Проснись и шагни за край мира

      Поднимаясь вверх по руслу речки, по всё сужавшемуся ущелью, они вышли в заросшую высокой травой – обычной зеленой травой – и цветами ложбинку между скал. Ручей вильнул вбок и пропал в зарослях, а перед ними голубело небо, запахло морем. - Так, тупик, - обвел взглядом Гатс обрыв.       Они выглядывали из ложбины, как из окна на самой вершине крутой горы на другой стороне острова. Океан вокруг синел на горизонте и далеко внизу гулкими волнами ударялся о высокие утесы, и сине-зелеными веерами обрушивался на узкий серый, совершенно пустой, пляж. Под «окном» кружили чайки и кричали. Солнце нависало над океаном, как золотое яблоко, еще не краснея.       Каска растянулась рядом, животом на траве, а носом чуть-чуть высовываясь со скалы, и прикрыла глаза. Да, здесь было хорошо. Зеленый покой ложбины и простор впереди. Ветер не задувал внутрь. Даже Гатс оценил эту красоту, сел, оперевшись спиной на нагретую за день гладкую скалу, и сказал: - Заметь, больше нам идти некуда. Мы поднялись на самую высокую точку. - Символично, не находишь? От причала «Морского конька», через деревню, золотые луга, Древа Эльфов и Ущелье Туманов, сюда, где только небо. Как пахнет травами и океаном! - Каска с шумом вдохнула воздух, приподнявшись на руках, как кошка. - Имеешь в виду, нет ли в этом знака? – Гатс откровенно любовался ею. Теперь в этом не было стыда или горечи. – Я подустал от знаков. Замечу только, что на этом острове у нас нет незаконченных дел. - Ты прав. Почти.       Гатс хотел было спросить, почему почти, но Каска сама ответила на незаданный вопрос, встав, сев к нему на колени, положив свои горячие ладони ему на щеки и поцеловав в губы.

***

      Целовать Гатса – плавить воск. Твердые, в молчании всегда плотно сомкнутые губы плавятся, словно свеча, под её губами, высвобождая горячее дыхание. Руки – мощные, что стволы буков, становятся мягче масла… Тогда, у водопада, они пробивали кору друг друга, чтобы добраться до мякоти любви, а сейчас Каска нежилась в объятиях Гатса, словно в нагретом летним солнцем морском прибое.       Закрыв глаза, она представила своё тело изнутри, будто заглядывая под корку граната. Нигде она не почувствовала разломов, плесени, грязи. Всё её естество было подобно спелым, полупрозрачным и ярко-красным зернам граната, крепким и чистым.

***

      Солнце только коснулось краем океана, а Гатсу показалось, что прошли долгие дни. Закатные лучи щедро заливали лощину ликующим персиково-розовым светом. Его тело и душу словно раскалили и перековали, а сейчас он медленно остывал, раскинувшись на траве.       Повернув голову, он увидел Каску, сидящую среди цветов. Клевер, незабудки и неведомые воину цветы прикрывали её наготу, как покрывалом. Большой белый цветок приник к её груди, закрывая метку. Кожа и волосы светились в закатном свете. Подул бриз, и разноцветные венчики заколыхались вокруг, переплетаясь с черными прядями и гладя бронзовую кожу. Её тело снова наполнилось жизнью, а черные глаза блестели любовью и размышлением. Каска в цветах была похожа на солнечную богиню в расшитой самоцветами прозрачной вуали. Прекрасную. Чистую. А голос спокойно переливался: - Мы успели задремать. Что тебе снилось? Ты сказал кому-то «спасибо».

***

      Он был озадачен её вопросом. Каска любовалась Гатсом. Его мощное тело, тяжелые ноги и словно мраморный торс покоились на траве, как утихший после бури океан. Лицо тоже было спокойным, болезненные складки на лбу и скулах разошлись. Закрытый глаз устремился, казалось, за край мира, а здоровым он смотрел на неё так нежно и горячо, что она смутилась, пусть только что они целовали друг друга безо всякого смущения. Наконец, он ответил: - Мне снились звезды. Ночное небо с такими огромными звездами, каких я не видел… Нет, видел один раз, - он чуть вздыхает. – Но не помню, кому и что говорил.       Его голос становится таким любящим, будто лезвие окунули в мёд: - А как ты себя чувствуешь?       Каска повела плечами, приложила к губам цветок и ответила: - Как клинок, откованный заново.