Оболочка

       Машина неслась в ночь, разрывая ночную тишину уснувших улиц всполохами желтых фар, визгливым сигналом клаксона и чертыханиями крестного. Я любил скорость и ночь, мне нравилось воображать, что я несусь по трассе на мотоцикле, и от скорости закладывает уши. Такая своеобразная форма протеста, наверное. Я любил машины, как любой уважающий себя мальчишка, но в нашей семье отношения с ними не сложились. Сейчас я хоть и предчувствовал взбучку, все же, наслаждался недолгими моментами езды по трассе.        Наму хныкала и прижимала к распухшей ноге бутылку со льдом, предусмотрительно захваченную тетей Анетт. Немо краем глаза посматривал то на мать, то на опухающую скулу и молчал. Я вообще старался лишний раз ни с кем не встречаться взглядом, еще неизвестно, что мне дома устроит мать.  — Хороши герои, нечего сказать! — буркнул крестный, притормаживая на светофоре, — А ты вообще молодец: о нас не думаешь, о матери бы подумал! — Крестный, да я…. — Молчать! На кой черт вас вообще туда понесло? Острых ощущений захотелось? — Да мы… — Я сказал — молчать! Лучше бы двойку по химии исправил, чем шастать по подворотням, да еще и в такой час! — А вы двое зачем туда потащились? — вкрадчивым тоном поинтересовалась тетя Анетт, мы по опыту знали, что сейчас будет еще хуже. — Там интересно, мы думали, что будет весело…. — прохныкала Наму. — И как, стало весело? У тебя какая оценка по финскому в семестре?        Наму скривилась и промолчала. — Такое ощущение, что вас всех интересуют только наши оценки! — не выдержал Немо. — Да, интересуют, — спокойно ответила тетя Анетт. — И все потому, чтобы вы выросли умными людьми, умеющими наперед видеть последствия своих решений, а то вырастите такими дураками, как Холопайнен, помчавшийся домой в грозу, и как Йоханна на том шоссе…. — Марко, придержи язык! — окрикнула крестного тетя Анетт. В машине повисла нехорошая тишина.       Я задумчиво смотрел в окно, еще не понимая всего до конца, но догадываясь, что три года назад с родителями случилось что-то очень нехорошее. Конечно, нам, детям, никто ничего не говорил, и крестный поздно спохватился, что сболтнул лишнего, только мне легче не стало. Подойти к матери и спросить прямо? Имею ли я на это право?        Машина с визгом затормозила у ворот лагеря. Там нас уже ждала тетя Тарья и рядом с ней, так странно, зябко кутаясь в вязаную накидку, стояла моя мама. Крестный пинками вытолкал меня и Немо из машины, отвесил по подзатыльнику и удалился, тетя Анетт помогла выйти Наоми и передала ее тете Тарье. — Все живы, и то хорошо, — почти прошептала она, — Немо Ользон, немедленно за мной!       Тетя Тарья сделала шаг вперед и встала перед Наму. — Итак, что мы имеем, юная леди? Ушиб? Перелом? Все, плакал твой чемпионат страны по брейк-дансу! — Мама, я…. — Надо же, "мама"… что ж ты не вспомнила о маме, когда шла неизвестно куда еще и тащила с собой ребят? — Да потому, потому что! — Наму пошла красными пятнами, конечно, она совсем забыла о своем чемпионате, о том, что родители так на нее надеялись и все прочее. Мы с матерью пока молча наблюдали за сценой. — Потому что «что»? — тетя Тарья подняла бровь и скрестила руки на груди. — Потому что вам от меня только и нужны медали и хорошие оценки! Потому что я для вас не более, чем красивая игрушка по имени Наму Турунен! Потому что папа вечно пропадает со своими группами, а ты — со своими! Потому что ты никогда меня не любила! Ненавижу! Ненавижу те…. — звонкая пощечина от тети Тарьи не дала ей закончить реплику. Наоми развернулась и, забыв о больной ноге, побежала к лесу. Тетя Тарья хотела бежать за ней, но мама ее остановила. — Оставь ее, Тарья, она сама вернется. Иди лучше домой.       Так они и ушли в разные стороны, а мы с мамой остались. — Итак, Антеро Холопайнен, настала ваша очередь, — спокойно произнесла мама, хотя я ожидал от нее криков и упреков, — Но прежде, пойдем-ка в дом. — Да, мама.        Мы медленно шли к дому, пахло дымом разводимого кем-то костра и булочками, такими, как пекла когда-то бабушка. Будь она рядом, она бы многое всем нам объяснила, а так…. — Мама? — Потом, Теро, сначала дойдем до дома.        Я задумался над ее словами: насколько я помнил, ни мать, ни отец никогда не выносили ссоры на всеобщее обозрение, да и были ли они у них? За все детство у меня не было ни единого раза, чтобы меня публично пороли или еще как-то наказывали. Что будет сейчас?        Войдя в дом, мать взяла меня за руку и отвела на кухню, где уже стоял только что испеченный пирог. — Ешь, сейчас чаю налью. — Мама, но…. — Ешь, сказала!        Она суетилась с чашками и заваркой, этот сакральный процесс помогал ей успокоиться, я давно это заметил. Неужели мой синяк под глазом настолько ее взволновал? Поставив передо мной старую, еще отцовскую чашку, мама села напротив и посмотрела на меня.  — Комплекс героя-разнимателя, Теро, это плохой советчик по жизни. — Это как? — А так, сынок, учись решать проблемы словами, а не кулаками. Твой отец, какие бы ни были в жизни ситуации, никогда себе не позволял распускать руки. Что у вас там произошло вообще? Вы втроем подрались?       Я удивленно слушал мать. Скандала не будет? — Наму спрыгнула и неудачно приземлилась на какой-то желоб, подвернула ногу. Немо стал ее упрекать, что не послушалась нас, она стала обзываться, слово за слово, я полез их разнимать. Ну и вот…. — я указал на синяк. — То, что не бросил друзей, конечно, похвально, плохо то, что увязался за ними следом. Но, кто в вашем возрасте не бегал по фабрикам?        Мать удивляла меня с каждым новым словом. — Тогда почему ты такая расстроенная? — Потому что сегодня могла бы быть моя восемнадцатая годовщина свадьбы с твоим отцом, — мама по кускам произнесла эту фразу и отошла к окну, все так же зябко кутаясь в накидку. Я не знал, что ответить. Да уж, хороший я ей преподнес подарок, ничего не скажешь! О чем спросить? Как вообще начать этот разговор?! Мама вновь все предугадала. — Ты никогда не спрашивал, каким он был. Ты не можешь помнить слишком многое, правда, ведь? — Не хотел тебе лишний раз напоминать…. — буркнул я. — Напрасно, я и так никогда не забывала…. Он был другим, Теро, хочу, чтобы ты это знал. Вы не слишком общались в последние годы, но он очень тебя ждал и любил, я видела это, но боялась вмешаться. Помнишь, как вы мастерили змея, а его унесло порывом ветра? А помнишь, как пекли пирог мне на праздник, а сами чуть не сожгли кухню? Из таких мгновений складывается жизнь…. Мы не хотели его понимать, в особенности тогда, когда он особенно остро в этом нуждался. Я слишком горько усвоила эту истину. И слишком поздно….. Вот потому, сын, я не читаю тебе моралей. Никогда не читаю. Зря ты утаил от меня свою двойку по химии, я же агроном, забыл? Органическую от неорганической я еще отличу.       Мама исповедовалась передо мной, вместо того, чтобы обзывать неблагодарным мальчишкой. Все происходило в каком-то едином порыве, и я впервые понимал ее без слов, понимал если не все, то очень многое из того, что произошло в жизни родителей. Они оба прятались за умело сделанной оболочкой, но я теперь понял, почему отец ринулся домой в грозу…. — Ты уже такой большой, мой сын, такой по-своему мудрый, и такой не похожий ни на кого. Я все еще вижу тебя в возрасте трех лет и так боюсь отпускать, а потом понимаю, когда прохожу мимо твоей комнаты, что ты уже не помещаешься на кровати. Знай, что я тобой горжусь, и…. прости, что иногда отдаляюсь от тебя.        Я промолчал, просто подошел к матери и обнял ее, только сейчас заметив, что стал почти на голову выше нее.