Оболочка

      Всю деревню не покидало радостное возбуждение, охватившее ее не далее как неделю назад. Жители готовились к празднику сбора урожая, потому все носились туда-сюда, сбивая друг друга, пытались успеть, пощеголять перед соседом, быть лучше, умнее, удачливее другого. Я наблюдал за всей этой суетой, смущенно улыбаясь, когда оказывался не в состоянии понять то, чего от меня хотели, и уходил, себе, в поле. Меня как всегда ждала сотня-другая бесконечных дел, и мне это нравилось.       За деревней находилась конюшня, и я как-то незаметно для себя взвалил на плечи должность старшего конюха, старому господину Тило было тяжело справляться со всем, потому я с радостью согласился помочь.  — Лошади лучше людей, сынок, они не предадут, — бывало, повторял он эту фразу, и я радовался, что способен ее понять.       В конюшне было несколько лошадей, сосланных сюда моими односельчанами, в том числе и черный как смоль Ветер. У него была тяжелая судьба. Однажды в нашу деревню приехала молодая пара из столицы, он, кажется, был знаменитым фотографом, она — его моделью, а лошадь они купили в конном клубе, откуда Ветра списали из-за травмы ноги. Фотограф хотел сделать сногсшибательную фотосессию со своей любимой и Ветром, разослать ее по именитым журналам и заработать кучу денег. Никогда не понимал людей за их страсть нажиться любой ценой.       Ветра завели в конюшню и попросили господина Тило за ним присматривать. Коню приглянулась кобылка-трехлетка Марта, любимица нашего старосты. Словом, даже лошадям не чужда любовь. Творческая пара страшно обрадовалась такой находке в виде Марты и засобиралась в зимний лес на съемку. Их уговаривали взять себе провожатого, но они были непреклонны: «Что может с нами произойти в этой дыре?».       Позже говорили, что на горе-фотографа и его девушку напали волки, что Ветер отбивался, как мог, а Марта упала в яму…. Эти двое покинули деревню первой же телегой, которая оказалась в состоянии отвезти их в столицу. Ветер вернулся домой только через три дня, окровавленный и дикий, а по весне односельчане отыскали в волчьей яме труп Марты. С тех пор Ветер никому не давался ни под плуг, ни под седло. Староста пожалел красавца и выделил ему место в конюшне. Там я с ним и познакомился.       Удивляться не приходилось, но тем не менее, я удивлялся. Люди бросали собственных детей, а тут всего лишь лошадь, но он же пытался их спасти! Все чаще я задумывался над тем, была ли семья у меня самого, и если да, то где она сейчас? Возможно ли такое, что меня тоже кто-то где-то ждал? Что кто-то способен рассказать мне о прошлой жизни, и что будет, если я однажды попадусь им на глаза? Что скажут мои дети, если узнают, что я их бросил? Но я ведь не бросал, я знаю! Куда же я так спешил через горы? Какую тайну они скрывали в себе…..       Я вздохнул и отпер скрипучий ржавый засов, надо бы разобраться с дверью конюшни, я давно хочу это сделать. Внутри было пыльно и светло от лучей заходящего солнца. Под потолком кружилась пыль, и пищали мыши, лошади всхрапывали и недовольно дергали ушами. Я подошел к Ветру, пряча за спиной морковку, и покосился на висящее на гвозде седло. Сегодня его помощь была бы как нельзя кстати. Надо перевезти на площадь снедь и выпивку, помощь с укреплением сцены, а рук и копыт не хватает катастрофически, в конюшне осталась только кормящая кобыла и Ветер.       Я осторожно протянул руку к лошадиному лбу, Ветер покосился на меня одним глазом, всхрапнул, топнул копытом. — Тише-тише, я не причиню тебе зла….       Мне хотелось его погладить, расчесать давно нечесаную гриву, выехать ночью в поле. — Застоялся ты в этой конюшне, понимаешь? Люди тебя не понимают, потому, сторонятся, а ты не понимаешь, что здесь делаешь.       Я предложил ему морковку, он сначала недоверчиво ее обнюхал, а потом чуть не откусил мне палец. — Вот, вот так, хороший мальчик, — приговаривал я, почесывая запутанную гриву. Эх, зря не взял щетку!       Я нашарил на стене седло и уздечку. Почему я уверен, что он меня не сбросит? Почему я уверен, что умею им управлять? В конце концов, конь — это не трактор, но если не сейчас, то больше никто и никогда не решится его оседлать. — Нужна твоя помощь, понимаешь? Твоя и моя. Мы слишком долго считали себя никому ненужными, так ведь? А сейчас нас ждут, и если ты пообещаешь, что не сбросишь меня, я угощу тебя еще одной морковкой, — по-моему, он меня понимал, во всяком случае, вполне спокойно дал себя оседлать и взнуздать. Я затянул потуже подпругу и распахнул стойло.       Ветер спокойно вышел за мной, я закрыл двери конюшни, опустил в пазы засов и в нерешительности встал перед стременем. А вдруг сбросит? У меня тряслись руки, конь прядал ушами и нервно переступал с ноги на ногу. Я вскочил в седло, но стоило мне схватиться за уздечку, как Ветер встал на дыбы, пытаясь меня сбросить. Да уж, это покруче трактора! Я вцепился в повод, ударил ему пятками в бока.  — Ветер, не дури, я не собираюсь испытывать тебя и себя на прочность! — закричал я, в душе смеясь над собой — разговаривать с лошадью, дожился!       Конь заскакал вокруг сарая, то и дело вскидывая то передние, то задние ноги. Конечно, он застоялся за столько лет, а тут такое наглое вмешательство в его уединенный быт с моей стороны. Я натянул поводья, когда он в очередной раз попытался меня сбросить, и повел его прямо в поле. Эх, была не была! Пусть потопчет остатки пшеницы, все равно ее почти дожали!       Ветер нагнул шею и понесся вперед, вздымая за собой пыль. Цветочная пыльца вызолотила ему ноги, спутанная грива взвилась вверх, у меня в ушах засвистел воздух. Надо же, а это, оказывается, прекрасно! Мы обежали несколько кругов по полю, конь резко встал, я чуть кубарем не скатился вниз. Он заржал, насмехаясь, а потом тихонько пошел шагом. Я криво усмехнулся и потрепал его по шее.  — Проказник, вот проказник. Поехали на площадь, нас ждут. Обещаю, что ночью мы сюда вернемся.       До площади мы доехали вполне мирно, больше Ветер не делал попыток от меня освободиться. Нас встретили всеобщие овации и удивленные возгласы.

***

      Вечером, как и обещал, я вывел Ветра в поле и, сняв уздечку, дал побегать, а сам остался наблюдать издалека. Когда-то я слышал от отца Иоганна легенду о диких мустангах, не желавших покоряться людям. Свобода была смыслом из жизни, они боролись, хитростью продумывая, как им избежать уздечки.       Я задумывался над тем, что такое свобода и почему мы так в ней стремимся. Почему птицы вылетают из клеток, почему Ветер предпочел бы, чтобы я разбил себе голову, а потом, вдруг, покорился? Что такого он во мне увидел? Мне не нужна была моя свобода, мне не с кем было ее разделить, возможно, ему тоже. Я знал, что выведи я его к лесу и отпусти на волю, он бы вернулся назад. Времена мустангов давно прошли…..       Я не остался на концерт по случаю праздника. Что-то не пускало меня к разряженной сцене, я словно боялся чего-то. Староста посмеивался, но молчал, он был рад, что я помог им с перестановкой столов и доставкой продуктов, но я бы не справился без Ветра.       Я не хотел оставаться на это торжество. Все были с женами и детьми, собирались петь песни под гитару и рассказывать страшные истории о том, как предка нашего старосты загрызла взбесившаяся тыква. Я мало, что мог понять из этих сказок, в поле мне было интереснее.       Ветер подошел ко мне и опустил голову, посмотрел мне в глаза. Я прижался к его лбу, достал из кармана щетку.  — Ты позволишь?       Он всхрапнул, но остался стоять на месте.       Его шею украшали шрамы, бока перерезали полосы от стремян, люди, которых он считал друзьями, предали его. Предавали все и всех, но с каждым разом это было все сложнее принимать.       Погуляв еще немножко по полю, я взял Ветра под уздцы и повел в конюшню, надо еще зайти на площадь, спросить, не нужна ли помощь, и если не нужна, надо развести костер и отдохнуть от событий сегодняшнего дня.       Назад я шел медленно, поддавая носком стоптанного кроссовка камешки, разбросанные повсюду. Площадь встретила меня огнями разноцветных лампочек, венками из листьев и запахом пива. Никто не собирался расходиться, наоборот праздник был в самом разгаре, зря я сюда пришел. Зря, но мне хотелось хоть ненадолго почувствовать себя частью их общей жизни, пусть я и мало ее понимаю.       На сцену, наспех собранную из досок, кряхтя и охая, взобрался староста и принес с собой сноп. Он произнес какую-то речь, потрясая пшеницей, потом ему помогли спуститься и налили кружку темного пива. На сцене возникла возня, звякнули настраиваемые инструменты, вышла дочь молочника в венке из ягод и воздушном струящемся платье. Сейчас будет музыка, понял я, не такая, как в церкви, а настоящая, с инструментами, свечами и овациями. Я затормозил у сцены, раньше я никогда не слышал песен, мне было интересно, как это.       Ганз ударил по струнам гитары, староста, невесть откуда вновь появившийся на сцене, взял в руки дудочку, Мария подошла к микрофону. Первые аккорды зазвучали в ночь, первые слова влились в шумный праздник, а я схватился за дерево, пытаясь удержаться на ногах. Мне показалось, что в голову вонзились сотни раскаленных гвоздей, в мозгу застучали тысячи мелких молоточков. Голос Марии ввинчивался в висок, не давая прийти в себя. Я обхватил голову руками и ринулся прочь с площади, не разбирая дороги. Меня тошнило, в горле застрял липкий комок, мне казалось, что я пытаюсь выбраться из-под обломков чего-то, а они с новой силой падают и бьют меня по голове.       Я вбежал в свой двор и кинулся к колодцу, не разбирая пути, схватился за ручку, загремела цепь, поднимая жестяное ведро. Я опрокинул ведро на себя, вода хлынула вниз, унося с собой боль и кошмар. Некоторое время я отфыркивался, пытаясь прийти в себя. Голова была словно набита ватой, но боль отступала.  — Thomas? Was ist passiert? * — кто-то окликнул меня. Я обернулся. У калитки топталась девушка с вьющимися каштановыми волосами, в рваных джинсах и тонкой блузке, ее голову украшал венок с ягодами. — Ich spreche Deutsch nicht, entschuldigen Sie, ** — пробормотал я заученную фразу, но она ее проигноривала и вошла во двор, подошла ближе. — Do you speak English, then? I can help you.*** — I do, **** — выпалил я, только сейчас узнав, что мой язык называется английским, — What is your name? — I am Jessica, I am staying here as a tourist. Are you okay? *****       Мне стало интересно, что еще она может рассказать. Она меня понимает! Понимает! — Пойдем в дом? Мне надо переодеться, — предложил я, борясь с водой, капающей с волос и носа.