Чешуйчатый приятель

      Как только Тиарнак и Рэй покинули пристанище, Кьюри при первой же возможности вновь пришёл к генералу. В гостиной стояла непривычная тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц. Шарк развалился на своём диване, как вельможа на троне, и лениво листал какой-то старый потрёпанный журнал про рыбалку, время от времени широко и демонстративно зевая. Он почувствовал приближение рыжего гостя, но даже бровью не повёл.       Кьюри уселся рядом с ним, на этот раз без привычной развязности. Шарк сделал вид, что не заметил его, надеясь, что тактика тотального игнорирования, наконец, возьмёт верх и отвадит назойливого русала поскорее. Но Кьюри сегодня выглядел иначе. В его позе не было насмешки, а в глазах — дразнящего огонька. Казалось, что весь его вид, напряжённый и собранный, говорил о том, что время притворства прошло.       Попытавшись растормошить Шарка очередной порцией колкостей про его «диванную империю» и «верных псов», Кьюри быстро понял — стена молчания неприступна. Тогда он откинулся на спинку дивана, тяжело вздохнул, и начал разговор с совершенно новой, незнакомой Шарку интонацией. В его голосе не было ни намёка на панибратство или язвительность — лишь холодная, расчётливая серьёзность.       — Слушай, я не привык к честному сотрудничеству, — начал он, глядя прямо перед собой, а не на Шарка. — Считаю его уделом сентиментальных идиотов. Но в нынешних условиях выбирать не приходится. Поэтому предлагаю сделку.       Шарк медленно перевернул страницу, не отрывая глаз от журнала. Единственной реакцией был лёгкий, почти неуловимый вздох.       — Я предлагаю тебе возможность вернуться в подводное королевство, — выдохнул Кьюри, произнося каждое слово тихо, словно взвешивая.       Шарк безразлично хмыкнул, и на его тонких губах заиграла скептическая усмешка. Он, наконец, поднял глаза на собеседника, и в его взгляде читалось откровенное презрение к подобной глупости.       — Очаровательно, — прошипел генерал. — И как ты, лишённый магии, собираешься это сделать? Или ты забыл, что твои личные антимаги-массажисты обрабатывают тебя ежедневно, не оставляя ни капли сил даже на то, чтобы спрятаться за пределами этого отеля, не говоря уж о межмировом перемещении двух существ с перевоплощением?       — Именно поэтому я обратился к тебе, — не моргнув глазом, парировал Кьюри. Его взгляд стал острым, как клинок. — Я рассчитываю на то, что ты используешь их привязанность в корыстных целях. Тэнта и Такла… Отвадь их. Сделай так, чтобы они забыли про меня. Хотя бы на пару дней. Этого будет достаточно.       В воздухе повисла тяжёлая, звенящая тишина. Шарк отложил журнал. Его бледные пальцы сплелись на коленях. Впервые за все эти дни он смотрел на Кьюри не как на назойливую мошку, а как на реального, пусть и крайне неприятного, партнёра по переговорам.       Ирония ситуации была гуще придонного ила. Кьюри предлагал ему то, чего он так желал, — путь домой. И ценой за это должна была стать преданность двух единственных существ в этом мире, которые, несмотря ни на что, любили его.       Шарк задумался. Всего на секунду. В его холодных глазах мелькнула быстрая, как молния, картина: тронный зал, покои генерала, запах морской глубины вместо затхлого воздуха гостиницы… Но тут же он резко потряс головой, словно пытаясь встряхнуть и развеять эти опасные, почти предательские мысли.       — Это бред, — отрезал он, и его голос прозвучал с прежней ледяной бескомпромиссностью. — Ты переоцениваешь своё влияние и недооцениваешь их рабскую преданность трону. Да, они… привязаны… ко мне. Но они обязаны королевской крови — твоему деду, матери, а теперь и Тиарнаку — самой своей жизнью. Они не посмеют ослушаться прямого приказа законного наследника ради моих капризов. Это не любовь, это зависимость. Они самовольные назойливые пиявки, а не мои личные рабы.       Уголки губ Кьюри дёрнулись в намёке на улыбку. Он словно ждал этого возражения.       — Кто сказал, что нужно их просить? — прошептал он, придвигаясь чуть ближе. Его голос стал сладким и ядовитым, как испорченный мёд. — Я предлагаю нечто более изящное. Просто… отвлеки их. Поиграй с ними в любовь. Ты же видишь, как они смотрят на тебя, раздевая взглядом. Дай им надежду. Заставь их думать, что все их мечты сбываются. Увлечённые тобой, они забудут обо всём на свете. В том числе и о своей обязанности прикасаться ко мне. Мне нужно всего пару дней. Всего пару дней без их грязных лап, чтобы моя сила начала возвращаться.       Расчётливый ум Шарка, привыкший оценивать риски и выгоды, мгновенно откликнулся на это предложение. Но не сердце — его у Шарка не было, — а его врождённое, обострённое годами интриг чувство самосохранения.       Он медленно повернул голову и уставился на Кьюри своим пронзительным, бездонным взглядом, в котором читалась вся подводная тьма.       — Интересный план, — произнёс он почти бесстрастно. — Но в нём есть один фундаментальный изъян. — Шарк наклонился вперёд, и его шёпот стал тихим, как скольжение лезвия по воде. — Что помешает тебе, как только ты накопишь достаточно сил для перемещения, сбежать отсюда без меня? Оставить меня здесь гнить в этом человеческом мире с двумя озабоченными идиотами на шее, под которых я только что добровольно подставил свою голую задницу? Почему я должен доверять тебе, ошибке королевы, чьё слово ничего не стоит?       Он откинулся назад, скрестив руки на груди, и ждал. Ждал, как Кьюри будет выкручиваться из этой логической ловушки. Игра была в самом разгаре, и Шарк только что поставил на кон свою самую ценную фигуру — возможность возвращения. Теперь очередь была за оппонентом.       Кьюри не стал отрицать правоту Шарка. Вместо этого он тихо рассмеялся — коротким, сухим, лишённым веселья смехом.       — Доверять? — переспросил он, и в его глазах вспыхнул холодный, отточенный как бритва ум. — Кто говорит о доверии? Я предлагаю не доверие, а взаимную помощь, скреплённую обоюдной выгодой. Ты прав, я мог бы сбежать один. Но подумай, что ждёт меня там, в одиночку?       Он принялся перечислять на пальцах, его голос стал тихим и деловым:       — Во-первых, безразличная до моей судьбы королева-мать… Посмотри, у меня даже нет метки неприкосновенности. Она одарила ею своего любовника, Джиниана, и не стала лишать её Тэнта и Такла, которых благословил мой дед. Если меня тихонько убьют, она и бровью не поведёт! — Он бросил кроткий взгляд на своего собеседника. Для Шарка озвученный аргумент не прозвучал, как что-то убедительное, и Кьюри продолжил: — Во-вторых, один я — никто. Незаконный сын. Случайность, которой позволяют чуть больше, чем простым подданным. Но кем я буду с тобой? — Кьюри многозначительно посмотрел на Шарка. — С генералом Шарком, чья армия всё ещё верна тебе, чья хватка на силовых структурах никуда не делась. Вместе мы — сила. С твоим влиянием и моими правами по крови мы можем стать невероятно мощной фракцией. — Он сделал паузу, давая словам улечься. — В-третьих, и это главное, — Кьюри почти прошипел, — у нас общий враг. Не Тиарнак, нет. Система. Тритон, отнявший у твоего отца женщину и у тебя — любовь. Аннета, позволившая этому случиться. Их прогнивший порядок. Я хочу не просто вернуться в эту клетку. Я хочу её разрушить изнутри. И чтобы сделать это, мне нужен ты. Твой стратегический ум. Твоя ярость. Твоя армия.       Кьюри откинулся на спинку дивана, его выражение лица было полной противоположностью прежнему насмешливому шуту.       — Так что видишь? Моя мотивация не слабее твоей. Сбежать без тебя — для меня самоубийство. Вернуться с тобой — единственный путь к реальной власти. Наша сделка — это не акт доверия. Это… брак по расчёту. Самый крепкий из всех существующих.       Шарк хмыкнул, а следом за этим из его глотки вырвался короткий, сухой, ироничный смешок. Это был звук, лишённый всякой теплоты. Представитель королевской крови, которую он презирал всем своим естеством, от чьего рода он отрёкся в своём сердце много лет назад, теперь предлагал ему сделку века. Горькая, ядовитая ирония ситуации была столь густа, что её можно было резать ножом.       Ему, разумеется, были до лампочки эта «мощная фракция» и дальнейшее сотрудничество в подводном царстве. Все эти интриги, трон и власть давно превратились для него в пыль, смешанную с пеплом от сгоревших мостов. Но вернуться туда он хотел. Не для власти, не для мести — просто потому, что это было его место. Его стихия. Его ад, который он выбрал себе сам. И без магической силы представителя королевской крови это было невозможно. В этом Кьюри был чертовски прав.       Кьюри сверлил его выжидающим взглядом, нетерпеливо и нервно облизывая пересохшие губы и ломая собственные пальцы в немой молитве.       Шарк задумчиво откинулся на спинку дивана, его бледные пальцы постукивали по колену. Весы в его голове скрипели, взвешивая отвращение к партнёру против жгучего желания цели.       И тут раздался знакомый шорох, и на горизонте возникла пара неугомонных силуэтов. Тэнт и Такл, закончив свои хозработы, с явной целью на лице выискивали Кьюри, чтобы утащить того в их общий номер и провести очередной обязательный «ритуал близости».       Завидев их, Кьюри скривился, как от физической боли, и бросил на Шарка умоляющий, почти животный взгляд. Молчаливый крик: «Ну же!»       Тэнт и Такл подошли к дивану, их лица озаряли одинаковые, слишком весёлые улыбки.       — Кьюшечка, а мы тебя ищем! — пропел Тэнт.       — Настало твоё время, — беззаботно добавил Такл.       Один из них, даже не глядя на Шарка, с привычной лёгкостью поднял Кьюри с дивана за шиворот, как несговорчивого котёнка. Русал беспомощно повис в воздухе, брыкаясь и шипя от унижения.       И вот тут, в самый последний момент, когда близнецы уже развернулись, чтобы утащить свою добычу, Шарк медленно поднял глаза. Его голос прозвучал тихо, но с той неоспоримой интонацией, которая заставляла замирать целые полки:       — Отпустите его.       Близнецы синхронно перевели на Шарка свои удивлённые, круглые глаза. В их взглядах читалось неподдельное изумление — Шарк никогда раньше не вмешивался в этот обязательный, почти ритуальный процесс. Кьюри, всё ещё вися в захвате Тэнта, едва сдерживал торжествующую улыбку, которая так и рвалась нарушить маску страдания.       Тэнт, державший русала, послушно, почти на рефлексе, опустил того обратно на диван, но не отпустил его рубашку, словно пёс, не до конца уверенный, отзывать хватку или нет. Такл, нахмурившись, уставился на Шарка с немым вопросом.       — Генерал? — первым нарушил молчание Тэнт. — Мы же… выполняем свою работу.       — Что это с тобой? — тут же подхватил Такл, его брови поползли к волосам. — Почему вдруг решил встревать? Он что, тебе нравится?       Шарк возмущённо шикнул, точнее, издал короткий, резкий звук, похожий на шипение раздражённой кошки.       — Заткнитесь, оба, — его голос был тихим, но от этого ещё более опасным. — Мы ещё не договорили. Уйдите.       Близнецы переглянулись, и через секунду их удивление сменилось весёлым, почти детским любопытством. Словно по команде, они плюхнулись на диван, с двух сторон прижимая Шарка и Кьюри. Проклятый диван жалобно заскрипел, набитый до отказа.       — А-а-а, — протянул Тэнт, смотря на Шарка с хитрой ухмылкой. — Не договорили?       — Ну, договаривайте, — насмешливо поддел Такл, развалившись поудобнее и закинув руку за спинку дивана так, что она почти касалась плеча Шарка. — Мы послушаем. Очень интересно, что это вы тут, без нас, такое важное обсуждаете.       Кьюри замер, стараясь не дышать и поймать взгляд Шарка. Генерал же, стиснув зубы, чувствовал, как его знаменитое терпение начинает давать трещину под весом этих двух идиотов и одного скользкого интригана. План, только что родившийся в его голове, уже казался невыносимо сложным.       Шарк нервно дёрнул бровью и с ледяным, безмолвным отвращением уставился на руку Такла. Та нагло лежала на его плече. Он чувствовал её тепло сквозь тонкую ткань рубашки, и каждая клетка его тела вопила о нарушении личного пространства. Затем он медленно, с театральной неспешностью, перевёл свой взгляд на Кьюри. Тот сидел, затаив дыхание, и его глаза были полны немого вопроса и лихорадочного ожидания. Весь его вид кричал: «Ну же, сделай что-нибудь!»       Близнецы внимательно, не прекращая ухмыляться, наблюдали за этой немой сценой, словно зрители в театре, ожидающие кульминации. Напряжение на диване достигло точки кипения. И тут Тэнт, тот, что сидел слева от Шарка, надул губы в наигранной обиде.       — Знаешь, генерал, — начал он, и его голос прозвучал слащаво-опасно, — если я увижу, как ты занимаешься непотребством с этим рыжим отребьем… — он ткнул пальцем в сторону Кьюри, — …то я и мой брат жестоко, жестоко над тобой надругаемся. Ты же знаешь это? — Он сказал это с такой же лёгкостью, с какой можно было бы предложить чашку чая.       — Да-да-да, — тут же подхватил Такл, и его пальцы невольно сжали плечо Шарка. В его глазах вспыхнула ревнивая искорка. — Если ты забыл, мы вообще-то против того, чтобы ты занимался с кем-то, кроме нас, сексом. Мы этого не одобряем.       В воздухе повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Угрозы прозвучали не как злая шутка, а как прямое, недвусмысленное предупреждение. Шарк медленно провёл языком по внутренней стороне зубов, чувствуя привкус железа. Он оказался в ловушке между молотом и наковальней: с одной стороны — навязчивая, удушающая «любовь» близнецов, с другой — скользкая афера Кьюри.       Он откинул голову на спинку дивана, его лицо озарила странная, почти скучающая улыбка.       — Успокойтесь, — произнёс он, и его голос был обманчиво спокоен. — Мне это рыжее недоразумение так же отвратительно, как и вам. Наш разговор был… м-м-м… деловым.       Он посмотрел прямо на Кьюри, и в его взгляде читался ясный сигнал: «Твой ход. Выкручивайся». Шарк кашлянул, прикрывая рот изящной, бледной рукой, и проговорил с преувеличенной, театральной тоской:       — Мне здесь невыносимо скучно. Решил развеять скуку — поговорить с этим… существом о различных государственных делах. О политике. О чём-то, что требует хоть капли интеллекта.       Тэнт фыркнул, а затем рассмеялся громко и невероятно искренне.       — О чём?! — воскликнул он, хлопая себя по колену. — Генерал, да я в десять раз больше разбираюсь в государственных делах, чем этот красноволосый преступник! Он только и умеет, что на аукционах шлюх продавать!       — Правда-правда! — тут же подхватил Такл, его лицо тоже расплылось в весёлой ухмылке. — Он же вообще ничего не смыслит в управлении государством! Только в разрушении!       Шарк тяжело вздохнул, изобразив на лице маску глубочайшего страдания и одиночества.       — Возможно, вы правы. Но мне здесь одиноко. Совершенно не с кем поговорить. Нечем заняться. Вот и приходится вести высокоинтеллектуальные беседы с этим… ублюдком.       Кьюри, слушавший этот обмен «любезностями», возмущённо скривился, и его глаза метнули в Шарка молчаливую молнию, полную ярости и оскорблённого самолюбия. Однако он сглотнул обиду и промолчал, понимая, что любое его слово сейчас может разрушить хрупкую конструкцию, которую пытается выстроить генерал.       Услышав слово «одиноко», близнецы встрепенулись, как два щенка, учуявших лакомство.       — Одиноко?! — в один голос воскликнули они, наклоняясь к Шарку так, что тот невольно отклонился назад.       — Если тебе одиноко, ты всегда можешь провести время с нами! — залепетал Тэнт, его глаза сияли надеждой.       — Да! Мы можем поговорить! Или… заняться чем-нибудь ещё! — добавил Такл, многозначительно подмигнув.       Они оба уставились на Шарка с таким обожанием и готовностью сию же секунду развлечь его любым способом, что у того на мгновение сдали нервы. Он попал в собственную ловушку, и теперь два самых навязчивых существа во всех мирах готовы были залить его своим вниманием, от которого он так отчаянно пытался избавиться.       Шарк скрипя зубами, будто пережёвывая стекло, процедил сквозь них:       — Ладно. Я был бы не против провести время с вами. Прямо сейчас. Если только вы найдёте, чем нам цивилизованно заняться.       Это была искра, упавшая в бочку с порохом. Близнецы встрепенулись, их глаза загорелись азартом, и они наперебой начали сыпать предложениями, большая часть которых сводилась к вариациям на тему «а давайте…» с крайне неприличными продолжениями. Шарк, морщась, отверг всё, что было связано с физическим контактом гениталий, пока наконец Тэнт не ляпнул что-то про «подкидного дурака».       — Карты, — резко заключил Шарк, перебивая поток сознания Тэнта. — Будем играть в карты.       Эффект был мгновенным. Такл, словно пружина, сорвался с дивана и помчался через гостиную к Чарли, на ходу выкрикивая: «Старик, дай колоду карт! Срочно!» Тэнт же, сияя как новогодняя ёлка, схватил Шарка за рукав.       — Пойдём к нам в номер! На диване тесно, а у нас есть удобное кресло и стол!       И вот, совершив невозможное, Шарк поднялся. Впервые за долгое время, за исключением редких походов в туалет, он покинул свой диван-крепость. Его мышцы, привыкшие к лежачему положению, протестовали лёгкой одеревенелостью. Тэнт, не выпуская его рукава, тараторил без умолку о чём-то радостном и бессвязном, совершенно позабыв о существовании Кьюри.       Они двинулись по коридору к комнате близнецов, оставляя позади гостиную и торжествующего Кьюри, который остался сидеть на генеральском диване с выражением кота, только что съевшего не просто канарейку, а целый птицеводческий завод. Его план, такой хрупкий и авантюрный, сделал первый, невероятный шаг к успеху.

***

      Тэнт и Шарк зашли в комнату близнецов. Дверь закрылась, отсекая суету гостиницы, и Шарк впервые оказался в их логове. Он медленно провёл взглядом по помещению, и на его лице отразилась тень неподдельного, почти физиологического отвращения.       Комната была до безобразия минималистичной, аскетичной до голости, и в этой голости сквозила какая-то тоска. Словно её обитатели не жили здесь, а отбывали номер. Слева стояла одна большая, широкая двуспальная кровать, застеленная двумя одинаковыми одеялами без изысков. Ни картин на стенах, ни безделушек на прикроватных тумбочках. Только лампа с приглушённым светом.       Справа, у стены, притулился небольшой, простой деревянный стол. На нём — ни намёка на личные вещи. Лишь аккуратно сложенная стопка постиранного и выглаженного белья, которое они, видимо, использовали для работы в отеле. Рядом расположилось старинное кресло, которое, по ощущениям, пережило не одно поколение. Воздух пах чистотой, мылом и… пустотой. Полное отсутствие индивидуальности. Ничто не выдавало в этом помещении личностей Тэнта и Такла — только их функцию. Словно они жили всё в той же пещере, которая осталась где-то глубоко под водой.       — Ну, как? — раздался голос Тэнта прямо у его уха, заставив Шарка вздрогнуть от внезапности.       Шарк не ответил. Он лишь с ещё большим презрением скривил губы. Эти двое, такие яркие и невыносимые в своём общении, жили в месте, больше похожем на камеру в казарме или на монашескую келью. Возможно, вся их буйная, искажённая энергия уходила в их «обязанности» и в их нездоровую одержимость им, не оставляя сил и желания на обустройство быта.       — Садись, генерал! — просиял Тэнт, сметая невидимую пылинку с кресла. — Сейчас брат карты принесёт, и мы тебя обыграем!       Шарк медленно, с неохотой, сделал шаг вперёд, чувствуя, как его брезгливость борется с холодным расчётом. Эта комната была идеальным воплощением их сути — внешне простой, но таящей в себе бурю иррациональных страстей. И теперь ему предстояло играть в карты в самом сердце этого урагана. Наконец в комнату ворвался Такл, весь запыхавшийся, но сияющий от счастья. В его зубах была зажата потрёпанная колода карт, явно одолженная у Чарли. А в руках два стула, которые, вероятны, были принесены из другого номера.       — Вот! — выдохнул он, торжественно водружая колоду на стол. — Теперь можно!       Шарк сидел за столом, приняв свою классическую позу: откинувшись на кресле, сложив руки на груди и закинув ногу на ногу. Его длинные чёрные волосы, обычно скрывавшие лицо, сейчас были откинуты назад, и при тусклом свете ночника они отливали синевой, словно крыло ворона. Он безразлично скользнул взглядом по колоде и проронил, не меняя выражения лица:       — Ну, начинайте уже. Не томите.       Атмосфера в комнате быстро накалилась, но не от напряжения игры, а от контраста между участниками. Близнецы, устроившись напротив, сразу же преобразились. Их пальцы лихорадочно тасовали карты, они подталкивали друг друга локтями, их глаза горели азартом.       — Помнишь, генерал, — вдруг начал Тэнт, раздавая карты, — как мы в твоём поместье, в старой оранжерее, прятались и играли в «пьяницу»? А ты нас потом нашёл и прибил!       — Нет, не прибил! — тут же поправил его Такл, хихикая. — Ты отобрал карты и заставил нас полдня оттирать плитку в зале! А потом старик-дворецкий нам новую колоду принёс!       Они наперебой сыпали воспоминаниями, словно вытряхивая старый сундук с детскими восторгами. Они вспоминали, как подглядывали за его тренировками, как пытались повторить его движения с палками вместо мечей, как однажды чуть не устроили пожар на кухне, пытаясь испечь ему «праздничный пирог» из водорослей, как подсматривали за ним, пока он спал.       Шарк оставался невозмутим. Он брал карты, делал ход с холодной, с почти машинной точностью, не глядя на братьев. Его ответы сводились к редким кивкам или коротким, односложным репликам: «Хожу», «Беру», «Ваша очередь». Он не улыбался их байкам, не поддакивал. Он просто играл, погружённый в свои мысли. Его бледное лицо было маской бесстрастия.       Но чем дольше длилась игра, тем заметнее становилась одна деталь. Он не вставал и не уходил. Он терпел их болтовню, их смех, их ностальгию. И в этой его ледяной, вынужденной терпимости сквозило нечто большее, чем просто желание убить время. Это была старая, привычная тяжесть — бремя внимания, которое он не просил, но которое было неотъемлемой частью его прошлого. А прошлое, как оказалось, было единственным, что у него сейчас оставалось.       Внезапно для всех, а возможно, и для себя самого, Тэнт, разглядывая свои карты, невпопад бросил в наступившую тишину:       — А помнишь, генерал, как ты плакал из-за Ангрода? Под окном твоей спальни, в саду, под той старой каменной грядкой с люминесцентными водорослями, мы стояли там. Мы видели, как ты провожал взглядом уходящего Ангрода. — Он поднял глаза на Шарка, и в них читалось не злорадство, а какая-то детская, неуместная жалость. — Ты до сих пор испытываешь к нему чувства?       Словно тяжёлый камень рухнул на дно тихого омута. Звон карт и смех разом оборвались.       Шарк нахмурился. Не просто нахмурился — его брови сдвинулись в одну острую, грозную линию, а глаза, обычно полные холодного безразличия, вспыхнули таким ледяным огнём, что по коже побежали мурашки. Он не ответил. Он даже не пошевелился. Но атмосфера в комнате мгновенно наэлектризовалась, став густой и удушающей.       Такл, сидевший рядом, ошарашенно замер с картой в руке. Его лицо сначала побелело от ужаса, а затем побагровело от ярости. Он резко вскочил, с такой силой, что стул с грохотом отъехал назад.       — ДУРАК! — завопил он, обрушиваясь на брата с кулаками. Он не просто злился — он был в панике, в животном ужасе от того, что их хрупкий, выстраданный вечер рухнул в одно мгновение. — Совсем идиот?! Зачем ты это сказал?! Всё испортил! ВСЁ!       Он принялся колотить Тэнта по плечам и спине, не жалея сил. Тэнт, сначала опешив, тут же начал огрызаться, пытаясь отбиться.       — А что я такого сказал?! Это же правда! Я просто спросил!       — Замолчи! ЗАТКНИСЬ!       Карты полетели на пол. Стол затрещал от их хаотичных движений. Они катались по кровати, рыча и царапаясь, как два разъярённых кота, забыв и о Шарке, и о игре, и обо всём на свете.       А Шарк сидел неподвижно. Его взгляд был устремлён в пустоту, сквозь дерущихся близнецов, сквозь стены этой убогой комнаты — туда, в прошлое, в тот самый день, где когда-то разбилось его сердце. Его пальцы всё так же были сложены на столе, но теперь они были сжаты в белые, костяные кулаки.       Шарк разжал свой кулак и задумчиво посмотрел на бледную, растопыренную ладонь. Внешне он был спокоен, как гладь мёртвого озера, но почему-то тонкие, почти изящные пальцы предательски дрожали, выдавая бурю, бушующую внутри. Он подавил губу, сжав её так, что побелели края, чувствуя, как воспоминания наступают ему на пятки, хватают за горло сзади и начинают неумолимо душить. В ушах снова зазвучал тот самый смех — беспечный, полный жизни, который когда-то означал для него всё.       Внезапно он нервно, с одной единственной, резкой нотой, рассмеялся. Звук был сухим и безрадостным, как треск ломающейся кости.       — Успокойся, Такл, — произнёс Шарк, и его голос был на удивление ровным, хотя в нём слышалась лёгкая хрипота. — Тэнт ничего такого не сказал.       Он медленно перевёл взгляд с своей руки на близнецов, застывших в немой драке. Его глаза, казалось, видели их сквозь толщу лет и боли.       — Никаких чувств я к королю больше не испытываю, — заявил он с ледяной, почти клинической отстранённостью. — Это была… ошибка юности. Глупость. Всё, что осталось, — это осадок. Как от плохо проведённого вечера.       И тогда Такл замер. Его ярость испарилась так же внезапно, как и возникла. Он перестал колотить брата, его руки бессильно опустились. Он тяжело дышал, глядя на Шарка с немым вопросом. Затем, не говоря ни слова, он поднялся и протянул руку Тэнту, помогая тому встать.       Братья отряхнулись, не глядя друг на друга, и молча, как два провинившихся школьника, уселись на свои места за столом. Карты лежали разбросанными по полу, но никто не спешил их поднимать. Игра была безнадёжно проиграна, а в воздухе висело невысказанное, тяжёлое, как свинец, понимание, что некоторые раны, даже если они давно зарубцевались, всегда остаются самыми уязвимыми местами.       Повисло неловкое, тягучее молчание, длившееся несколько минут. Казалось, даже пылинки в луче ночника замерли в ожидании. И, как и следовало ожидать, бескостный язык Тэнта вновь не выдержал испытания тишиной.       — А сейчас? — тихо, почти робко спросил он, поднимая глаза на Шарка. — Сейчас ты к кому-нибудь… испытываешь чувства?       Такл издал звук, средний между стоном и воплем, и снова, уже без всякой злобы, с отчаянием шлёпнул брата по затылку.       — Да замолчи ты, наконец! — взмолился он, стыдливо закрывая лицо ладонью. — Умоляю!       Но на этот раз Шарк не нахмурился. Вместо этого он рассмеялся — громко, резко, с одной-единственной, горькой и откровенной нотой. Этот смех прозвучал неожиданно и пугающе искренне.       Затем он медленно, почти театрально, перевёл взгляд с Тэнта на Такла и обратно. В его глазах, обычно полных льда, на мгновение мелькнуло нечто неуловимое — не нежность, нет, но сложная смесь раздражения, привычки и какой-то усталой признательности.       — В моём сердце, — произнёс он, отчеканивая каждое слово с холодной, почти зловещей ясностью, — нет и не будет места для таких чувств. Оно занято более важными вещами. Ненавистью, например. Или планами мести.       Он позволил своим словам повиснуть в воздухе, наблюдая, как на лицах близнецов отражается целая гамма эмоций — от разочарования до странного облегчения. Возможно, для них было лучше знать, что в его сердце царит вечная зима, чем думать, что там может быть место кому-то другому. Кому-то, но не им.       — А теперь, — Шарк отодвинул кресло и поднялся, его тень длинной полосой легла на стену, — если вы закончили этот допрос, я возвращаюсь на свой диван. Игра оказалась даже скучнее, чем я предполагал.