Долго и счастливо

Майло Это не было хорошим решением. Но среди откровенно дерьмовых оно казалось лучшим. Может быть, даже правильным. Не знаю. У меня не было сил, чтобы думать об этом. Накануне я и правда здорово перебрал. Со мной это не часто случается. Просто я был здорово не в себе. Весь предыдущий день, от начала до конца, казался полным бредом. Если бы меня уложили на кушетку и настоятельно попросили объяснить, зачем я сделал все то, что сделал, я бы смог только развести руками. Черт знает, доктор, черт знает. Черт бы побрал эту Карли… Прости, сестренка, но какой же ты бываешь сукой. Да-да, это должно пойти мне на пользу. Подход настоящего хирурга — я заставлю тебя страдать прямо сейчас, чтобы тебе стало легче потом. Если выживешь. А может, Карли и не причем. Она, конечно, выбила табурет у меня из-под ног, но взобрался я на него сам и сунул голову в петлю тоже по собственной воле. Сначала все было не так уж плохо. В том смысле, что от похмелья мне было дерьмово настолько, что на душевные страдания не хватало сил. К моменту, когда утренний экспресс отошел от лондонского вокзала, мне хотелось только забиться в угол и тихо сдохнуть. Голова разрывалась от боли, а таблетки не помогали по той простой причине, что я не мог ничего удержать в желудке. Упав в кресло у окна, я отрубился почти мгновенно. За ночь я не проспал и четырех часов, то проваливаясь в вязкую, пропитанную парами алкоголя дрему, то выныривая из нее. И проснувшись очередной раз, вдруг с кристальной ясностью осознал… Карли, солнышко, ты была права, когда говорила, что жизнь перестанет лупить меня, только когда мой язык окажется прочно соединен с мозгом. Проще говоря: нахрена я вчера разоткровенничался? Нет, я знал, нахрена. Просто утром это уже не казалось такой хорошей идеей. Я ведь даже… все, что я ему сказал — какая-то гребанная чушь! То есть, правда до последнего слова, но неужели я не мог найти получше? Хьюго ведь наверняка подумал обо мне… Нет, вот уж чего я точно не хотел знать — так это что Хьюго думает по этому поводу. И так ясно, что ничего хорошего. Я не знаю, что страшнее — увидеть в его глазах равнодушие? Или сочувствие? Или, например, презрение? Сколько у меня еще вариантов? Я силился вспомнить, что было в его лице, когда я говорил ему всё, что не следовало бы. В этот раз он даже не дал мне по морде — прогресс, как говорится, не стоит на месте. И не оттолкнул... Дальше думаться было нельзя. Потому что спьяну мне показалось, что Тони был не то чтобы особенно против моей близости. Спасибо, «спьяну показалось» — это мы уже проходили. В каком-то полубессознательном состоянии я собрал вещи и позвонил Лисбет. Она так вдохновенно орала на меня по телефону, что в каком-то смысле мне даже становилось от этого легче. Лучше было бы, только если бы она мне еще и вломила как следует. Но вместо этого — да и мобильная связь пока не достигла таких высот — она разрыдалась. Сдохнуть захотелось еще сильнее. На то, чтобы ее успокоить, не было ни физических, ни моральных сил. По ощущениям я умер еще накануне и теперь ознаменовывал собой начало зомби-апокалипсиса. Так что я просто еще раз извинился и отключил телефон. Дорога от Лондона отняла три с небольшим часа. Точное время я так и не запомнил, хотя за последние пару суток и ехал этим маршрутом уже третий раз. Наверное, потому, что я ни разу не делал это в здравом уме. Сначала меня трясло от злости. Карли и ее страсть бросать правду прямо в лицо, как кирпич, умела выводить меня из себя, как никто. Этану-я-насилую-доверчивых-мальчиков-Палмеру очень сильно повезло, что он смог уйти из той подворотни своим ходом. Скорее всего смог — я не стал ждать, пока это дерьмо соскребет себя с асфальта. Может, пара поджопников и не решала проблему, но на то, чтобы отлежаться, мелкому поганцу понадобится некоторое время, а потом Габриэля уже не будет в городе. По крайней мере, Тони не придется пачкаться. На обратном пути мозги были затуманены адреналином, так что я даже дорогу до бара почти не запомнил. В третий раз я и вовсе пребывал в мире похмельного сна. Когда экспресс выплюнул меня на промозглую платформу, день только приближался к середине. Накрапывал мелкий, похожий на колючий туман, дождь. Я вышел из здания вокзала, пересек площадь и остановился в трех шагах от автобусной остановки. Прикурил. Первый раз за день сделал осторожную затяжку. Блевать больше не хотелось. Хотелось есть и спать. И я отправился домой. Ключи от квартиры нашлись на самом дне сумки. Я открыл замок и вошел. Было холодно. Немногим теплее, чем на улице — за последние пару месяцев некому было включать отопление. Пахло пылью. Воздух казался сухим и шершавым. Я закрыл за собой дверь и поставил на пол сумку. Щелкнул выключателем — свет загорелся словно бы неохотно. Не снимая куртку, прошел в гостиную и сел на диван. Тут-то все и случилось. Осознание. Инсайт. Я становился, и мысль, появившаяся еще утром, догнала мою голову, вошла в левый висок и начисто вышибла мозги. Всё. Совсем всё. Кончено. *** Вообще, разбитое сердце ощущается, как ушиб. И я совершенно серьезно. Когда до тебя доходит, что всё, ничего уже не будет, и ты лишил себя даже возможности строить иллюзии по этому поводу, сердце ухает вниз, и — бах — падает на пол. И никаких мелких блестящих осколков. Только противный хлюпающий звук. Так что слушай, Бобби, сердца и правда не разбиваются. Но саднящее, тянущее ощущение в груди не отступает даже ночью. Хорошая новость в том, что сердца заживают. Должны. Первый день я толком не запомнил. Хотя не пил. Почти совсем не пил, только ночью, прежде, чем ответить на звонок, сделал пару больших глотков прямо из бутылки. Виски упал в пустой желудок и уже через десять минут запросился обратно. Больше я к выпивке не прикасался. Знал, чем это кончится. Я позвоню Хьюго и… Нет, пьяные звонки бывшим (друзьям? Кто вообще звонит ночами бывшим друзьям?) — это может быть и отличная тема для шуток, только шутить было не для кого. Дальше я уже не считал дней, потому что, в общем, зачем? Находиться в пустой квартире было невыносимо. Все, буквально все — телевизор, закипающий чайник, стекающая в раковину вода — порождало слишком много звуков. Музыки не хотелось. Голоса вокалистов обдирали слух — коробило до скрежета зубовного, черт возьми, как это вообще можно слушать? Несмотря на включенное отопление, воздух так и оставался холодным. Я не открывал окон, и сигаретная вонь была почти невыносимой. После того, как Линда вывезла свои вещи, комнаты все еще казались голыми. И после моего отъезда в Лондон это ощущение только усилилось. Хотя практически все, кажется, осталось на своих местах, чего-то не хватало. Было пусто. Пусто, как в пещере. Как в склепе. Как в зале после концерта, когда из него убрался последний зритель. Я пробовал выносить себя на улицы, но снаружи было не лучше. Серость, сырость и холод. Город окончательно ухнул в зиму, а британская зима — та еще мерзость. Идти было некуда. Куда ни сунься — слишком много знакомых лиц, и все эти лица нужно как-то развлекать. О чем-то трепаться, что-то объяснять — «да вот соскучился по твоей хмурой роже и вернулся, приятель, не поверишь» — улыбаться, блять, нужно же еще улыбаться. Нужно было привести в порядок квартиру, а лучше найти новую. Поговорить с ребятами из тату-студии, взять заказы — денег было не так уж много, а предстояло еще выплатить неустойку. Каждое утро я начинал с этих мыслей, но доходил только до магазинчика на углу, купить сигареты и какую-нибудь замороженную дрянь для микроволновки. Чаще всего обед почти полностью отправлялся в мусорное ведро — вкуса не было никакого, да и есть особенно не хотелось. Большую часть времени я лежал на диване, рассматривая потолок или пялясь в телевизор — одинаковое по увлекательности занятие. Чаще всего так и засыпал на этом диване, закутавшись в провонявший табаком плед. Жизнь скукожилась до чертового дивана. «Это ничего», — говорил я себе, — «что ты валяешься здесь, как дохлая крыса. Мы, приятель, долго бежали, на ходу делая вид, что все хорошо. Теперь можно и полежать. Бежать все равно некуда. Успеем еще набегаться. А пока — валяйся и наслаждайся тем, какой ты бедный-несчастный. До Рождества надоест, поди...» Вообще, я как-то иначе представлял себе… все вот это. Когда оставляешь любовь всей своей жизни, полагается, например, рыдать и рвать на себе волосы, а не пялиться в тупое шоу по ящику до рези в глазах. Но рыдать как-то не хотелось. Ничего не хотелось. Разве что… Я мог бы вернуться. Разумеется, мог бы. Хьюго не стал бы ничего говорить. В конце концов, это и моя группа тоже. И я не хотел подводить бедняжку-Лисбет. И на мое место еще никого не взяли. И я мог бы снова быть рядом… Не так уж плохо было быть его другом. И изнывать от желания прикоснуться, хоть вскользь, было лучше, чем заживо мумифицироваться на диване. От этой мысли было невозможно избавиться. Я мог часами представлять, как это может быть. Как я снова вхожу в дом, выдаю какую-нибудь колкость на глупые вопросы Роба, улыбаюсь Хьюго, словно у меня все в порядке, словно он полный идиот, и мне поверит… Я мог думать об этом снова и снова, потому что точно знал, что не сделаю этого. Нет. Хватит. Я не настолько жалкий. Никаких «вернуться». Иначе я никогда уже не смогу уйти.