Долго и счастливо

Этан В каморке непроглядный мрак, я различаю только смутные контуры и влажный блеск устремленных на меня глаз. Неровное дыхание Габриэля щекочет ладонь. Сердце загнанно стучит, и я знаю, что это не от бега по темному коридору. Я и сам ощущаю странное, почти бесконтрольное желание. Эмоций так много, что это почти пугает... И одновременно — влечет. Мне так хочется понять, что вызывает во мне этот вихрь. Я делаю шаг вперед, вынуждая Габриэля отступить, пока он не упирается лопатками в стену. Мне нравится его покорность. Скрытое в нем напряжение, которое я ощущаю кожей. Не отнимая руки от его лица, я склоняюсь к шее и вдыхаю теплый, сладковатый запах. Он совсем замирает, и я прикасаюсь к его коже губами. Он рвано выдыхает, горячий воздух обжигает ладонь. Я медленно провожу языком по его шее, и Габриэль издает едва слышный протяжный стон, настолько чувственный, будто я уже полностью в нем. Этот звук рождает во мне странное трепетное тепло. Оно причудливо смешивается с лихорадочной жаждой обладания, и я прислушиваюсь к этому сочетанию. Почему ты так на меня влияешь, Габриэль? Мне нравится податливость Габриэля в моих руках и страсть, которую он сдерживает до поры. Но разве этого достаточно? Я порывисто прижимаюсь к нему всем телом, впиваясь зубами в шею. Он вскрикивает, но моя ладонь приглушает звук. Во рту появляется солоновато-медный привкус, и я нежно прохожусь по укусу языком. Где-то здесь, под моими губами, яростными молоточками стучит пульс, и я не могу отделаться от мысли, что я бы ощутил, если бы мог прокусить его шею до артерии, добраться до горячей крови... Габриэль запрокидывает голову назад и снова стонет, когда я касаюсь языком больного места. — Этан... — глухо шепчет он вдруг, щекоча сухими губами мою ладонь. — Этан, что ты делаешь со мной?.. "Пытаюсь понять, как далеко я могу зайти. Как больно тебе сделать, и что при этом почувствую". — То, что тебе нравится, — шепчу я вместо этого. За дверью раздаются шаги, Габриэль вздрагивает, но они проносятся мимо. Кого интересует темная кладовка? — Габриэль? — так это Глорию принесло. Она еще раз громко окликает Габриэля по имени. Я снова прижимаюсь губами к укусу, и запускаю свободную руку под тунику, проводя ладонью по внутренней стороне бедра. Он замирает, забывая, кажется, даже дышать. Но я не собираюсь останавливаться. У него такая нежная кожа, словно у девушки. Настолько ли она нежна немного выше? — Габриэль! Чёрт бы тебя побрал! — шаги стремительно удаляются и вскоре стихают. "Не угадала... Побрал, да не черт", — я ухмыляюсь сам этой мысли, пока Габриэль делает движение бедрами навстречу моей руке и тут же сладко стонет. Я пропускаю вдох, вслушиваясь в этот стон, и тут же впиваюсь в его губы. Габриэль сама покорность, только пальцы с силой стискивают мои плечи. Я проникаю языком в его рот, касаясь кромки зубов и проводя кончиком языка по нёбу. Габриэль медленно ползет по стене вниз, зажмурив глаза. Кажется, у него нет сил даже на стоны. Я разрываю поцелуй, позволяя ему глотнуть воздуха. — Этан... — выдыхает он так томно, что по спине бегут мурашки. — Я больше не могу так... Я хочу тебя, Этан… Он судорожно хватает губами воздух, и я сам начинаю задыхаться. Мне хочется взять его прямо здесь и сейчас, пусть грубо и больно. Чтобы он давился стонами, боясь быть услышанным. Чтобы он умолял меня не останавливаться. Чтобы он выполз из этой каморки на подгибающихся ногах, растрепанный, зацелованный, с засосами на шее, и каждому встречному было ясно, что он делал и кому он принадлежит. На то, чтобы справиться с собой, уходит почти полминуты. Я кончиками пальцев продолжаю поглаживать его сквозь белье, и Габриэль почти скулит, кусая губы. — Хочешь, чтобы я взял тебя здесь? Нас могут услышать, — шепчу я ему прямо в ухо, но не уверен, что он слышит хоть слово. — Я не хочу, чтобы ты меня отпускал, — лепечет он, все еще не открывая глаз. В кладовке становится невыносимо душно, да и куча пыли вокруг как-то не располагает к любовным играм. Я рассеянно прикидываю, где можно уединиться без риска быть застигнутыми посетителями или директрисой. — А я и не собираюсь, — ласково шепчу я ему на ухо и резко разжимаю объятия. Габриэль от неожиданности едва не падает на пол, но каким-то чудом ему все же удается устоять на ногах. — Но не здесь, — говорю я уже гораздо более спокойным тоном. — Идем. Я открываю дверь кладовки и осторожно выглядываю в коридор — он все еще пустует, и это очень хорошо, потому что в самом его конце есть пожарная лестница, по которой можно пробраться на третий этаж, закрытый для посетителей. Там — несколько подсобных помещений, бухгалтерия и кабинет бывшего хозяина дома, все еще не открытый для посещений. И я знаю, где можно найти ключ. Путь наверх занимает какое-то время. Габриэль молча сопит и кусает губы, следуя за мной по лестнице, но не собирается сбегать. Упорство, достойное уважения. Или умиления, я еще не решил. Наконец, мы оказываемся у тяжелых двустворчатых дверей. Я нашариваю пыльный ключ за огнетушителем и отпираю замок. А затем довольно резко вталкиваю Габриэля внутрь. Он делает несколько торопливых шагов и чуть не падает, запнувшись о ковер. Я прикрываю за нами дверь на ключ и оборачиваюсь к Габриэлю. Мы встречаемся взглядами. Я смотрю на него в упор, но не спешу приближаться. Только провожу языком по губам. Кажется, он теряется. Нервно встрепывает и без того лохматую шевелюру, оглядывается по сторонам. Я лениво прикидываю, где бы нам лучше расположиться: на письменном столе или на кушетке? — Э-э... Кажется, я немного увлекся, да? — спрашивает Габриэль, наконец, обхватывая себя руками. Я медленно подхожу к нему, успокаивающе улыбаясь, и легко касаюсь волос. Ты не можешь сбежать от меня сейчас, Габриэль, когда мысленно я уже вижу тебя раздетым, распростертым на столе и таким соблазнительно покорным. — Ты... Вовсе не обязан выполнять мои дурацкие желания, — лепечет Габриэль, но я чувствую, как он замирает под моим прикосновением. И не отступает. — Ты же... натурал и все такое... Не знаю, что на меня нашло в кладовке. Наверно, виной всему длительное воздержание… — А если я тебя хочу, Габриэль? — мурлычу я. Кончики моих пальцев скользят по его шее, обводят ключицы. Другой рукой я обвиваю его за талию, осторожно, но уверенно. И склоняюсь к самому его уху: — До безумия… Он рвано выдыхает, словно беззвучно вскрикивает, и запрокидывает голову, обмякая в моих руках. Но не успеваю я среагировать, как Габриэль резко вскидывает голову и пристально смотрит мне в глаза, словно ища в них подтверждение моих слов. Его взгляд настолько недоверчивый и, вместе с тем, жадный, что по моему телу снова бегут мурашки. И я даю ему подтверждение. Порывисто прижимаю его ближе к себе и впиваюсь в губы. Я стараюсь сдерживаться, но поцелуй все равно получается требовательным и скорее страстным, чем нежным. Он словно отбрасывает последние сомнения и обвивает меня руками, отвечая на поцелуй. И делает это так умело, что меня начинает бить дрожь. Ладони Габриэля скользят по моей спине, он тихо постанывает мне в рот и даже пытается приобнять меня одной ногой, чтобы прижаться ещё теснее. Это срывает последний стоп-кран в моей голове. Я уверено пихаю его к столу, слегка приподнимаю за бедра и усаживаю на обитую красным деревом столешницу. Габриэль обхватывает меня ногами и что-то тихо шепчет, но я не могу разобрать слов. Меня слегка потряхивает. Ладони, пробирающиеся под тонкую, коротенькую тунику, дрожат, и от одного прикосновения к нежной прохладной коже к горлу подкатывает стон, который я раз за разом проглатываю, и только яростнее прикусываю губы Габриэля. Его хочется так, что кружится голова. Не связать. Не ударить. Не загнуть в какую-нибудь унизительную позу. Просто ощутить как можно ближе. И это так странно, что даже слегка пугает. И вот за этот страх, ползущий по позвоночнику, смешивающийся с похотью, мне хочется причинить ему немного боли. Но именно по этой причине. И совсем чуть-чуть. Только поэтому я до крови прикусываю кожу над тонкой ключицей, пока пальцы нетерпеливо ласкают его бедра. Он коротко вскрикивает, но не отстраняется. Облизывает искусанные мною губы. Его пальцы суматошно блуждают по моей груди, тщетно пытаясь найти доступ к коже, но этому препятствует балахон. В какое-то мгновение я понимаю, что мне хочется — просто невыносимо хочется — чтобы он касался меня. И я решительно отстраняюсь, чтобы стянуть свою тогу через голову, бросив на пол. Габриэль с тихим благодарным вздохом припадает губами к моей груди, оставляет россыпь поцелуев на плечах и ключицах, касается языком сосков. А я в это время расстегиваю пояс из металлических звеньев, закрепляющий его тунику и сдергиваю её к черту. Его кожа светлая, такая светлая, словно ее не касалось солнце. Или так только кажется из-за сумрака в комнате. Я не знаю, почему это вдруг так завораживает меня. Лихорадочный жар внутри стихает, словно чуть отступает на второй план. Я все еще хочу его, но теперь это не животное желание. Я медленно провожу ладонью по его коже — узкой, почти подростковой груди, выступающим ребрам, чуть касаюсь сосков и тут же скольжу дальше. Габриэль поднимает на меня затуманенный взгляд, снова облизывая и без того влажные, припухшие губы. "Хочу тебя", — шепчет он одними губами, глядя мне прямо в глаза. Письменный стол похож на жертвенник. И он сам, и наши костюмы, и общее помутнение рассудка — все это словно совершение какого-то древнего обряда. Мне не хватает только каменного ножа... Быть может, подойдёт и железный? На столе стоит старинный письменный прибор. Я целую руки Габриэля и мягко укладываю его на столешницу. Он прикрывает глаза, облизывая губы, а в мою ладонь так легко ложится перочинный нож. Сегодня Самхейн. Я могу спеть тебе парочку друидских заклятий, моя идеальная жертва… От прикосновения холодной стали он чуть вздрагивает, с приоткрытых губ срывается шумный вздох. — Не бойся, — шепчу я, опираясь коленом о стол, и медленно провожу лезвием от яремной впадины вниз, к животу. Тонкий нож отточен так остро, словно скальпель, сквозь незаметный глазу порез проступают алые бусинки крови. Габриэль шипит и жмурится от боли, но даже не предпринимает попытки сбежать. Прекрасно. Я залезаю на стол и седлаю его бедра. — Ты мой. Только мой. Ты же этого хочешь? Прежде чем он успевает ответить, я наклоняюсь и медленно провожу языком вдоль пореза. Габриэль стонет в голос и прогибается мне навстречу. Его кровь оседает медным привкусом на корне языка, и этот вкус кажется мне слаще меда. Кончик ножа снова танцует над его кожей, не касаясь ее, и Габриэль, кажется, даже почти не дышит. Его покорность сводит меня с ума, заполняя сознание красным. Я, черт возьми, могу сделать с ним все, что угодно! Даже убить! И он позволит мне это. Потому что он мой, весь мой, только мой… В это мгновение меня осеняет новая мысль. Она смешная и почти детская, совсем несолидная для мага-друида, но почему-то она мне нравится. Я перехватываю нож поудобнее и аккуратно выписываю на собственном предплечье руну "Гебо" — знак мистической связи, предначертанной Судьбой. На порезе проступает кровь, моя собственная. Я поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с Габриэлем. Он смотрит без страха, но с интересом. Я молча протягиваю ему руку, капля крови падает на его грудь. Габриэль колеблется, затем нерешительно подается вперед и собирает языком рубиновые капли. Порез щиплет, но из-за охвативших меня эмоций этого почти ощущаю. Меня переполняет непонятный мне самому восторг сродни эйфории. Я притягиваю его к себе и исступленно целую, чувствуя на его губах привкус собственной крови. Габриэль стонет и вдруг как-то обмякает у меня в руках, но прежде чем я успеваю удивиться, он вдруг хватает меня за запястья, с силой, которой я от него не ожидал, сдавливает их. — Допрыгался, малыш? — шипит Габриэль каким-то чужим голосом. У меня обрывается сердце и, судя по ощущениям, пролетает пару этажей, прежде чем влажно шлепнуться на пол где-то среди заполненного людьми холла. Спина покрывается холодным потом. В голове пульсирует что-то неразборчиво матерное, что можно было бы толковать как "о чем я только думал?!". Я медленно вдыхаю, — как же больно рукам, даже кончики пальцев покалывает — и осторожно спрашиваю: — С кем имею честь? — Кажется, это ты должен угадывать мое имя, — хихикает Габриэль с совершенно не свойственной ему злобной интонацией. — Ты можешь погадать прямо сейчас... Его глаза совершенно пусты, мне начинает казаться, что зря я это все затеял. Я делаю еще один медленный глубокий вдох, пытаясь успокоить нарастающую дрожь. Руки немеют от боли, и это мешает думать. — Я не знаю твоего имени, — шепчу я. У меня садится голос, срываясь в хрип. — Ты знаешь, ты очень хорошо его знаешь, — губы Габриэля искривляются в жуткой усмешке. — Ты хочешь забыть его, но тебе не удастся. Никогда не удастся, слышишь? Он тянет меня на себя, вынуждая склониться к самому лицу. Запах крови становится густым и вязким. К нему примешивается еще что-то, тошнотворно-сладковатое. У меня сжимается горло, и каждый вздох царапает гортань. — Тебе никуда не деться от меня, Вороненок... Волна ледяного ужаса прокатывается от затылка вниз и тяжелым колючим комом падает в желудок. Я каменею. Нет-нет-нет-нет, пожалуйста, нет... — Крис... — губы словно чужие. Я не слышу собственного голоса, только хрип, а он смеется мне в лицо. — Умненький мальчик. Давай, попробуй еще раз, у тебя получится: К-р-и-с-т-и-а-н, — он проговаривает это по буквам, издевательски скалясь мне в лицо. У меня вырывается сухой всхлип. Я пытаюсь вдохнуть, но только бессильно раскрываю рот. — Давай же, Вороненок, — он стискивает мои руки так сильно, что на глазах выступают слезы. — Кристиан, — обдирая горло, выдыхаю я. — Кристиан, Кристиан… "Нет, этого не может быть!" — бьётся в голове спасительная мысль. И только она удерживает меня от помешательства. — Этого не может быть, — я сам едва слышу свой голос, и меньше всего он похож на мой. Скорее на карканье. Жалкое сиплое карканье. — Ты умер! Ты не можешь говорить со мной! — Я много чего могу с тобой сделать, — он смеется. Его смех ледяными иглами вонзается мне в кожу. Меня трясет так, что клацают зубы. Он может. Он, черт возьми, может... Нет-нет-нет, разумеется, нет. Это в прошлом. Он больше ничего... больше никогда... нет, конечно, нет, нет, пожалуйста, нет, кто-нибудь… — Я знаю, что это твоих рук дело, Вороненок, — продолжает Кристиан. Это он. Этого не может быть, но это он. Теперь я ясно вижу, как через мягкие, тёплые черты Габриэля проступает его перекошенное яростью лицо. Происходящее все больше похоже на кошмар... — И ты за это ответишь. Ты будешь наказан, маленький. Так, как ты этого заслуживаешь... — Я ничего не делал, — губы едва шевелятся. Я задыхаюсь, давлюсь воздухом и слезами и хнычу, как ребенок: — Я ничего не делал, ничего, Крис. Я... я ничего не делал... От его смеха мне хочется скорчиться, подтянуть колени к подбородку, обнять себя руками и спрятаться, закрыться. Но я все еще сижу на нем верхом, нелепый и бессильный, и мои руки — в его руках. — Я ничего не делал, — позвоночник словно подламывается, я съеживаюсь, чтобы только не видеть его лицо. — А у меня на этот счет есть совершенно иная информация, — его шепот рвет барабанные перепонки. — Что это именно ты помог мне отправиться на тот свет. И я это просто так не спущу, ты же знаешь... Понимаю, что больше не вынесу этого. Что сейчас... Нет, не сойду с ума, а гораздо хуже: снова превращусь в этого никчемного слизняка, которого когда-то звали Вороненком. И я собираю остатки сил, и делаю рывок назад, чтобы кубарем скатиться со стола на пол. Я падаю на спину. Старый паркет застелен толстым ковром, но удар все равно вышибает из меня дух. Когда комната перестает покачиваться и расплываться, первое, что я вижу — лицо нависающего надо мной Кристиана. От него разит железом и гнилью, глаза ввалились, по скулам расползается синеватая бледность. Он впивается в мои плечи, а я не могу даже вскрикнуть. — Не скучай, Вороненок. Я всегда с тобой. Я всегда рядом... — шепчет он почерневшими губами. Я хватаю его за запястья, пытаясь освободиться, но пальцы соскальзывают. В темноте комнаты кровь кажется черной. Я узнаю ее по запаху. Плоть под моими руками расходится, кровь льется мне на живот и грудь, сочится между пальцами, струится по его предплечьям, пока Кристиан заливается каркающим смехом. — Отвали! — кричу я почти в отчаянии и из последних сил отталкиваю его от себя. А потом неожиданно... Просыпаюсь. Я лежу на своей кровати, в своей спальне. Один. Рядом нет никого, и я не ощущаю ничьего присутствия. За окном бледно светлеет ноябрьское небо. Холодные мокрые простыни липнут к телу. Я глубоко и с шумом дышу. Мне кажется, что тошнотворный медный запах забил легкие, налип на кожу, въелся в волосы. И мне никогда от него не избавиться. Соскребаю себя с постели и веду в ванную. Проглатываю пару таблеток успокоительного и долго мою руки, пытаясь избавиться от ощущения, что они скользкие, все еще скользкие от крови. Нужно принять душ, привести себя в порядок, позавтракать, ехать на работу. Хочется — свернуться в клубок и забиться куда-нибудь в угол, спрятаться, укрывшись с головой одеялом. От всего чертова мира. В голове — только одна лихорадочная мысль. Десятое ноября. Еще только десятое ноября. Слишком быстро, так не должно быть. Но есть. Сколько у меня времени? Явно меньше, чем я рассчитывал.