7.
12 февраля 2016 г., 17:45
Ноябрь 1943.
Всюду раздавались выстрелы, крики, отдаваемые немецкими офицерами команды, детский плач. Горели хаты и сараи, трещали под напором пламени брёвна и доски перекрытий и стен. Пожухлая трава была алой от крови, тут и там виднелись тела убитых. Забежав за ближайший дом, Саша сползла на землю, пытаясь отдышаться. Где-то совсем рядом раздались голоса и длинная автоматная очередь. Зло чертыхнувшись, девушка запрокинула голову и крепко зажмурилась. Досчитав до пяти, открыла глаза и, оглядевшись по сторонам, снова подхватила винтовку и со всех ног бросилась к лесу.
За спиной всё ещё раздавались крики людей, но помочь им она уже не могла. Было стыдно, больно и страшно, но сделать Саша ничего не могла. За спиной оставалась сожжённая деревня, впереди был лес, гостеприимно распахнувший свои объятья и лёгший под ноги мхами, листвой и лишайниками. Перескакивая через стволы поваленных деревьев, и мелькая между деревьями, она неслась вперёд, почти не разбирая дороги.
***
Залетев в дом, девушка хлопнула дверью и, приблизившись к столу, положила перед собой винтовку и оперлась на него обеими руками, наклонив голову, тяжело и рвано дыша ртом, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Оглядев себя, она с остервенением скинула с себя шинель и, скомкав, отбросила в сторону. Растрепавшиеся от быстрого бега волосы прядями падали на лицо. Из груди вырвался рваный всхлип и она, снова оперевшись о стол, согнулась, крепко зажмуриваясь и уже не сдерживая рвущихся наружу рыданий. Тело било мелкой дрожью. Отворилась позади дверь, послышались шаги, и девушка, мгновенно выпрямившись, схватила винтовку со стола, резко развернулась и вскинула оружие, тут же взводя курок. Посреди комнаты стоял Эрвин, держа в руках стопку дров и глядя на неё внимательным взглядом. Светлые брови мужчины были едва заметно сдвинуты, и между ними пролегла нить морщинки. — Ненавижу, — прорычала Калинина. — Уроды, ненавижу. Всех до единого. И Гитлера вашего давно убить надо, так же, как вы, скоты, нас сотнями и тысячами убиваете. Смит попробовал сделать шаг в сторону, чтобы сложить дрова, но руки девушки уверенно дернулись следом, переводя дуло винтовки на него. — За что? — рыкнула девушка. — Чёрт возьми, чем вы лучше нас? Чем?! Какое вы, чёрт вас побери, имеете право распоряжаться нашими жизнями?! Отец на фронте погиб, мать под развалинами дома погибла во время бомбёжки! Всё из-за вас! Расстрелять бы вас, всех до последнего. Жаль только, что слишком лёгкая смерть для вас будет, — Александра шагнула вперёд, сокращая разделяющее их с мужчиной расстояние. — Всю деревню сожгли: детей, женщин, стариков - всех по одному убивали, и ни в ком жалость не шевельнулась или совесть! Никого не пощадили! Да как только рука поднялась?! Взгляд Смита стал жёстким. — И меня, дуру, с вами заодно расстрелять надо! — зло рычала она. — Чтобы неповадно было в вас людей видеть! Не осталось в вас ни хрена человеческого! — девушка уже почти сорвалась на крик. Дрова отлетели в сторону, глухо застучав об пол, и Смит резко перехватил дуло, рванув его на себя и прислоняя вплотную к груди. — Давай, — глухо рыкнул он, глядя ей в глаза. — Ну, что стоишь? Стреляй! — снова прорычал он. — Я же такой же, как они. Фашист, немец, гитлеровец, такая же тварь и мразь. А что? Отлично, девочка, стреляй. Пристрелишь немецкого офицера — уж за это точно орден дадут. И совесть мучить не будет, и наград прибавится. Эрвин неотрывно смотрел в её лицо, по-прежнему удерживая дуло, не давая возможности отвести его в сторону. Губы девчонки мелко задрожали. Вскоре дрожь охватила и руки, и пальцы разжались, отпуская оружие, а из её, внезапно снова ставших серо-голубыми, глаз хлынули слёзы. Окончательно выпустив винтовку из рук, Александра медленно стала оседать на пол, окончательно разрыдавшись и закрыв лицо ладонями. Забрав оружие, Смит отставил винтовку в сторону и, подхватив девушку за талию, крепко прижал её к себе, как можно сильнее стискивая мелко вздрагивающие плечи, не давая возможности вырваться из его объятий. Упираясь, Саша изо всех сил пыталась выкрутиться и отстраниться, и беспомощно била его кулаками в грудь, захлёбываясь слезами. Вздрагивая всем телом и рыдая, Калинина выла в голос, не в силах остановиться или же вырваться из крепких и тёплых объятий.***
Девчонка била его кулаками в грудь, а он пытался перехватить её руки и как можно сильнее прижать её к себе, чтобы удержать и не дать вырваться. Ей сейчас нужно было успокоиться. Просто успокоиться. Иначе натворит каких-нибудь глупостей, а потом будет жалеть. Крепко обнимая Александру, Эрвин чувствовал, как быстро бьётся в груди девушки сердце. Казалось, что он держит в руках птичку, у которой маленькое сердечко бьётся так же быстро. Прекратив безуспешные попытки вырваться, Калинина обмякла в объятьях немца, продолжая горько рыдать. Девушка ещё очень долго плакала, и Эрвину начинало казаться, что она уже никогда не сможет успокоиться. Он терпеливо обнимал её и понимал, что где-то в глубине души понемногу рождалось странное чувство, которого он не ощущал никогда прежде. Оно было тёплым, мягким и очень хрупким, как и та девушка, что сейчас горько рыдала в его объятьях. Наверное, это и есть... Нежность? Через какое-то время Смит вдруг понял, что девчонка затихла и, осторожно немного отстранив её от себя, Эрвин обнаружил, что она уснула. Обессилев от бессонной ночи, длительной перестрелки, быстрого бега через лес и нервного потрясения, вылившегося в истерику, Саша провалилась в глубокий сон. Подхватив Калинину на руки, Смит донёс и осторожно опустил её на скамью, на которой обычно засыпал сам, в то время как девушка устраивалась на печке. Оглядев избу, он заметил отброшенную девушкой в порыве злости шинель. Подняв вещь, Эрвин отряхнул её и осторожно укрыл начавшую совершенно по-детски посапывать во сне Александру. Затем собрал с пола дрова, затопил печку и переложил на стол отставленную к стенке винтовку. Присев на пол и, прислонившись спиной к печи, он долго смотрел на спящую девушку и думал. Сказанные ей в запале слова, конечно же, были правдивы, вот только почему-то слишком остро он воспринял тот факт, что она смогла направить на него оружие. Глупо. А чего он хотел? Что в её глазах он всегда будет только тем, кто спас ей жизнь? Она уже вернула этот долг, они в расчёте. Каждый из них оказался по разные стороны баррикад, каждый должен ненавидеть друг друга. И она права, он тоже часть той армии, что вторглась в её страну, что погубила её родителей. Он тоже часть всего этого, значит, это и на его совести. Его жизни больше ничего не угрожает, оставаться с ней и дальше ему было незачем, значит, с рассветом он уйдёт. Попробует добраться до своих, а дальше... Дальше можно не загадывать. Может быть, продолжит войну, может быть вернётся на родину.***
Он так и просидел на полу до самого утра, пока небо за закопчёнными окнами старой избы не начало медленно светлеть. Поднявшись на ноги и размяв затёкшее за ночь тело, Смит поправил на себе форму, застегнул на все пуговицы форменную полевую куртку и запахнул на себе шинель. Подняв воротник, он хотел уже уходить, но, уже развернувшись к двери, оглянулся, глянув на всё ещё спящую девушку. Саша спала, подложив тонкую ладонь под щёку и уткнувшись носом в воротник накинутой на неё шинели, спокойно посапывая. Смотря на неё, Эрвин вдруг понял, что не хочет уходить. Он бы мог остаться, в конце концов, здесь их вряд ли кто-то найдёт, и эта девушка... Рядом с ней он за какие-то несколько недель успел забыть всё то, что мучило его на родине и на фронте. Рядом с ней он вспомнил, что такое спокойная жизнь. Он вспомнил, что такое сама жизнь и, кажется, даже начал понемногу находить смысл этой самой жизни. Вот только в чём?.. Или всё-таки "в ком"? В ней? Нет, это, по меньшей мере, смешно. Они не нужны друг другу. Он — немец и фашист, она — русская, пострадавшая от рук таких же, как он, фашистов и немцев, потерявшая всю семью. Он ей не нужен. Развернувшись, Эрвин вышел на улицу в холодный осенний туман, что ещё стелился за полупрогнившим забором, заволакивая молочной дымкой близкий осенний лес.
