Долго и счастливо

Хьюго Меня разбудил телефонный звонок. — Вы — сплошная головная боль, Хьюго Олдридж! — голос Лисбет звучал словно издалека. Как-то приглушенно и хрипло. И очень зло. — С вами, черт возьми, одни проблемы! Вы отличные ребята, но за эти месяцы начисто вынесли мозг! Верни его! Я моргнул, пытаясь избавиться от сонного тумана в голове. В комнате было светло, значит, уже утро. Раннее утро, потому что будильник, поставленный на восемь утра, еще не прозвенел. Я сел, прижимая к уху мобильный. — Кого? — из ее пламенной речи я понял только то, что мы ее достали. — Мозг? — Безумно смешно! — Лисбет издала странный звук. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать: Лисбет всхлипнула. Она плачет или плакала только что, и в этом как-то повинны мы с ребятами. Я потер лицо свободной рукой и достал из пачки сигарету. Дым казался безвкусным, а все движения — невероятно медленными и неловкими, словно я управлял своим телом из соседней комнаты. Голова напрочь отказывалась работать. — Хью, я не знаю, что у вас произошло. На самом деле, мне плевать! Ты должен его вернуть, меня он не слушает, — ее голос зазвучал жалобно, словно она вот-вот разрыдается. Мне стало не по себе. Я чувствовал себя виноватым, и никак не мог понять, за что. Всхлипнув, Лисбет заговорила быстрее, глотая звуки: — Я говорила ему про неустойку, но ему плевать! Хью, нельзя сейчас так все бросить! Альбом почти записан, тур расписан на несколько месяцев вперед. Черт возьми, да у вас два интервью на этой неделе только! А клип!.. — Лис, послушай, я не... — Так нельзя, Хью! Что за херня у вас там произошла? Ты можешь объяснить ему, что мы не можем сейчас искать нового барабанщика? Кажется, я все еще не проснулся. Я прекрасно слышал каждое ее слово, но вместе получалась какая-то чушь. — Зачем нам новый барабанщик? — автоматически переспросил я. В горле встал ком. Я кашлянул, но ощущение никуда не делось. По спине пробежали ледяные, колкие мурашки, словно мне за шиворот насыпали снега. — Лисбет, я ничего не понимаю... — Это я ничего не понимаю! — почти в истерике воскликнула она. Искаженный динамиком голос все больше напоминал визг. — Еще вчера все было в порядке! А сегодня он звонит мне, — еще семи не было, между прочим, я спала! — и заявляет, что уходит из группы! Я думала, это шутка! Хотя это даже для него перебор! Но... — Подожди, Лис. Я нихрена не понял, — получилось как-то зло. Я даже сам от себя не ожидал. Но от вспыхнувшего вдруг раздражения меня почти затрясло. — Кто уходит? Куда? — Да Майло! Майло уходит, черт бы вас всех побрал! Что блять там у вас вчера случилось?! От ее крика у меня зазвенело в ухе, но мозга информация достигала удивительно долго. Слишком абсурдно. Майло. Уходит. Из группы. Ну полный бред. — Что за чушь? — сквозь обдирающий горло дым спросил я. В висках застучала кровь. Что за идиотские розыгрыши с утра? — Не надо изображать удивление! Кто его друг, ты или я? Хью, я тебе заявляю со всей ответственностью... Дальше я уже не слышал. Друг. "Я дерьмовый друг..." — хрипло произнес Майло. Это не было сном? Я потер пальцами веки. Голос Лисбет в динамике звучал, как белый шум. "И я чертовски люблю тебя". Пьяная улыбка Майло, перепачканная кровью футболка, его руки на моей коже, его губы. Его лихорадочный шепот. Все это нахлынуло одновременно, скопом, вместе с истеричным "Он уходит, Хью, верни его, черт бы тебя побрал!". — Я перезвоню, — с трудом выговорил я онемевшими губами и сбросил вызов. Дверь в его комнату была приоткрыта. Я знал, чего ожидать, но все равно замер, как идиот, остановившись на пороге. Вещи Майло исчезли. Разбросанная одежда. Покрытые эскизами листы, мятые и тщательно оберегаемые. Пепельница, вечно забитая окурками, несколько фото сестер и матери в старых рамках, обклеенный стикерами ноутбук. Книги, которые он брал у меня, аккуратной стопкой были сложены на край пустого стола. О его присутствии напоминала только измятая, незастланная постель. Я добрел до кровати и опустился на нее, пытаясь уместить в голове простую и совершенно дикую мысль: "МАЙЛО ПОПРОСТУ СБЕЖАЛ". Я звонил ему весь день. Это было глупо. Это было по-детски. Это было тем более бессмысленно, потому что я все равно не знал, что бы ему сказал. Но это было не важно, потому что Майло отключил телефон. Все, что я слышал, это безучастное: "Абонент находится вне зоны действия сети". Сначала я был растерян, потом меня начало трясти от злости, но вскоре эти слова уже не вызывали никаких эмоций, кроме удушающей усталости. Такой, от которой хотелось только лечь и не шевелиться. Лечь и не шевелиться было нельзя. Нужно было мчаться в студию, раз за разом набирая один и тот же номер, говорить с Лисбет, говорить с продюсерами, говорить с Рыбой, которая казалась самой удивленной из нас всех. — Я его найду, я его верну, мы это уладим, — повторял я. Только с каждым следующим разом все меньше верил собственным словам. К концу дня я вдруг с какой-то болезненной отчетливостью осознал: Майло не хочет, чтобы я его находил и возвращал. И хотя часть меня понимала, что это — та истина, которую я должен принять, новая основа моего мироздания, что-то внутри протестовало против этого. — Интервью на этой неделе можно провести неполным составом. Ни слова про Майло. Хью, даю тебе время до Нового года. Если ты его не уговоришь... я пока попробую поискать кого-нибудь по своим каналам... — Лисбет больше не пыталась плакать, хотя глаза все еще были красными. И хотя мне было искренне жаль ее — меньше всего мне хотелось, чтобы работа с нами заставляла ее рыдать в туалете — в этот момент мне невыносимо хотелось вспылить. "Iced Mind не может существовать без Майло!" — хотелось заявить мне. "Я не могу существовать без Майло", — звучало за этим, и я прекрасно это понимал. Нет, не так. Могу. Но мысль об этом вызывала такую панику, словно мне хотели ампутировать руку. — Что случилось? — потерянно спросила Рыба, выезжая с парковки перед студией. Полуденное солнце било в лобовое стекло, и она раздраженно опустила на глаза темные очки. — Я не знаю, — ответил я почти машинально. Даже сквозь темно-серое стекло я чувствовал ее скептичный взгляд. — Я... Это личное. Рыба вскинула брови, но ничего не сказала. Я закурил и снова нажал "вызов". — Телефон абонента выключен... Майло ответил на звонок, только когда время перевалило за полночь. — Пятьдесят три не принятых. Так популярен я не был даже в старшей школе, — Майло был пьян. Как вчера. Или пьянее. Я сглотнул вязкую слюну и смог выдавить только: — Майло, ты это серьезно? Майло, каким его знали все, каким его привык видеть я, должен был пошутить, что нет ничего серьезнее популярности, когда тебе семнадцать. Или что-то в этом роде. Майло, каким я привык его видеть, кажется, не имел ничего общего с тем, каким он был на самом деле. Или я снова все преувеличиваю... Он молчал так долго, что я даже отнял от уха телефон и взглянул на экран, но сменяющиеся на дисплее цифры уверяли, что звонок не сброшен. — Серьезнее некуда, — произнес он наконец. — Прости, Тони. Я знаю, что я вас подставил. Надеюсь, вы найдете замену. Это не должно повлиять на контракт, я... — Да плевать на него! — я хотел закурить, но никак не мог справиться с зажигалкой. Колесико впустую плевалось искрами. — Майло, я... Я не знал, что сказать. "Не уходи? Не оставляй меня. Я совершенно не понимаю, что произошло. У меня такое чертово чувство, словно я смотрю какой-то длинный и крайне дурацкий сон, и никак не могу проснуться". Я понимал, что, что бы я ни сказал, это прозвучит глупо, бессмысленно и эгоистично. — Тони. Я наговорил вчера лишнего. Ты был прав, не стоит мне столько пить, — голос Майло звучал так серьезно, что он казался трезвым. — Но от этого уже никуда не деться. Ты можешь прикинуться, что не слышал всего этого, я могу сделать вид, что ничего не говорил. Но мы оба знаем, что ты не сможешь выбросить это из головы. И я... Я устал, Тони, правда. Я не хочу так больше. Я не железный. Изо дня в день рядом с тобой... Нет. Дальше ведь будет только хуже. Я и так что-то... замечтался. Знаешь, за эти пару месяцев я почти поверил, что мы... вместе. Но это все ерунда. Скоро к тебе переберется Принцесса, и у вас все наладится. Приглядывай за ним, окей? И береги себя. И... не звони мне больше, хорошо? — Хорошо, — язык одеревенел, и мне пришлось повторить: — Хорошо. Майло шумно вздохнул, в трубке зашуршали помехи, а затем все стихло. Я опустил телефон на стол рядом с собой. Сигарета в пальцах дотлела, пепел осыпался в полупустую кофейную чашку. Я отодвинул ее от себя и снова прикурил, на этот раз с первой попытки. *** «...Ты не можешь уйти. Майло, эта группа — твоя, без тебя всё развалится. Если ты не можешь… если ты больше не хочешь… если тебе это нужно, уйду я. Майло, ну какая глупость — «Iced Mind» без тебя! До сих пор не верю, что ты и правда ушел. Не могу привыкнуть к этой мысли. Дикость какая. Что мне сделать, чтобы ты вернулся? Что я могу сделать? Что тут вообще можно сделать...» — Хью? Я поднял голову на голос. Рыба пристально смотрела на меня из-под взлохмаченной челки. Вид у нее был усталый, хотя в последние несколько дней у нас была просто бездна свободного времени — без барабанщика запись альбома встала, репетиции казались бессмысленными. Дела, конечно, находились. То же интервью пару дней назад, которое я почти не запомнил. Никак не мог сосредоточиться. И то и дело ловил себя на том, что жду голоса Майло, что делаю паузы, оставляя ему возможность для шутки — никогда прежде не замечал за собой такой привычки — и тишина в такие моменты оказывается какой-то особенно вязкой. От этой тишины не было спасения. Она поселилась повсюду — дома, в студии, на улицах. Она следовала за мной по пятам. Я чувствовал себя, словно под водой — звуков стало удивительно мало. — Ты идешь? Лисбет ждет… Соберись, еще одно интервью, и сможем ненадолго расслабиться. Я кивнул и торопливо запихал телефон в карман, так и не дописав сообщение. Я бы все равно его не оправил. Ни одно из сообщений. Потому что Майло этого не хотел. Потому что это было эгоистично — цепляться за него, если он хотел уйти. Каждый может уйти, если это ему необходимо. Люди находят свой путь, люди теряют интерес, люди не понимают друг друга, люди выбирают других людей. Люди переезжают. Даже умирают. Так или иначе — люди исчезают, и нечего разводить драму. Это жизнь. Из моей жизни уходили десятки людей, и я давно успел к этому привыкнуть. Но как же, черт возьми, мне его не хватало… — Ты скучаешь? — в один из вечеров Рыба пришла в мою комнату, села на кровать с ногами и уставилась в мое лицо немигающим рыбьим взглядом. Она хотела помочь. Я скучал? Наверное, это было подходящее слово. Люди скучают по своим ампутированным конечностям? Я чувствовал себя беспомощным. Дезориентированным. Брошенным. В груди поселилось ноющее ощущение, как от ушиба. От него не получалось избавиться и от него не получалось отвлечься. Из-за него я толком не спал… а может от того, что не успевал вымотаться за день, пустой, ничем не занятый день, оставляющий слишком много времени на мысли. Они крутились в моей голове непрерывно, не затыкаясь, не позволяя сосредоточиться ни на чем. Мне нужно было переосмыслить последние шесть лет своей жизни. И привыкнуть к тому, что так, как раньше, уже не будет. Что так, как я это видел, никогда и не было. — Да, я скучаю, Энн. — Что у вас случилось? Ты что-то натворил? Он что-то натворил? «Он был влюблен меня, а я этого не замечал. А потом ему надоело». Надоело. Это было не то слово. Но я не мог подобрать подходящего. Я не мог это описать. Как и каждый раз, когда я пытался представить, что Майло чувствует сейчас, что он чувствовал все это время… — Никто ничего не натворил. Просто… так получилось, — что еще я мог ей сказать? Рыба была готова выслушать всё, что угодно. Она, пожалуй, поняла бы. Но я никогда не мог говорить с ней так, как с Майло. Если подумать, я ни с кем не мог так говорить. И теперь слова скапливались во мне, но деть их было некуда. Чтобы справиться с растущим давлением, я писал смски и удалял, не сохраняя. Легче не становилось. — Вы всегда умели договориться. Почему бы вам не поговорить, Хью? Поговорить? А что, что я мог ему сказать? «Слушай, оказывается, мне без тебя очень плохо. Возвращайся, а? Только вот любить я тебя не смогу...» Не смогу же, верно? Никогда прежде мне не приходило в голову рассматривать Майло... в этом смысле. Я и сейчас гнал от себя эти мысли — они отдавали чувством вины перед Гэйбом и смущения перед самим собой. Нет, я не мог предложить Майло любовь. Хотя что это вообще значит, «любить»? Я любил Габриэля, но иногда без него бывало легче, чем с ним. Я любил мать, но не чувствовал никакой потребности ее видеть. Я любил отца, каким бы он ни был, и когда он умер, когда я осознал, что он исчез, и я никогда больше не смогу поговорить с ним, все заполнила глухая черная тоска. Сейчас я снова ощущал ее присутствие. Устав слушать мое молчание, Рыба поднялась с кровати и обняла меня за плечи: — Все наладится, слышишь? Завтра мы уже будем дома, вы, наконец, встретитесь с Габриэлем, это тебя ободрит… — Завтра? — кажется, со своей бессмысленной рефлексией я совсем перестал ощущать ход времени. — Разве, уже завтра? — Ну да, восемнадцатое число, — Рыба удивленно кивнула. — Делать все равно больше нечего. Может быть, к Рождеству вы с Майло оба остынете и помиритесь?.. Я машинально кивнул, борясь с подкатившей тошнотой. «Помиритесь». Я бы многое отдал, чтобы это оказалось возможно.