы, больно. Давит так сильно, будто бы может удержать рвущийся в глотке крик. Опустевшая каталка отъезжает, и ее место занимает следующая, также цивильно прикрытая простыней. Стилински вскакивает на ноги, едва снова не падает, потому что ноги не держат, и бросается вперед. Отгибает простынь и замирает, глядя в лицо уже достаточно взрослой женщины. Темные волосы и глаза. Упрямая складка на лбу и поджатые губы. Стайлз узнает в ней черты Дерека. В нем ее черты. Значит, реальная… была. Ее глаза светлеют, вспыхивают красным, почти багровым, и хромированный стол снова движется. Она смотрит в потолок. Молчит. Стайлз понимает, что его самого там нет. Что не может быть. Годы прошли, но… Пытается ухватиться за ее предплечье и стащить на пол. Пальцы загребают пустоту. Лязг отлаженного механизма, и он не может не заглянуть в жерло этой адской печи. Абсолютно пустой и стерильно-чистой. Поблескивающей хромированным дном. По бокам — узкие прорези-отсеки. Понимает, что для пепла. Разворачивается и, грудью врезавшись в не успевшую отъехать в сторону дверь, протискивается в образовавшуюся щель. Вываливается в коридор и пытается уговорить себя просто… Просто дышать в этой ненастоящей, давно ушедшей в прошлое реальности. Уговаривает себя найти Дерека и узнать, что произошло с ним. Уговаривает, но его настолько скручивает, что даже подняться не может. Горбится, ладонями упираясь в идеальные напольные плиты. Здесь все идеальное. Ад мечты для любого перфекциониста. Шаги. Гулкие и размеренные. Неторопливые. Стилински кое-как поворачивает закостеневшую, проржавевшую каждым позвонком шею и взглядом наталкивается на черные мужские ботинки. Приближающиеся. Полы белого форменного халата. Стайлз осторожно перекатывается назад, сидит на собственных ногах и смотрит на того, кто все ближе. В руках планшет. Сосредоточенность во взгляде, пальцы постукивают по пластиковому корпусу девайса. Совсем близко уже. Пара метров. Глаза слезятся, но Стайлз упорный, он продерется не только сквозь слезы, но и через любую боль. Теперь в этом уверен. Все, что потребуется, вытерпит. Взглядом шарит по лацканам халата и натыкается на серебристый прямоугольный бейдж. С трудом вчитывается и от удивления валится назад, больно приложившись лопатками. Не может поверить. И босые ноги вдруг судорогой сводит. Дергается и резко садится, побелевшими пальцами вцепляясь в борта ванной. Жадно дышит, заставляя работать сжавшиеся легкие, но холода почти не чувствует. Стайлз едва ли понимает: колотит его вовсе не от ледяной воды.