Оболочка

      Дым серой вертлявой змейкой ускользал в раскрытую форточку. Дым вытягивался пронырой-сквозняком, давно и прочно обосновавшимся в этом продуваемом всеми ветрами ветхом домике. Я любил его. Не знал почему, но любил. За паутину на потолке, за растопырившего лапки глазастого паука, за горшок с отколовшимся горлом, за щель в полу, в которую вечно падали крошки, нитки и пуговицы, за ветер в раме… он был моим, этот домик, затерявшийся в горах. Моим, и мне было приятно понимать, что же это такое.       Деревня на горе Титлис, кажется, так звали эту махину, кажется, так говорили соседи. Несколько домиков, разбросанных по периметру, покосившийся сарай и совершенно новая сауна, трактор в ангаре, старая лошадь, которую любят едва ли не больше собственных детей, дети, чумазые сорванцы, почему-то любящие патлатого мужика в толстовке, который и языка-то их не знает вовсе….        Что еще я знал о своем мире? Я стоял у окна, прижавшись лбом к раме, чувствовал, как в пальцах тлеет сигарета, и наблюдал за дымом, уходящим ввысь. Лампочка перегорела, а тащиться в сарай и искать впотьмах замену, у меня не было ни сил, ни желания. Мне хотелось простоять вот так до утра, слушать ветер и ночные шорохи, представлять, как в сарае всхрапывает лошадь, как кот бодает лбом штанину, выпрашивая свою порцию любви, думать, что надо заменить колесо на тракторе, довырезать начатую с утра заготовку ложки, и придумать, зачем жить дальше.       Звезды смотрели вниз, на чудаковатого мужика в растянутой рубахе, и размышляли над тем, как же его сюда занесло. Я прошел множество дорог, пытаясь прочесть судьбу в дорожных знаках, но у первого же поворота позорно бежал прочь, ослепленный светом фар, кажется, так назывались эти яркие сгустки. Я их боялся. Не знаю откуда, но я четко понимал, что значит слово «страх». Я спешил спрятаться в своем домике на отшибе и отсидеться в нем, прижав хвост и дрожа от свалившихся на меня открытий. И спросить даже не у кого….       Я оторвался от пустого вперивания в одну точку и медленно пошел по дому. Зачем он мне теперь? А куда еще идти? Часы тикали, кусками кромсая время, отпущенное нам в этой гонке по встречной полосе, оно падало и расплескивалось красными полосами на давно неметеном полу. Сегодня умерла та, кто хоть как-то мог мне разъяснить, кто я такой и зачем я здесь оказался. Могла бы, если бы умела говорить.       Я давно ее знал, но в глубине души понимал, что вижу впервые. Я считал ее матерью, потому так цеплялся за любое воспоминание, случайно задерживающееся в моей дырявой как дуршлаг памяти. Сегодня я узнал, что ее звали фрау Айшлер. Сегодня ее не стало. Она ушла, а я остался, — странный замороченный чудак, так похожий на ее сына….. фотография парня в военной форме по-прежнему стояла на комоде и удивленно смотрела прямо в мою душу. Соседи рассказывали, что парню не было и двадцати, когда его заслали в какую-то горячую точку (я смутно понимал, что это такое), и он так и не вернулся в свою деревню на горе Титлис. Фрау Айшлер ждала и верила, отчаявшись признать, что и муж, и сын больше никогда не переступят порог ее дома, она не напоит их молоком, не расспросит о том, как прошел день и все такое. Она жила на окраине деревушки, и никому не было дела до обезумевшей от горя женщины. Моя приемная мать онемела…. Потому-то я не знал, как ее зовут, а если бы и знал, это бы мало что изменило.       Она нашла меня у порога своего дома, куда я не помню, как добрел. Я вообще ничего не помню. Ни о чем. Но я умею надевать штаны, как это ни смешно, умею пользоваться ложкой и водить трактор, умею вырезать из дерева инструменты, и недавно починил соседу крышу в сарае. Все считают меня безобидным дурачком, бродящим среди ночи по деревне с котом подмышкой и в драных джинсах, на новые у меня нет денег. Ах да, я знаю, что такое деньги, но они мне не нужны, они не вернут мою фрау Айшлер.       Я ел суп с грибами, поданный мне в глиняной миске, и осматривался в этой простой кухоньке, где жил уют. Фрау показывала мне, как правильно держать ложку и карябала на клочке газеты слово «Sohn», я не понимал этого языка, но почему-то чувствовал, что оно означало. Седая женщина, впервые сменившая черный платок на цветной, сидела напротив и смотрела мне прямо в глаза. Я не знаю, что она пыталась в них рассмотреть, я не знаю, как давно пришел в сознание, а повязка на голове с запекшимся на ней красным пятном тоже говорить не умела.       Соседи твердили ей, хоть я и не понимал, что она зря притащила меня в свой дом, что я натворю ей бед, что…. с утра я разбил трехлитровую банку маринованных грибов, пытаясь ее открыть. Фрау погладила меня по голове и улыбнулась. Кажется, мы с ее полосатым котом нашли друг друга — мы на пару сеяли вокруг себя неприятности, а после убегали прятаться в сарай. Наступала ночь, я щупал повязку на голове, удивлялся, почему она промокла, подхватывал на руки кота, жаль, что я не знаю, как его зовут, и брел к дому, понурив голову. Фрау ждала меня у порога и грозила пальцем, а из кухни пахло пирожками с черникой…. Она простит меня, а как иначе? И перевяжет мою дурную голову.       Однажды я наткнулся на огромную послу дождя лужу и замер над ней. В воде, да, это была вода, я помнил, отражался помятый и пережеванный жизнью мужик с волосами до плеч, с размазанным кровавым пятном на лбу, со страхом во взгляде. Он был одет в грязные джинсы, бывшие когда-то синими и красной рубашке в клетку, на нем были разные носки. Я усмехнулся: надо будет срезать эти патлы, зачем они мне? Почему они у меня вообще? А еще, мне влетит от фрау за грязные джинсы…. Нехорошо. В луже отражался кусок неба, а на нем — звезды. Вот кто мог бы дать мне ответ, если бы я хорошо попросил, но я не умею….       Я вышел во двор с металлической банкой и зажигалкой в руках. Не знаю, зачем я это делал, кажется, видел когда-то во сне, как мужчина, похожий на меня, сидел у костра и смотрел в небо. Я искал ответы везде. Ночь была ясной и ужасно холодной, деревья шумели, нагоняя жуть, какая-то птица пронеслась мимо, чуть не задев крылом ветку, а у меня на дождь разболелась голова. Спать не хотелось. Я быстро набросал в банку разорванных кусков газеты, поставил ее на сложенные друг на друга камни и поджег содержимое. Огонь взвился вверх, прогоняя ночной холод и странную жуть. Кот выбежал из дома — с недавних пор он боялся темноты. Он какое-то время бродил по дому, громким мявом зовя фрау, но не нашел, меня тоже не оказалось на месте — зря я так с ним. Зря.       Я сел на колени и всмотрелся в пламя. Жечь костры я побоялся, пока сойдет и банка. Минувший день плашмя свалился мне на голову, почти прибив к земле. Мне стало жутко, я огляделся вокруг и понял, что это всего лишь прожитое…. Легче мне не стало.       Она мучилась. Молчала и мучилась. Я не знал, что у нее болело, но я понимал, что фрау вряд ли встанет с постели. Она хватала меня за руки, молчаливо призывая остаться рядом, но я рвался прочь из дому. Нет, не потому, что боялся, я знал, что мне надо…. Мне надо было спешить в другой конец деревни, там жил врач, толстый добродушный старичок с такой же старой сумкой и вечно семенящей рядом собачонкой. Я не переживал, что он не поймет меня, мне достаточно просто произнести: «Mutter», он поймет…..       Я бежал, не чувствуя под собой земли, перепрыгивая коряги, пропуская поворот, страшно ругаясь. Я ничего не умел, я ненавидел себя за это. Мне отчаянно хотелось понять, зачем это все, но я не мог. Я был не лучше соседского сосунка, который может только орать. Я даже этого не мог, — меня услышат, но вряд ли поймут. Я подвернул ногу и кубарем полетел вниз с холма, набив еще одну шишку, рассекая старый шрам. Двери домика оказались закрыты.       Неужели, все зря? Я бегал вокруг, колотя во все окна и двери, заглядывая во все синеватые щели, распугивая своим видом крикливых гусей. Куда делся доктор? Позже я узнаю, что он принимал роды у одной из жительниц деревеньки….. круг жизни, как сказал бы пастор, утешая, но мне не нужны были его утешения.       Ее хоронили за деревней, молчаливо понурив головы и всматриваясь в пламя. Мне избегали смотреть в глаза, а я шептал: «фрау Айшлер, фрау Айшлер». Прошло два года, что я прожил рядом с вами, а я только сейчас узнал, что вы звали меня сыном. Все помолчали и разошлись, напоследок опустив у креста цветы, как она любила.       Я опустил голову на грудь, отставил банку в сторону и принялся раскачиваться из стороны в сторону. Я должен….. должен был успеть, вырвать ее из рук того, что соседи назвали словом «сердце», я ведь понимал, что случится что-то плохое, я должен был успеть! Из глаз покатилось что-то соленое, горячее…. Я захлебывался этим, а из горла вырывалось надрывное дыхание. Кот нашел меня и вспрыгнул на руки, принялся вылизывать мне лицо. Странно, но стало легче.       Она ушла по дороге теней, к свету, так говорил священник, а я остался в кромешной тьме. Банка с огнем давно погасла, остался лишь дым, как он остается от всего, не успевшего завершить свой круг. Я курил и смотрел на звезды, они больше не скалились с неба, они освещали эту ночь. Я гладил кота, тот смотрел в ночь, смотрел долгим немигающим взглядом, от которого меня пробирало. Придется придумывать, как жить дальше. Придется впервые посмотреть в лицо горящим фарам. Я докурил и выбросил сигарету в траву. Могло быть и хуже. Хотя бы я знаю одно, я помню одно слово из прошлого, на которое что-то откликается внутри: меня зовут Томас.