Долго и счастливо

Я стискиваю зубы, машинальным жестом прижимаю Габриэля к себе. Хьюго смотрит на меня в упор, Майло стоит за его плечом, тяжело опираясь на столешницу, и тоже глядит на меня исподлобья. И от их взглядов мне становится не по себе. Мне нечего им противопоставить, кроме моих мозгов и острого языка. Они издерганы, злы и испуганы. Мое красноречие тут не поможет. Но я все равно огрызаюсь: — Ты же не думаешь, что я рассыплюсь в откровениях, верно? Габриэль поднимает голову и всматривается мне в глаза долгим пристальным взглядом. Если бы я был поэтом, то сказал бы, что в этот взгляд был исполнен горькой нежности. — Этан, — говорит он, ласково поглаживая меня по щеке. В его голосе нет злости или страха. И, кажется, ему совершенно все равно, каким ревностным взглядом буравит сейчас его Хьюго. Это мне не может не нравиться. — Разумеется, ты не должен откровенничать с теми, с кем не хочешь. Но... если уж мы не переживем эту ночь, то хотелось бы иметь представление из-за чего, понимаешь? Он несет этот бред с такой искренней верой, что мне даже не смешно. Я просто очередной раз поражаюсь, до какой степени он все-таки наивен, без толики притворства, без капельки лжи. — А может быть, — Габриэль понижает голос до горячего шепота, — услышав правду, мы сможем придумать, как ее обмануть? А, Этан? Я едва не заливаюсь смехом. Обмануть? Обмануть, правда? Я за десять лет не нашел способа это сделать, а кучка болванов сейчас сделает это на раз-два? Серьезно? — Нам ее не обмануть, Габриэль, — шепчу я ему на ухо, почти касаясь губами мочки. При этом я прекрасно вижу лицо Хьюго, и мне доставляет удовольствие холодная злость на его лице. — Им, — Майло кивает на дверь, — нужен Этан. Если они получат его, то оставят нас в покое. Думаю, нам не составит труда вышвырнуть его за дверь, Тони. Он говорит это с таким равнодушным спокойствием, что я чувствую, как по позвоночнику пробегают мурашки. Габриэль резко разворачивается, вырываясь из моих объятий, и смотрит на Майло с отчаянным вызовом: — В таком случае, вам придется вышвырнуть отсюда и меня! Я знаю, Майло, тебе это не составит труда. Наверняка ты только об этом и мечтаешь, но... — он скрещивает руки на груди, делая шаг вперед и закрывая меня спиной, — надеюсь, после этого тебя еще долго будет мучить совесть. Потому что ты все-таки не подонок. Как бы ни пытался уверить в этом окружающих и себя. — Гэйб!.. — начинает Хьюго, но Майло опускает руку ему на плечо и устало улыбается. — Если Этан не оставит нам выбора, придется пойти на крайние меры. Даже если это значит выкинуть его из кухни. Это его рук дело, и я не хочу умирать из-за него. И... никто другой за него умирать не должен. Если тебе неймется — вперед! Несколько долгих мгновений Габриэль молчит, я уже сам хочу сказать пару ласковых, но он вдруг вновь открывает рот. Его голос звучит глухо, но твердо: — Я вообще не хочу, чтобы сегодня кто-то из нас умер. Я, так же как и ты, Майло, хочу, чтобы этот кошмар побыстрее закончился. Но не ценой чьей-нибудь жизни, понимаешь? — Понимаю, — энергично кивает Майло. — Например, моей и Тони. Обменяешь Хью на Этана, а, Гэйб? Пока Габриэль каменеет, я смотрю Майло в глаза. И в ответном взгляде вижу отчаяние и решимость. Он не шутит. Не преувеличивает. Он отдаст меня фейри, как обещает. А Габриэль... Его можно удержать, оглушить, хоть связать. Нам с ним не справиться с этими двумя. А я ни минуты не сомневаюсь, что Хьюго поддержит приятеля. Потому что, по большому счету, Майло прав. Я не признал бы этого вслух, но я не идиот, и себе не вру. Жизнь троих дороже жизни одного. Я облизываю пересохшие губы. Мне хочется сказать какую-нибудь резкость, но ничего не приходит в голову. И я только тру лицо руками. — Я заключил с фейри сделку, — голос звучит, как чужой. Я едва узнаю его. — Это было десять лет назад, и у меня не осталось времени, чтобы исполнить свою часть договора. И я... я не стал бы этого делать. — А что они потребовали от тебя, Этан? — Габриэль снова оборачивается ко мне, его глаза полны сочувствия так, что на это больно смотреть. Я отвожу взгляд и натыкаюсь на серьезное лицо Хьюго. — Что это была за сделка? — спрашивает он. Я сглатываю, но в горле все так же сухо. И отвечаю, уставившись в разбитое окно. — Меня должны судить людским судом за то... за ту ночь. Когда я заключил сделку. За все, что произошло. Я почти слышу нежный голос глэйстиг: "Простое условие… Мои слуги тоже не терпят несправедливости, они хотят помочь..." — Людским судом? То есть?.. — переспрашивает Майло. — Я не пойду в полицию, — мгновенно отзываюсь я. — Они хотели, чтобы ты сдался в полицию? — удивленно переспрашивает Габриэль. — И признался... в чем? Что произошло этой ночью? Я зажмуриваюсь. Меня начинает бить дрожь. Она поднимается вверх и собирается где-то в горле. Хочется обнять себя за плечи и подтянуть колени к подбородку, но я сдерживаюсь. — Они так и сказали: "людским судом"? — спрашивает Хьюго. — Да, так и сказали. — Это не обязательно полиция. Или суд, в юридическом смысле. Это фейри, они ни черта не смыслят в этом, ведь так? — в его голосе оживление, и мне это не нравится. Еще меньше мне нравится то, что Майло мгновенно ухватывает его направление мысли и произносит: — Мы сами можем судить тебя, это подойдет под условие. — Нет, — выдыхаю я, с трудом разомкнув губы. На мои плечи ложатся теплые тонкие ладони, успокаивающе поглаживают, почти баюкают. — Этан, — шепчет Габриэль, — расскажи нам все, как было, пожалуйста. Вдруг это поможет выполнить условие сделки? Вдруг тогда они от нас отцепятся? Мне хочется ему врезать, чтобы они просто оставили меня в покое. Я не могу, не могу говорить об этом! Не хочу даже вспоминать, не то, что рассказывать им. И все же, какая-то часть меня уже знает, что придется. Я исчерпал варианты. И время. — И что это будет? — хмыкаю я, с ненавистью глядя на Хьюго. — Ты будешь моим прокурором, Габриэль — адвокатом, а твой приятель — судьей? Да кто вы вообще такие, чтобы меня судить? Что вы вообще во всем этом смыслите? — последние слова я уже ору, отталкивая от себя Габриэля. — Твоим адвокатом могу быть я, — фыркает Майло. — Я юрист. По образованию. — Мы можем обойтись простым голосованием. Примитивно, но... — добавляет Хьюго. — Казнить нельзя кастрировать? — я снова начинаю истерически хихикать, но если он сейчас опять врежет мне по морде, я тоже буду драться. И пусть эти двое хоть убьют меня здесь, все равно перспектива более заманчивая, чем остаться в рабстве у фейри! — Этан. Ты знаешь, что у тебя нет выбора, — спокойно говорит Хьюго, и как же я ненавижу его спокойствие! — Есть. Мы все еще можем вышвырнуть тебя за дверь, — добавляет Майло. — Этан, пожалуйста, — шепчет Габриэль. Я закрываю глаза и сажусь на пол. Суки. Вдох. "Это не худшее, что ты делал. Не самое унизительное. Просто не думай о них". — Это было десять лет назад, — начинаю я монотонно. — Когда мне было 16, я сбежал из дома. Меня приютил один парень. Я прожил у него больше года.... *** Я закрываю глаза. С закрытыми глазами почему-то теплее. С закрытыми глазами можно представить, что я сплю. Что мне снится эта зимняя роща: голые стволы деревьев, палая листва под подошвами полуразодранных кроссовок и молодая трава, пробивающаяся из-под земли. В этом году декабрь больше похож на апрель — аномальная оттепель после холодного ноября — но мне все равно очень, очень холодно в одном белье и этих драных кроссовках, которые я нашел на пустыре у соседнего дома. Я иду, спотыкаясь, через рощу, и больше всего на свете мне хочется оказаться дома, под одеялом. Вот только очередное понятие "дом" растворилось в небытие около часа назад. Нет больше никакого дома. И не было. Был кто-то, кто кричал: "Здесь нет ничего твоего! Так что заткнись и делай, что я говорю, пока я не выкинул тебя вон!". Сначала отец, потом Кристиан. Словно я попал в какую-то петлю, раз за разом окунаясь в один и тот же кошмар. У меня в ушах все еще грохочет дерьмовая музыка и дерьмовые голоса его дерьмовых друзей. И голос Кристиана: "Ты много на себя берешь, Вороненок, тебе нужно проветриться". О том, как я позорно рыдал на крыльце, умоляя впустить меня в дом, я стараюсь не думать. Я вообще стараюсь не думать ни о чем. Потому что все мысли в конечном итоге сводятся к тому, какое я ничтожество. Поэтому я просто иду через заросли вязов и бузины, обдирая кожу о сухие ветки, подальше от дома Кристиана, который никогда и не был моим, чтобы я себе ни выдумывал, и деревни. От мысли, что кто-то может увидеть меня вот таким, совершенно раздавленным, жалким, почти голым, охрипшим от рыданий мне становилось совсем плохо. Моей целью была старая маленькая церковь на отшибе. Сегодня Сочельник, но в ней давно не ведут служб. Но это лучше, чем замерзнуть на веранде, под гогот этих ублюдков, приятелей Кристиана. Меня трясет от холода. Слезы встают где-то в горле удушающим ледяным комом. Но я упорно иду вперед, мысленно представляя, как вместо церкви захожу в охотничью сторожку, беру с подставки дробовик — не зря ведь Кристиан учил меня стрелять — и вышибаю им всем мозги. Одному за другим. Кристиану оставляю возможность немного помучиться. За все то, что он делал со мной все это время. За горячие поцелуи в начале и холодные браслеты наручников в конце. За уверения в том, что этот дом — такой же мой, как и его. За наркоту, из-за которой он чуть не разбил мне голову неделю назад. Мысли о мести немного согревают. Но вот только я знаю, что не смогу убить их. И не только потому, что охотничий домик с дробовиком — за полсотни миль отсюда. Нет ничего проще, чем избавиться от Кристиана. Даже если забыть о белом порошке, передозировку которого так легко организовать, в подвале есть крысиный яд. Я нашел его случайно, вряд ли даже сам Кристиан знает о нем, но там достаточно, чтобы отравить всю их развеселую компанию. Никто не станет удивляться, если кучка наркоманов, доставшая всю округу, однажды не проснется. Нет ничего сложнее, чем избавиться от Кристиана. Потому что каждый раз, когда он прикасается ко мне, я все еще жду ласки. Я все еще помню, как это может быть. Как же я ненавижу память. Деревья расступаются. Я выбираюсь из низины почти на четвереньках, цепляясь в темноте за узловатые корни и ветки, чтобы не упасть. Если я упаду, я, пожалуй, уже не встану. Пальцы занемели от холода, я давно не чувствую ног. Я бы душу продал за чашку горячего шоколада и плед. Роща остается позади. До церкви — пара миль. Если я верно помню. Если я ошибаюсь, Кристиан вряд ли успеет посмеяться над моей глупостью. Дом я замечаю случайно. Словно он "подгружается" с запозданием, как в игре на слабом компьютере. Сперва передо мной возникает частый забор, обросший плющом или диким виноградом. Его листва еще даже не обсыпалась полностью, только немного пожухла, словно зима выпила из нее краски и жизнь. Я бреду вдоль забора, пытаясь припомнить, что я слышал про этот дом, и что из этого правда. Люди в округе говорили, что дом — проклят, и старались туда не соваться. Но это не мешало некоторым смельчакам потихоньку его разворовывать. Кажется, у Кристиана тоже были какие-то вещи отсюда. Сейчас меня меньше всего интересуют проклятия. Меня подгоняет мысль, что в дом можно как-то проникнуть и там согреться. И не нужно идти до церкви. После мучительно долгих, длиною в несколько минут, поисков, я нахожу дыру в заборе и протискиваюсь в нее. Двор целиком зарос травой и колючим кустарником, но мне так холодно, что я не чувствую боли, когда продираюсь сквозь него. Дом опутан черными нитями плюща, словно паутиной. Он равнодушно смотрит на меня пустыми окнами, пока я бреду к крыльцу. Старое дерево скрипит под моими ногами, а я вспоминаю рассказы пьяной компании про духов, безумие и фейри. Про залитые кровью спальни. Про наследника, которого увели под Холмы. При всей их никчемности у них была хорошая фантазия. Но разве меня могут напугать эти россказни, когда я еле жив от холода? Разумеется, нет. Парадная дверь, конечно же, оказывается заперта. Но у меня хватает сообразительности обойти дом и найти выход в сад, пара стекол французского окна разбита, весь пол веранды усыпан осколками, и я в который раз радуюсь старым кроссовкам. Иначе мне бы пришлось сейчас осваивать искусство йоги. Темные комнаты пахнут плесенью и палой листвой. Я почти бегом преодолеваю веранду, лишь мельком обращаю внимание на гостиную с огромным камином, и оказываюсь в вестибюле. Два широких крыла лестницы дугами уходят в темноту. Где-то капает вода. Но мое внимание привлекает большое кресло, стоящее под лестницей, накрытое пыльным старым пледом. Трясущимися руками я срываю плед, закутываюсь в него с головой и почти падаю в кресло. На мгновение у меня перехватывает дыхание от пыли, забившей носоглотку, но от осознания того, что сейчас я смогу согреться, я начинаю громко реветь. К счастью, здесь уже никто не слышит моего позора. Меня трясет, в тело впиваются сотни мелких иголочек — зато я начинаю ощущать пальцы на ногах. Нужно перестать рыдать, добраться до камина и развести огонь. Мне нужно тепло, иначе даже в пледе я не доживу до утра. Но я никак не могу остановиться и продолжаю захлебываться слезами. Мои всхлипы прерывает громкое шуршание. Оно стремительно прокатывается по лестнице и замирает. Я застываю в своем кресле. Сначала мне кажется, что это кот или маленькая собака. Но они не передвигаются по земле скачками, словно хорек или куница. Разумеется, немудрено, что в таком большом и пустом доме нашлись свои обитатели. В конце концов, даже диким зверям нужно укрытие от холода. Но что-то подсказывает мне, что передо мной не зверь. Существо громко пыхтит, словно еж, и шмыгает носом, совсем как человек. Я всматриваюсь в полумрак, и вдруг все внутри меня обмирает. Потому что передо мной не куница, не еж и не крыса, а нечто, чему я вообще не могу дать названия. Больше всего оно похоже на оживший пенек. У него длинный, постоянно подергивающийся нос, клочковатая борода и глаза, светящиеся зеленым в темноте. Я хочу задержать дыхание, но неожиданно для себя, громко всхлипываю. Существо вздрагивает и принюхивается своим бирюзовым носом, приподнимаясь на когтистых лапках. Я смотрю прямо на него и не могу пошевелиться. — Что ты такое? — шепчу я. Это похоже на сон. Все это, начиная с момента, когда я оказался на улице, и только звук собственного голоса заставляет меня поверить в реальность происходящего. Существо подпрыгивает на месте, шерсть на его голове становится дыбом. — Человек видит? — голос у него писклявый и хриплый одновременно, а произношение такое, что слова можно разобрать едва-едва. Я хочу ответить, но язык деревенеет. Только мысли несутся, как бешеные: "Что бы это ни было, будь вежлив. Все любят, когда с ними говорят уважительно, особенно такая мелочь". Я сглатываю вязкую слюну и медленно произношу: — Да, я вижу тебя. Прости, что без спросу вошёл в твой дом, но иначе я бы замёрз насмерть. Я не желаю тебе зла, просто хочу согреться и дожить до утра. Существо переминается с лапки на лапу, затем стремительно, в два прыжка, подскакивает к креслу и делает вокруг него пару кругов. Я машинально поджимаю ноги прежде, чем успеваю себя одернуть. — Кто ты есть? — существо вновь останавливается передо мной, жадно принюхиваясь, даже пасть приоткрывает. Зубы у него острые и мелкие, как у хищной рыбы. Вопрос ставит меня в тупик. Существо не кажется опасным, но я даже представить не могу, чего от него ждать. Это заставляет быть осторожным. — Я просто... просто проходил мимо, — меньше всего мне хочется вновь оказаться на улице, но, если я смогу взять плед, то дотяну до церкви. — Я могу уйти, если... Существо трясет головой и вдруг пробует языком воздух, как змея. — Мальчик видит. Мальчик сладко пахнет. Мальчик хочет танцевать всю ночь в садах Королевы? Я моргаю, пытаясь понять, о чем он говорит. Тепло дурманит разум, я с трудом проталкиваю мысли через сонное сознание, словно пытаюсь засунуть кусок ваты в старую потрепанную игрушку. Что-то подсказывает мне, что лучше не соглашаться. Но мне так хочется спать, без риска отдать Богам душу наутро. — А там тепло? — спрашиваю я, едва ворочая языком. — В садах Королевы тепло? Сады? Какие тут могут быть сады? Вряд ли существо имеет в виду клумбы, которые разбивают на задних дворах местные жители. В окрестностях нет никаких садов — только пустоши и холмы... Холм. На окраине сознания мелькает какая-то мысль, но мне никак не удается ее ухватить. — Тепло. Мальчику понравится. Там пьют чудесное вино и танцуют, танцуют, — существо потирает лапки и суетливо переступает с ноги на ногу. — Мальчик ждет здесь! Прежде, чем я успеваю согласиться, существо стремительно улепетывает вверх по лестнице. Я снова кутаюсь в плед и тру глаза. Королева. Едва ли Елизавета танцует в Садах до утра, в ее-то возрасте. Королева. Сады королевы, в которых танцуют... фейри? К черту, будь это даже Королева Червей, если мне дадут кружку глинтвейна, я продам за нее всех, кого только смогу. Очень хочется спать. Я думаю о том, что если я засну здесь прямо сейчас, то рискую не проснуться. Я закрываю глаза и плюю на все, но в это мгновение где-то рядом раздаются шаги. Гулкие размеренные шаги, сопровождающиеся шелестом множества лапок. Словно на меня движется армия пауков. Я вздрагиваю и открываю глаза. Первое, что я вижу — невероятной красоты девушку. Она прекрасна так, что об этом невозможно рассказать — ни один язык не способен передать хоть крупицу этой запредельной красоты. У меня перехватывает дыхание, и я смотрю, не в силах произнести хоть слово или пошевелиться. А девушка подходит ближе, улыбаясь так обворожительно и нежно, что сердце замирает. У подола ее длинного платья копошатся мелкие существа, похожие на моего недавнего знакомого, только еще больше напоминающие пеньки. Но рассматривать их слишком долго не получается, да и не хочется, хочется только смотреть на небесной красоты создание. Она не может быть человеком. Лесной дух, эльф, фейри, божество, но не человек. — Ты заблудился, мой милый? — голос девушки похож на перезвон колокольчиков, тех самых, которые любят вешать на дверях магазинов, только еще более мелодичный. — Нет, госпожа, — шепчу я, замирая от восторга. — Но мне очень хочется согреться. — Ты потерял дом? — ее голос похож на музыку, слаще которой я не слышал в своей жизни. — Хочешь, я дам тебе новый? Я готов отправиться в ад, и уж тем более согласен пойди за ней, такой ласковой и такой прекрасной. — Я хочу согреться, — повторяю я. Она улыбается и раскрывает мне свои объятия: — Мой бедный мальчик... Я поднимаюсь с кресла и шагаю ей навстречу. От нее пахнет яблоком и древесной корой, а руки нежны, как лепестки цветов. И она теплая, такая теплая. — Мы дадим тебе нарядные одежды, угостим сладким вином, идем с нами, — шепчет она. Я киваю, с трудом сдерживая снова подкатывающиеся к горлу слёзы. Все происходящее до того похоже на сон, что мне очень легко соглашаться. Тем более, если обещают тепло и покой. Прекрасная незнакомка разжимает объятия, но только затем, чтобы нежно перехватить моё плечо и увлечь за собой. Мы поднимаемся по лестнице на второй этаж, но я едва ли осознаю происходящее. Все вокруг как в тумане. Сладком зеленоватом тумане, как ее глаза. Может быть, поэтому я не особенно удивляюсь, когда девушка ведёт меня к большому зеркалу в человеческий рост, и мы шагаем сквозь него, словно через дверной проем. Сперва я вижу вокруг один лишь туман, но тонкая рука на моём плече — неожиданно сильная рука — цепко держит и не даёт оступиться. Мы делаем около десятка шагов в этой непроглядной мгле, но потом откуда-то сверху начинает струиться свет и туман обретает совершенно магическое серебристое свечение, словно мы движемся в фосфорном облаке. У меня вырывается восторженный вздох, но не успеваю я как следует налюбоваться этим зрелищем, как туман рассеивается, уступая место чудесной красоты саду, залитому лунным светом. Деревья, каких я никогда прежде не видел, тоже источают слабый свет. Они усыпаны крупными белыми цветами и странными округлыми плодами. Под этими деревьями снуют прекрасные девушки и юноши. Они танцуют, смеются, пьют из резных кубков и передают друг другу сладости. И здесь так восхитительно тепло, словно в середине июля. Толпа расступается перед нами, склоняют головы. Кто-то набрасывает мне на плечи плащ, на ощупь — не тяжелее паутинки. Я поспешно оглядываюсь, но вижу только мелькающих в воздухе мелких, словно мотыльки, существ. Наверное, я за всю жизнь не чувствовал такого умиротворения и такой легкости, как здесь и сейчас. Все вокруг: воздух, деревья, люди и эти невиданные мною прежде существа исполнены неведомой мне доселе гармонии, от осознания которой хочется плакать и смеяться одновременно. Я вдыхаю полной грудью восхитительно теплый воздух и пошатываюсь, словно пьяный. — Осторожнее, дитя мое, — ласково говорит моя спутница и придерживает меня за плечо. — Потерпи немного, мы почти пришли. Я не понимаю, чего мне нужно опасаться. Разве где-то может быть безопаснее, чем здесь? Разве что-то может быть прекраснее? Голова кружится, и я только покорно иду дальше через живой коридор, смыкающийся за нашими спинами. Постепенно я замечаю, что среди прекрасных созданий, заполняющих сад, многие рогаты, козлоноги, хромы или обладают еще какими-то странностями вроде коровьего хвоста или сгибающихся в обратную сторону ног. Меня это нисколько не пугает, скорее забавляет. Я беспечно верчу головой, осматриваясь, пока мы не выходим на небольшую поляну. Там, под длинными ветвями старой ивы стоит сверкающий трон — любое другое название для тончайшей работы кресла было бы неуместно. Моя богиня выпускает меня из объятий и садится. Я замираю перед ней, слишком растерянный и восхищенный, чтобы сдвинуться с места. Я так и стою, хлопая глазами, пока все склоняют перед ней головы. — Иди сюда, милый, — она манит меня рукой. Подчиняясь ее движению, я опускаюсь на одну из подушек у ее ног. И только тут замечаю, что из-под зеленого подола выглядывают маленькие черные копытца. Но даже это меня не пугает. Подумаешь, копыта! Я жмурюсь от удовольствия, от переполняющей меня радости на грани эйфории. Как будто от тех таблеток, которыми Кристиан угостил меня лишь раз, но больше я не захотел их использовать. Чувство полной потери контроля слишком мерзкое и слишком пугающее. А сейчас я испытывал просто радость, без какого-то подвоха. Маленькая девочка, хорошенькая, словно ангел, подносит мне блюдо с яркими сочными фруктами. Я благодарю ее и беру один из них, по форме напоминающий нектарин, только размером с большой гранат. Откусываю от него, и ароматная мякоть тает во рту, словно сладкая вата. Мне кажется, что никогда в жизни я не ел ничего подобного. Я торопливо кусаю снова и снова. Только теперь я чувствую, как голоден. По подбородку стекает густой, сладкий сок. Я облизываюсь и снова впиваюсь зубами в нежную мякоть. Чья-то рука протягивает мне еще фрукт, и я жадно съедаю и его тоже. Голова кружится сильнее, перед глазами все плывет. — Выпей, — к моим губам подносят чашу, и я почти машинально делаю глоток. Напиток огнем прокатывается по пищеводу и тут же отдается теплом во всем теле. Вкус совершенно немыслимый — терпкий, пряный, ни на что не похожий. Я делаю еще несколько глотков, ощущая, как кто-то ласково гладит меня по голове. Я поднимаю глаза и вижу склоненное ко мне лицо Королевы. Мне тут же становится неловко за перепачканные фруктовым соком руки и губы, и я делаю попытку вытереть их о свой плащ. — Не беспокойся, дитя, — словно сквозь туман доносится до меня нежный голос. — Здесь ты в безопасности. Здесь можно ни о чем не думать, ничего не бояться. — А я и не боюсь, — говорю я и зеваю. Почему-то сильно хочется спать. Какая-то мелочь стягивает с моих ног кроссовки и утаскивает прочь, кто-то подаёт мне очередную сладость, над толпой разносится лёгкая музыка. Внутри меня поднимается щекочущее веселье. — Хочешь танцевать? — предлагает королева. Не успеваю я кивнуть, как ко мне подбегает несколько девушек и юношей. Они подхватывают меня под руки и увлекают за собой. Кажется, будто музыка льется с небес прямо над моей головой. Я смотрю вверх, но вместо неба или, скажем, парящих над нами на облаке музыкантов, я вижу лишь сплошную черноту. Но не успеваю удивиться: танцующие вовлекают меня в свой радостный хохочущий хоровод, и мне не остаётся другого выбора, кроме как плясать вместе с ними. Двигаться оказывается удивительно легко, словно музыка струится через все мое тело. Меня обнимают, тискают, щекочут, целуют, ерошат волосы. И я совершенно теряюсь во всей этой круговерти красок, рук и звуков. Я не помню, как оказываюсь в объятиях какого-то юноши с мертвенно-бледным, но удивительно прекрасным лицом. Он кружит меня в танце, недвусмысленно касаясь моего тела под легким плащом, и вдруг целует в губы. Меня опаляет ледяное дыхание, я чувствую короткий укол острых клыков и слабый привкус собственной крови. И это совершенно опьяняет. Я смеюсь и танцую еще быстрее, еще безумнее. Медный запах наполняет воздух. Музыка смешивается со смехом, визгом, я слышу даже сладострастные стоны откуда-то сбоку. Кто-то подает мне сладкое, с солоноватыми нотками вино, я пью, проливая половину, и смеюсь вместе с остальными. Перед глазами все плывет. Я с трудом выбираюсь из круговерти танцующих, ставлю пустой кубок на стол и вляпываюсь во что-то красное, остро-пахнущее. Облизываю испачканные ладони — солоноватый привкус покалывает язык. От медного запаха сжимается горло. Я слышу слабый вскрик или стон, пытаюсь проморгаться, но сильные руки подхватывают меня и утягивают прочь, в толпу танцующих. Бледнолицый юноша чарующе улыбается зубастым ртом и снова склоняется к моим губам. Когда я снова возвращаюсь в реальность, то нахожу себя у ног королевы. Она перебирает мои волосы, а какая-то стрекочущая мелочь кормит меня сладкими ягодами, вкладывая их прямо в мой зацелованный рот. — Тебе нравится у нас, милый? — шепчет Королева. — Очень... — шепчу я, вглядываясь в её бездонные зелёные глаза. — Мне очень у вас нравится... Я и правда давно не чувствовал себя настолько хорошо. Но, несмотря на переполняющее чувство эйфории, я вдруг ловлю себя на мысли, что все происходящее напоминает о чем-то. Внутри поселяется непонятное беспокойство, которое я ничем не могу объяснить. Я еще раз оглядываю толпу. Сквозь смех и звуки музыки слышится вскрик боли, затем еще один. Неожиданно меня осеняет — это странное место и его более чем странные хозяева... Я слышал о них раньше. И читал. Среди всех книг, которыми была богата библиотека моего отца, больше всего мне нравились сказки о фейри. О том, как люди уходили под Холмы, проводили здесь многие годы и возвращались домой через десятки лет. В ту пору мне больше всего импонировала мысль, что я могу куда-то уйти и вернуться, когда моего папаши гарантированно не останется в живых. Вот только в тех историях не говорилось о том, что дивный народ пьет человеческую кровь. Я снова осматриваюсь по сторонам и натыкаюсь взглядом на красные брызги на клыках и одежде одного из фейри, которые совсем не похожи на фруктовый сок. Похожий на тролля фейри скалится мне, и я поспешно отвожу взгляд. Пальцы королевы продолжают поглаживать мои волосы. — Хочешь остаться с нами, мальчик? — Нет, — неожиданно даже для себя, твердо заявляю я. — Спасибо, госпожа, но я бы хотел вернуться обратно. Она приподнимает мое лицо за подбородок и очень пристально смотрит в глаза. От ее взгляда у меня по спине ползут мурашки, а в голове словно бы сгущается туман. — Как тебя зовут, милый? — Этан, — шепчу я. — Зачем тебе возвращаться, Этан? — ее нежный голос обволакивает. — Тебе ведь хорошо здесь? Здесь тебе нечего бояться, милый, никто не обидит тебя. Оставайся. Пей наше вино, танцуй с нами под луной. Твои капризы станут твоим законом, — я вдруг встречаю взгляд бледнолицего фейри, который так жарко целовал меня, и ощущаю ползущий по позвоночнику озноб. Фейри улыбается мне и проводит кончикам языка по своим клыкам, а я ловлю себя на том, что мне безумно хочется снова испытать их прикосновение. Я сглатываю, с трудом отводя взгляд. Соображать трудно, такое ощущение, будто голова набита отсыревшей ватой, но я упрямо мотаю головой: — Нет, моя госпожа. Мне нужно вернуться домой. У меня там остались незавершенные дела. Мне вдруг приходит в голову, что после сегодняшней ночи я уж точно воспользуюсь найденным в подвале крысиным ядом. Можно даже самому съесть немного, чтобы полиция нашла его и в моем желудке тоже. И свалить все на Кристиана, мол, это он накормил меня ядом, не знаю, как мне удалось выжить. Остается только убедить себя, что он никогда уже не будет прежним. Никогда не будет ласков со мной. Никогда… От этой мысли к горлу подкатывает комок. Я пытаюсь сглотнуть, и буквально давлюсь воздухом. В груди все скручивается и содрогается. Глаза печет от подкативших слез. — Ох, Этан, мой милый мальчик, — нежные руки королевы обнимают меня за плечи. Она делает кому-то неуловимый знак, и ветви ивы склоняются ниже, скрывая нас. Шумная развеселая толпа оказывается за пределами круга умиротворяющей тишины и сумрака. Остаемся только я, моя Королева и несколько мелких фейри с подносами. — Расскажи мне, что тебя тревожит? — шепчет королева, и я утыкаюсь лицом ей в подол, захлебываясь слезами. Вряд ли мою речь можно назвать связной, но я вываливаю на Королеву все, что накопилось у меня внутри за этот год и не только. Кажется, я несу что-то про отца, в котором как-то умудрялись сосуществовать, словно в зеленом Халке из комиксов, невероятно умный, интеллигентный профессор и деспот, слетавший с катушек всякий раз, когда я отказался следовать его указаниям. Потом я рассказываю ей про Кристиана. Такого красивого, сильного и обаятельного Кристиана, на заре нашего знакомства, который приютил меня, когда я сбежал из дома. Который целовал мои колени и уверял, что я — лучшее, что есть у него в жизни. И который умудрился за какой-то год превратиться в безнадежного наркомана, крепко сидящего на игле. — Я хочу освободиться, — шепчу я, прижимаясь щекой к бедру Королевы. — Временами я даже хочу… хочу, чтобы он сдох. Я не хочу больше любить его… — Я могу помочь твоей беде, — нежно звучит голос королевы. Она гладит меня, как котенка, и в ее руках мне становится словно бы немного легче. — А взамен на мою услугу, ты назовешь меня своей королевой, мой милый. В ее словах есть что-то такое, что пугает меня, хотя я никак не могу понять, что именно. Ее голос ласков, в нем нет угрозы, но у меня внутри все равно вдруг все обмирает. Я не помню сказаний, но что-то во мне кричит, что остаться под Холмами навсегда — плохая идея. — Простите, — я тру лицо руками. Щеки у меня мокрые от слез, губы саднит от поцелуев и укусов того бледнолицего фейри, на ладонях — следы сладкого липкого сока и чего-то красного. — Вы так добры, но я... я хочу вернуться. — Милый, милый, что тебе делать там, среди этих глупых и жестоких людей? — королева снова заставляет меня поднять голову и посмотреть в ее завораживающе зеленые глаза. — Но если ты так сильно хочешь назад, вот тебе сделка: я помогу тебе, исполню твое желание, Этан, и дам десять лет, чтобы насладиться его плодами. А затем — ты придешь ко мне, сам, и назовешь меня своею королевой. Это звучит так хорошо. Даже слишком хорошо, слова: "исполню твое желание, помогу" так сладки, что я ощущаю прилив эйфории. И все же я медлю. Внутренний голосок шепчет: "Ты уже знаешь, чем оборачиваются такие щедрые предложения. И что в итоге? Тебя вышвырнули на улицу в самый канун рождества". — Это... это слишком щедрый дар, — бормочу я. "И слишком напоминает сделку с дьяволом". — Я не могу... Королева манит кого-то рукой, и у ее ног появляется пара существ крайне неприятного вида, коротконогих, с пылающими зеленым огнем глазами. Они держатся чуть в стороне, в тени ивы, и от них веет какой-то жутью. — Ты боишься? Не нужно, Этан. Я так возмущена той несправедливостью, что тебя окружает. Так нельзя, мой милый мальчик! И мои слуги, — она указывает на этих пугающих существ, и они склоняют головы, — они тоже не терпят несправедливости. Они хотят помочь. — Помочь? — машинально повторяю я. Сердце начинает биться быстрее, и я снова смотрю на Королеву. Ее лицо безмятежно, она смотрит на меня все с такой же лаской, и мне так хочется ей поверить. — Чего ты хочешь? — Я хочу... хочу избавиться от него. Избавиться от Кристиана, — шепчу я, растворяясь в ее зеленых глазах. Он достаточно делал мне больно, я больше не хочу знать о нем, больше не хочу его бояться. Я хочу уйти без страха, что он найдет меня и... — Хорошо мой милый, это очень легко устроить, — Королева снова гладит мои волосы. — Но я... Я боюсь что... Я не могу... — мысли путаются. — Я не хочу спускаться под землю, — с трудом формулирую я. Королева улыбается, и в этой улыбке мне видится что-то хищное: — Хорошо. Вот твоя сделка, Этан, и мое последнее слово. Очень простое условие. Мы исполним твое желание, но за это ты должен быть судим людским судом. Если же ты не выполнишь свою часть уговора, то ровно через 10 лет сам придешь в мое царство и склонишься к моим ногам. — Судим за то, что беспрепятственно уйду от него? — переспрашиваю я. Королева не отвечает, просто продолжает ласково смотреть на меня. Но я почему-то думаю, что все это не так страшно: у меня нет имущества, которое мог бы забрать Кристиан, я сам ничего у него не возьму. Даже если он действительно подаст на меня в суд, мне ничего за это не будет. — Я согласен, — шепчу я едва слышно. — Согласен, госпожа… *** — Я проснулся на веранде дома Кристиана. Босой, ни разбитых кроссовок, ни плаща, что дали мне фейри, — голос звучит хрипло, словно я снова ощущаю прикосновение ледяного предутреннего воздуха. — Я решил, что мне все приснилось. Понимал, что должен был замерзнуть насмерть за ночь, но везение было реалистичнее ночи под Холмом. Я постучался, Кристан впустил меня в дом. Очень быстро. Он был встревожен и испуган. Сказал — меня не было три дня. "Я думал, ты умер, Вороненок!" — причитал Кристиан, целуя мои дрожащие руки. Это было ближе к вечеру, после того как, не добившись рассказа, где я провел эти дни, Кристиан по обыкновению отбил мне ребра и едва не раздробил скулу. К ночи он начал плакать и твердить: "Я больше всего боюсь, что ты меня оставишь, Вороненок. Ты же не бросишь меня, верно? Иначе я найду тебя, мой маленький. Найду где угодно". От этих его слов, от безумия в его взгляде, у меня в груди зарождался ужас таких необъятных размеров, что легкие просто схлопывались, не давая вдохнуть. В ту ночь он был нежен со мной. Впервые за долгое-долгое время. Выгибаясь под ним, не от боли, а от наслаждения, я поймал себя на мысли, что, может быть... А на следующий день он начал сходить с ума. Это было страшно. Страшнее его обычных глюков после очередной дозы. Страшнее даже того, как он избивал меня раньше. Кристиан начал бояться темноты и, особенно, кого-то в темноте. Когда я вечерами приходил с работы, он нес какую-то околесицу про когтистые лапы из темноты, про зелёные глаза, следящие за ним отовсюду. Он рыдал, умолял не оставлять его одного. Он выл по ночам, расцарапывал на себе кожу, и то впадал в кататонию, то бросался на меня с ножом. Я стал брать дополнительные смены в кафе, чтобы только не находиться с ним наедине, и смутно надеясь скопить побольше денег и удрать в Америку. У Кристиана просто не хватило бы финансов, чтобы поехать туда за мной. Особенно теперь, когда все его деньги уходили на наркоту. Из дома стала стремительно исчезать мебель. Кристиан требовал денег с меня — я изворачивался, как мог, но мне все равно приходилось отдавать ему до половины от моего мизерного заработка. Остальное я старательно прятал, но делать это стало опаснее. Теперь, когда он совершенно утратил контроль и последние крохи разума, я боялся его так, что холодели руки. Кристиан почти не спал, перестал есть и был обдолбан почти каждую чертову минуту, отчего его бред становился только еще ужаснее. Он бросался на меня с кулаками или со слезами, прятался под одеялом в спальне или сидел в углу с кухонным ножом и затравленно озирался. А я... я наслаждался тем, как в нем остается все меньше и меньше человеческого. О да, я боялся его. И все же ликовал, видя его ничтожество. Словно бы это заставляло поблекнуть его уверения в том, что жалок и ничтожен здесь только я. Я ожидал, что скоро это закончится. Что Кристиана поймают, когда он отправится за очередной дозой, или он банально возьмет больше, чем нужно — как это чаще всего и случется с наркоманами. Но вышло иначе. — Я вернулся с ночной смены. Было пять утра, я устал и хотел спать. Если точнее, к тому моменту я не спал уже больше суток — прошлую ночь Кристиан метался по дому с воплями, то рыдая, то бросаясь на меня с криками, что это только моя вина, и я заслуживаю самой мучительной из смертей. Меня шатало от усталости, руки ломило — я перемыл горы посуды, и все, чего мне хотелось — принять душ, чтобы избавиться от запаха прогорклого масла, и лечь, наконец, спать. — Дома было тихо. Я подумал, что Кристиан вмазался и спит. Или вмазался, накричался и спит. Я поднялся на второй этаж и сразу направился в душ. Не хотел заходить в спальню и будить его. Дверь не была заперта. Из-под нее не лилась вода, струясь по кафелю, как это бывает в фильмах. Свет зажегся мгновенно, так же легко, как и обычно. Я успел снять рубашку к моменту, когда подошел к ванне. Кристиан лежал на дне, острые коленки в черных джинсах торчали выше головы, грязно-желтые волосы сальными прядями свисали с края ванны. От него пахло потом, амиаком и кровью. Он весь был в крови. Вода, в которой он лежал, была бурой от крови. Его лицо, со страшным, устремленным в пустоту взглядом. Его впалая грудь. Его руки, худые, сильные руки, с черными следами от инъекций, были изрезаны так, словно он хотел подать их на ужин как бифштекс. — Он вскрыл себе вены, — к горлу подкатывает тошнота. Я боюсь закрыть глаза и только бессмысленно таращусь на свои дрожащие пальцы. Хорошо, что я сижу, и мне не грозит позорно упасть на подломившихся ногах. — Кухонным ножом исполосовал себе запястья и предплечье. Я не пошел в полицию. Я просто собрал свои немногочисленные пожитки, заработанные деньги и сбежал. Уехать в Америку я не мог, пока не достиг совершеннолетия, зато вполне был способен укатить на другую сторону Острова, где меня никто не знал. А через несколько дней меня нашли фейри и предъявили счет. Вот и вся история.