Ангелы и демоны

Что-то настораживало. Что-то в ее дыхании. Оно сбилось. И пульс, который я давно нащупал под пальцами, ритм сорвался, то ускоряясь, то предательски пропуская удар. Я оглянулся на спутницу. Никуда не годится! Лицо у нее посерело, покрылось испариной. Даром, что крылья за спиной. Выглядела она хуже смертной… — Уморилась? Почему не сказала? Или я сам предпочитал, чтобы она поменьше жаловалась? Я рванул ее, резко тормозя движение в воздухе, и прижал к себе. Интересное дело, сколько раз еще я пересчитаю ее косточки и раздавлю с пристрастием высокую аппетитную грудь? Отдельная благодарность одежде, хотя бы не кожа к коже. Разницу в бессознательном и сознательном состоянии пришлось ощутить тут же. Она уперлась руками и даже выставила колено. Вот как? Я же не лапаю тебя, а тащу. Впрочем, как хочешь. Я разжал руки и придал ей дополнительного ускорения, оттолкнув от себя с нешуточной силой. Она падала, сначала пытаясь удержать равновесие и что-то сделать, но ей не удалось. Птичку начало трепыхать, кружить волчком и кувыркать через голову. Я видел, что она перестала сопротивляться, и лениво направился следом. Я-то в отличие от нее вполне владел своим телом и на земле, и в воздухе. Поймал ее довольно жестко, когда волосы, заплетенные в растрепанную косу, коснулись земли. Мелкая вскрикнула и была приведена в вертикальное положение, но отпустить её я все еще не мог. Она не стояла на ногах. В руки, просунутые под мышки, отдавалось тяжелое дыхание. Лицо было страшным, как будто она умерла. Крылья за спиной задрожали и рассеялись, как прах. Может быть, это я не давал ей прикоснуться к земле ногами? Но нет, она обрела опору и выпрямилась. В качестве подтверждения своим выводам я отнял руки. Ниэль стояла, молча глядя под ноги. — Извиняться будешь? — спросил с издевкой. Ломать ее надо, и не так еще, а то сядет и ноги свесит, избалованное чудовище! Она упорно сопела, глядя в землю. Тогда я почти невесомо положил обе ладони на ее шею. Шея - такая уязвимая часть. Можно задушить, можно сломать, можно кровь пустить из крупных сосудов, а можно… И она догадывалась о моих способностях, продемонстрировал вчера. Сейчас же я лишь аккуратно заставил ее поднять лицо. Ангелочек застыла и распахнула рот, делая последний, как ей думалось, вдох. И это было такое зрелище! Да это было приглашение, от которого невозможно отказаться! Не знаю, что должно было произойти. Скорее всего, ничего такого. Просто чтобы подтвердить умозаключение, я накрыл ее губы своими. Несколько секунд мы ничего не делали, справедливо опасаясь какой-нибудь непредсказуемо мерзкой реакции. *** Он был страшным, он был гадким, злым, он так жестоко забавлялся. И был совершенно честен, кристально честен, говоря, что ему скучно… И он был таким сильным, физически и не только. Ведь он продемонстрировал, что может управиться с моей стихией, что казалось практически нереальным! И еще… Я чувствовала, как кровь возвращается в нормальное русло, чуть приливая к лицу. Он был таким красивым, даже чересчур. И, совсем уж страшно признаться, таким вкусным, как глоток чистого воздуха. Догадываюсь, он был свободен от догм. Абсолютно чист и свободен — сам себе хозяин. Поэтому я не могла на него злиться. И собиралась честно ответить на поцелуй, но не знала, как. Серьезные моральные принципы! Я потеряла его губы. Ах! Досадно! — Закрой, пожалуйста, рот. Я с усилием сжала зубы, не избежав болезненной гримасы. Срочно необходимо было сделать что-нибудь неоправданное, странное, привлечь его внимание. Я сошла с ума. Но я страстно желала свободы от предрассудков. И я не нашла ничего иного, как позвать его по имени. — Аф. *** — А? У тебя еще есть вопросы? — Да. — Давай, удиви меня! — она уже меня удивила. — Тебе понравилось! — выпалила она на одном дыхании. — Нет! — Нет? — румянец стал значительно гуще, у нее даже маленький треугольничек между бровей и переносица покраснели. Добиваем, добиваем! Сейчас сварливая чайка будет радостно разевать рот и делиться еще не пережеванной добычей. — Разве что попробовать еще разок? Я переместил руки. Одну положил на затылок, а большим пальцем другой нежно погладил ее губы. Она ожила, расслабилась и… насмешила меня. Совсем невинный ребенок! Чересчур элементарные отмычки. Кроме того, что она мне нравилась. Мне доставляло удовольствие бесить ее и чувствовать в ответ злость, смешанную с желанием. Нормальные реакции ее тела мне тоже нравились. И значительно больше, чем действия самой искушенной человеческой женщины. Богу богово, а Кесарю кесарево. Значение пословицы предстало в совершенно ином ракурсе. Мы подходили друг другу, только слепой не мог этого заметить. А отвергать только лжец, искушенный в самообмане. Я и не думал врать себе. Слишком просто. Так просто, что даже не верится. Я приручу ее, привяжу к себе. И она сама захочет поделиться. Я протяну руку, и она отдаст так, как и все, что отдаст прежде. — Пойдем, накормим тебя как следует. А я мечтаю освободить карманы от железа. Небольшая площадь скалы вынудила монахов разместить храмы, кельи и подсобные постройки на разных уровнях, что создавало впечатление лабиринта. На первом этаже расположен маленький храм святого Антония, алтарь которого вмещал всего одного священнослужителя. На втором уровне находился собор святого Николая, построенный в форме небольшого прямоугольника без окон, увенчанного невысоким куполом. На третьем уровне находятся кельи, старая трапезная, используемая для приема важных гостей, маленькая церковь святого Иоанна Предтечи и склеп с черепами монахов. Этот монастырь нравился мне больше всех и внешне, и внутренне. Даже алтарь у него был вынужденно повернут на север, как и наше вынужденное, противоестественное поведение. Пожалуй, единственными человеческими личностями, распознающими нас при маскировке, оставались настоящие экзальтированные монахи, обитающие в подобных местах. Меня знали и предложили сразу пройти в трапезную, чтобы туристы не беспокоили. Я улыбнулся встретившему меня монаху и представил ему свою спутницу полным именем, от чего та мгновенно напряглась, но справилась с собой. Ведь это — всего лишь имя. Пока мы пешим ходом лезли в гору, наслаждаясь видами окрестностей, которым почти не было равных по красоте, я привел пташку в порядок. И еще немного отутюжил ее девственные мозги. *** — Прости, я больше так не буду, — извинилась она, оправдывая мои ожидания. Все-таки мне удалось преподнести щекотливую ситуацию и мое явное издевательство над ней как оправданные действия. Действительно, мог же я нечаянно упустить ее, когда она так сопротивлялась помощи? — Ничего, переживу… Дай-ка я лучше приведу тебя в божеский вид. Она вытянулась, как тоненькая свечечка, и замерла от формулировки «божеский», не зная также, что я собираюсь делать. Я закатил глаза, выказывая недовольство ее замешательством. На глаза бедняжки навернулись слезы. — Что опять не так? — промямлила она еле-еле. Я обошел Ниэль и, сокрушенно вздохнув, принялся распутывать заплетенные в косу волосы. От парадной прически сохранилось несколько недурственных гребешков и заколок, в беспорядке запутанных в огненных прядях. Высвобождая их, я вырвал несколько волосков, но она даже не пошевелилась. Одним из гребней, украшенных россыпью блестящих камней, тщательно расчесал ее волосы, распутал. Пока они не покрыли всю фигурку, свешиваясь ниже колен. Она была объята пламенем. Огнем моего любимого цвета. Уход за шевелюрой в пределах Среднего мира был настолько привычен, что я машинально перетряхнул их, проветривая и насыщая воздухом, запустил пальцы у самых корней и как следует помассировал голову. Они были достаточно тяжелыми, особенно в заплетенном виде, поэтому уже должны были начать вызывать дискомфорт. — Ты дышишь? — спросил на всякий случай. — Угу. — Давай спрячем такую роскошь. Все-таки в монастырь идем. Откуда им, скудоумным, вообразить, что ангелы бывают наделены такой яростной красотой. Если они тебя распознают, то заклеймят бесовщиной. Я буквально почувствовал, как она расплылась в улыбке. Как мало надо в жизни для счастья. *** Мне было интересно, как она будет есть. И понравится ли ей то, что я предложил. Стены были полностью, без промежутков заполнены изображениями ликов святых и евангельскими сценами. Адам, нарекающий зверей, нравился мне больше всего своей детской непосредственностью в изображении малюсенького слоника. Ниэль курсировала, словно маятник, прочесывая помещение туда-сюда. Она чуть расставила руки. Плавные движения напоминали танец. Предстоятель следил за ней с благоговейным восторгом. — Ей нравится? — Очевидно. Я же говорил тебе. Место у вас самое правильное. И да, святейший, мне бы батарейки зарядить и сходить подумать. — Он задумчиво кивнул в ответ. — Порядок такой, — командовал я по-военному, — ты дуешь ставить аккумуляторы на зарядку, мы здесь немного вдвоем радуемся, потом я ухожу думать, а вы можете побеседовать на любые темы. — Можно? — обалдел он от широты своих возможностей. — Ох! Не страшнее, чем со мной разговаривать. Только с братьями откровенничать будешь сам. Он согласно кивнул. Принял груду железок, чем меня очень обязал. А я продолжил следить за действиями девчонки. Наконец, она обошла зал по кругу, прикасаясь кончиками пальцев к слегка золотящимся нимбам, и уставилась на купол. — Хочешь туда? Там самые сливки? — Хочу! Она посмотрела мне в глаза с такой надеждой... Я раскрыл крылья, в который раз подозрительно не ощущая никакого негатива в месте многовековой религиозной экзальтации. Она ухватилась руками за мою шею, и мы взмыли под потолок. Довольно низкий, но от пола не дотянешься. Девочка с силой потянула в себя воздух. Затем мы плавно опустились на пол. — Я не мешаю тебе? — Чем? — ее лицо преобразилось от чистого удовольствия. — Схожу и я перекушу. - Здесь? — она насторожилась. — Чудное место! Хочешь со мной в склеп с черепами монахов? — Если не помешаю? — она не верила своим ушам. — Нет там ничего основательно плохого. Странная человеческая причуда. Но мне там нравится. Там спокойно. Нет суеты… Она последовала за мной, как мне показалось, будто привязанная какой-то невидимой нитью.