Оболочка

      Луна любопытно выглядывала из-за кромки гор, не решаясь засветить в полную силу. Ей было забавно наблюдать за маленькими домиками, что скрывались внизу, за людьми, спешащими с полей, за детьми, зачарованно вглядывающимися в небо. Что такого искали они в темно-синей глубине, что давно уже было недоступно нам, взрослым? И что же делало нас взрослыми?        Я вздохнул и чиркнул спичкой, поджигая сигарету — жест, ставший привычкой. Я удобнее умостился на жестком деревянном пороге и от всей души затянулся: так легче переносить одиночество. Полосатый дрых, свернувшись клубком среди пожелтевших листьев, мои соседи праздновали Самайн, а я наблюдал за чужой жизнью, галопом проносящуюся мимо меня, и не знал, как быть дальше.       С момента той судьбоносной встречи с Джесс прошло чуть больше месяца, тогда, не бросаясь за ней вдогонку, я думал, что будет легче, проще. На деле же оказалось, что в жизни есть куда более серьезные проблемы, чем потеря памяти в немецкой деревне. И имя им — любовь. Откуда я знаю, что такое любовь? Хотел бы я ответить, наверное, деревенские кумушки у колодца нашептали.       Я всегда был уверен, ну, когда обрел способность мыслить здраво, а не пугаться от каждого шороха в этих далеких от цивилизации местах, так вот, я был уверен, что жить одному проще, легче и прекрасней. Я был связан обязательствами лишь с Ветром и Полосатым, пожимал руку нашему старосте, порой помогал достать из грязи трактор, и чувствовал себя прекрасно. У меня был дом, миски на своих местах, вода в колодце, огород в конце двора. Что еще желать для счастья? Кроме того, чтобы тебя поняли…. Как сказал однажды наш священник:  — Ты отыщешь свое счастье, Томас, я уверен, но на пути к нему пройдешь массу испытаний. — Почему так, отец мой? — Потому что Господь желает укрепить твою веру.       А я враз разуверился во всем.       Да, Джесс понимала меня, а может, я все себе выдумал? Не надо обладать особой проницательностью, чтобы рассмотреть растерянность деревенского дурачка, чтобы завладеть его вниманием, а после — укатить к себе домой и написать сенсационный репортаж. Мне хотелось думать, что так оно и было, но сердце твердило другое. Мне не хотелось никого видеть, хотелось напиться. А еще, я бы многое отдал, чтобы еще раз ее увидеть. Не зря же мы были посланы друг другу?        Больше я не испытывал желания быть понятым, так как сам себя больше не понимал. Не хотел понимать. Я скучал. Ходил по двору, пинал ведро, собирал яблоки, вырезал из тыквы рожицу, стараясь не заглядывать в окно счастливых соседей, и скучал. В комнате над кроватью висела гитара, и думать, что все приснилось — не получалось.       Как ни старался я себя убедить в обратном, выходило плохо. Мне хотелось напроситься в гости к соседям и отнести им еще одну тыкву. Я нервно рассмеялся и сбросил с сигареты пепел: «Эй, чувак, ты умеешь делать в этой жизни хоть что-то кроме тыкв?». Полосатый недовольно повел ухом и вновь уткнулся в листья. Да, признаю, у меня был весьма странный набор для заведения знакомств. Но мне отчаянно хотелось стать частью их жизни, пусть ненадолго, но лишь бы не ходить по опустевшему холодному двору и не быть единственным собеседником себя самого. Кто-то где-то меня знал, возможно, даже ждал. Я верил и не верил в это одновременно. Джесс говорила, что у меня странный акцент, разузнать бы какой и почему, разыскать бы хоть кого-то, кто знает меня, кто ждет….        Я привык быть среди людей, привык помогать, вырезать детям игрушки. Я полюбил здешних детей, они слушали мои сказки, вряд ли понимая в них хоть что-то, но всегда просили рассказать. Я был героем нездешних земель, я учил их верить. И искать луну в небе. Мы вместе выдумывали истории о звездах и понимали их без слов. Дети были куда искреннее нас. Я впервые задумался о том, были ли дети у меня самого, и если да, то, что я отвечу на их: «Папа, а где ты был? Почему бросил меня?».        Я выбрал самую большую тыкву, сходил в комнату за ножом и принялся вырезать самую забавную рожицу, на которую только был способен. Наберу яблок, оставлю на пороге для фрау Айшлер, сегодня же Самайн — день, когда все мертвые приходят в гости. Я улыбнулся сквозь слезы. Я был нужен ей, действительно нужен, пусть она видела во мне своего ожившего сына, но мы оба были в равной степени одиноки в этой деревне. Нас сторонились в лучшие времена и первыми бежали к нашему порогу в худшие. И мы помогали, искренне недоумевая, что такого мы могли сделать, что от нас привычно отвернулись те, кого мы считали друзьями. А мы вряд ли могли совершить катастрофу, просто люди забывают о других, когда в их дом входит счастье.        Полосатый проснулся: приближалось время ночной охоты на юркую живность, отряхнул мокрые от сырости лапы, муркнул и подошел ко мне, недовольно топорща усы: что такое интересное я тут делаю, и почему его не позвал? Я кинул ему кусочек тыквы и улыбнулся — ты дорог мне, мой друг, ты единственный, кто никогда не предаст. Ты и Ветер. Но надо двигаться дальше. Рвать связи с прошлым и двигаться вперед, не оглядываясь на гитару и ту единственную ночь.        Я отшвырнул в сторону нож и запустил пальцы в волосы. Хотелось выть от отчаяния и осознания собственной ненужности. Неужели она и правда хотела, чтобы ее хоть кто-то понял? Неужели это было так сложно? Разве сложно понять человека? Я задавал вопросы в пустоту, когда знал ответ заранее. Я видел, что Джессика не гонялась за сенсацией, она приехала в мою глушь от безысходности, как человек бежит на обрыв, но не решается прыгнуть. Она хотела разобраться в себе, забыть и забыться, а в результате столкнулась со мной. Не знаю, что в ней взыграло. Может, журналистское чутье, может быть скука, а может, она и правда отвыкла от человеческого тепла? Это уже удивительно и так странно в мире выросших эгоистичных детей, когда кому-то небезразличны твои проблемы!        Первое время я отчаянно сожалел о том, что она вообще появилась в моей жизни. Мне уютно жилось в своем доме, я был почти удовлетворен своей уединенной рутиной, я даже разучился чего-то ждать. А теперь…. Теперь я вырезал тыкву просто, чтобы было чем занять руки, думал обо всем и ни о чем одновременно и понимал, что хочу отыскать тех, кто думает обо мне. Были ли они хоть где-то на свете? Я понимал, впервые четко понимал, что чувствовала фрау Айшлер, обнаружив меня на пороге своего дома. И я был благодарен ей.       Был ли я благодарен Джесс? Да.       Пусть она хотела меня видеть лишь тогда, когда ей было отчаянно одиноко, она была честна со мной. Даже отвечая молчанием на мое предложение пройтись. Наша кратковременная и внезапная как молния исповедь была необходима нам обоим. Мне было больно сейчас, но боль, именно боль заставила меня искать какие-то решения. А еще, конечно, зависть. Зависть чужому недосягаемому для меня счастью. Может, и Джессика сидела сейчас в своей большой австрийской квартире и вспоминала об этой осени? Я оправдывал ее и верил, чтобы не утонуть в океане одиночества и отчаяния. Но именно она показала мне те стороны жизни, которые я считал недосягаемыми. Джесс замыкалась в собственной боли, но это же делал сейчас и я. Взрослым, в отличие от детей, было недозволенно плакать.       Я критически осмотрел тыкву и, отряхнув джинсы, встал на ноги. Полосатый вопросительно мяукнул и тут же погнался за какой-то ночной живностью. Я пошарил в кармане, выискивая огарок свечи, и заметил, как у калитки столпились дети. Не все так плохо, правда? И пусть они всего лишь очарованы тыквой.  — Herr Thomas, komm mit uns, komm! *        И я пошел, ведь как можно отказать тем, кто так тебя ждет?