Оболочка

       Мы с Полосатым, как я за незнанием имени назвал кота, остались вдвоем в этом пустом, но все еще нашем доме. Что ж, если надо жить, значит, надо, а как — время покажет. Пришлось учиться всему заново, хотя, я и так только этим и занимался прошедшие два года. Благо, дырявая память оказалась на диво живучей. Я запомнил, как фрау готовила разную еду, суп я откуда-то умел варить сам, пуговицы пришивать меня научила соседка, а трактор заводился с пол-оборота, потому сослужил хорошую службу в начале моей фермерской карьеры.        Это утро настойчиво рвалось в занавешенное марлей окно уже почти час, но я так же настойчиво отгораживался от него подушкой. Если бы мне сказали, что я когда-то любил рано вставать, я бы ни за что не поверил. Сейчас мне постоянно хотелось спать, и стоило только положить голову на подушку, как я исчезал из этого мира в чужую жизнь странных снов.        Я отбросил в сторону подушку, заложил руки за голову и всмотрелся в потолок, стараясь не обращать внимания на любопытного паука, гнездившегося в углу. Сегодня мне снилось море. Бушующее серое море перед грозой, неистовые порывы ветра гнули дерево, растущее у самой воды, но оно не сдавалось. Волны с шумом разбивались о берег, но кромешную тьму то и дело разрезали ослепляющие блики маяка. Я никогда не видел моря, но чувствовал с ним странную связь. По берегу бежала женщина с рыжими, как пламя волосами и что-то кричала в темноту. Она не боялась ни воды, ни ветра, мне кажется, она давно уже разучилась бояться…. Я хотел подойти ближе к ней, но меня не пускала ночь, с каждым миллиметром приближающаяся ко мне. А потом тьма накрыла меня с головой, принеся с собой другой сон, который мне хотелось и разгадать, и забыть одновременно. В этом видении был скрежет металла, сдавленные стоны, много крови и холод, пронзающий до самых костей. Я куда-то шел, не разбирая дороги, не обращая внимания на то липкое красное, что катилось вниз, застилая глаза. Я знал, что должен уйти, и чем дальше, тем лучше. Я часто видел этот сон, я боялся его.       Полосатый, до этого терпеливо дожидавшийся у кровати, не выдержал моей утренней философии и разразился громким мяукающим воем. Что ж, пора вставать, меня ждет новый день. Я нашарил на полу тапки, даже попал с первого раза, кликнул за собой кота и вышел на улицу.       Солнце уже висело прямо над головой, надо что-то делать со своим режимом, нещадно палило, бедные цветы, росшие в аккуратном палисаднике, доставшемся мне в наследство, опустили разноцветные головки. Я вздохнул и прихватил по пути к умывальнику большое жестяное ведро, скрипевшее при каждом неудачном движении.       Умывальник я делал сам, в качестве подарка к какому-то празднику. Чашей послужил старый колокол, отданный мне нашим священником, полочку я долго вырезал из найденного в сарае бревна, рубанок и прочие инструменты мне одолжили соседи, а потом я купил точно такие же сам. Отношения с односельчанами у меня как-то сразу сложились, помимо немецкого, многие здесь понимали язык, на котором я говорил, это упрощало задачу. Не скажу, что я искал общения с окружавшими меня людьми, на мои загадки они вряд ли могли ответить, но порой человеку становится невыносимо переносить свое вынужденное одиночество, а Полосатый говорить не умел….

***

      Я перезнакомился со всеми фермерами, и поначалу мы вместе выезжали в поле, они смеялись над моими неудачными агрономическими опытами и радостно давали советы, пару раз меня приглашали на обед их жены, а детишки каждый вечер мчались на поле, чтобы я дал им порулить выключенный трактор. Всходила редиска, зрели огурцы, наливались помидоры, мы выходили на борьбу с колорадским жуком, жали пшеницу и сушили яблоки, варили пиво, делали сидр. Мне было хорошо здесь, с каждым днем я открывал для себя жизнь, которую так хотел узнать и которую так боялся.       Я поплескал на себя холодной водой, предложил Полосатому щетку с полоской зубной пасты и засмеялся, глядя на его недовольную морду. Надо бы осмотреть душ, который давным-давно дожидался своей очереди, и заодно проверить бак для воды. Идет осень, совсем скоро прохладная водичка не будет казаться такой приятной. Грядет праздник урожая, готовиться к которому начинали с самого мая, дети готовят концерт, женщины шьют наряды, один лучше другого, мужчины варят пиво. Я пробовал пиво. Темное как ночь, оно завораживало своими оттенками, если смотреть через бокал на солнце, вкус напоминал свежевыпеченный хлеб, но потом у меня болела голова. Я не любил пиво, но, повинуясь традиции, варил вместе со всеми, потом продавал или менял на инструменты, если выезжал из деревни.       Чего я ждал от этой жизни? Не знаю. Я радовался смене времен года, делал себе кофе и до ночи пропадал у костра, наблюдая, как за горами прячется солнце. Я научился всему, что забыл и всему, чего не умел никогда. Я наблюдал за чужой жизнью, а меня все здесь знали под именем господин Шелль. Я прочел однажды в какой-то газете такое слово, оно мне понравилось. Мне нравилось читать, но я не понимал немецкого, а те две книжки на моем языке, которые нашлись у нашего священника, я уже знал наизусть.       Однажды я зашел в церковь. Мне стало интересно, что люди ищут там каждые выходные, куда так спешат на Рождество, да и вообще…. Внутри было красиво, пахло ладаном и воском, служба уже закончилась, потому стояла тишина. Я сел на скамью и осмотрелся. В глубинах подсознания путались мысли. Я знал, для чего это все, я узнал статую Мадонны, я понимал, зачем нужен крест у алтаря. Я вспомнил, и у меня опять разболелась голова. Люди приходили сюда за утешением, за спокойствием, за пониманием. Здесь ничего не спрашивали и ни в чем не обвиняли. Я тоже ходил когда-то в такие места. Мне казалось, что это действительно было. Отец Иоганн (что-то внутри меня всегда откликалось на это имя, я не мог понять, что именно) увидел меня и вышел навстречу.  — Хорошо, что ты пришел сюда, мой сын. Мне радостно, что моя паства пополнилась таким, как ты. — Но вы же ничего обо мне не знаете, отец, — пробормотал я. — Я вижу, что ты хороший человек, но потерялся на своем пути. Кто знает, может, однажды ты свернул не туда, и жизнь вывела тебя на тернистую тропу, но ты учишься понимать ее заново, и это хорошо. — Однажды я смогу вспомнить, но что ждет меня потом? — я не понимал, зачем говорю ему все это, но больше мне было не с кем поговорить. — Что бы ни ждало тебя после, приходи сюда, здесь никто ни в чем не обвинит тебя, здесь тебя примут таким, какой ты есть, а не только оболочку, которую все мы себе создаем. Ты одинок, Томас, тебе тяжело, но ты пришел сюда, значит, половина пути уже пройдена.       С этими словами отец Иоганн оставил меня наедине с моими мыслями, которые разлетались как вспугнутые ревом мотора птицы, но, как ни странно, мне стало легче после разговора.       Вот так и шла моя жизнь в деревеньке: от светлого к темному, от печали к оптимизму, от кошмаров до радости, как у всех. А как оно было «у всех»? что это такое «все»? Одному быть очень тяжело, это я уже понял, но что же делает тебя частью общего? Сарай в конце огорода и три грядки овощей? Они были у всех, но на праздники приглашали только избранных и секретами тоже делились не со всеми. Что тогда? Умение помочь в трудную минуту? Я помогал, не из корысти, я не знал, что это такое, и денег тоже не брал, просто помогал, как помогали мне. Но со мной радостно общались только дети….. хотелось думать, что не только из любви к трактору. Хотя…. Я вспомнил один случай. Прошлой осенью мой трактор намертво увяз в грязи, грянул ливень, все разбежались по домам, побросав машины и инструменты, а я остался. Я сидел в кабине и слушал, как дождь грохочет по крыше. Мне было спокойно в этот миг, дождь косыми мазками ложился на стекло, рисуя разные узоры, в машине было тепло, но просидеть так до утра …. Не знаю. Я уже отчаялся выехать на ровную тропу, как увидел, что ко мне спешат соседи с тросами и машут руками, говоря, чтоб сидел в кабине. Соседи поднатужились и общими усилиями вытащили меня из грязи, разделили на всех горячий кофе из термоса, а после пригласили со всеми в гости.       Я сидел у огня и вполуха слушал какие-то истории, едва улавливая смысл, по дому наперегонки бегали младшие дети, старшие помогали матерям, а я понимал, что пусть у меня нет семьи, и я не понимаю немецкого, меня перестали считать чудаком, сторонящимся людей, меня приняли в круг «своих».       Я стал частью общего, частью деревни на горе Титлис.