Чешуйчатый приятель

      Вечер опустился на отель «Причал» тяжёлым, неподвижным покрывалом. В комнате, которую Нио делил с Джинианом, царила тишина, нарушаемая лишь размеренным дыханием спящего человека-медузы. Он лежал на боку, укутанный в свой плед, его белые кудри растрепались по подушке.       И вдруг его разбудил звук. Сначала приглушённый, потом всё более отчётливый — ритмичный, навязчивый стук кровати о стену, доносившийся прямиком из соседней комнаты близнецов. К нему примешивались приглушённые, но не менее яростные стоны, больше похожие на рычание.       Нио медленно открыл глаза, ещё не вполне осознавая, где он. Первая, мгновенная мысль, пронзившая его сонное сознание, заставила его внутренне содрогнуться: «Близнецы. Они нашли Кьюри». В его груди что-то ёкнуло — но не от страха, а от странного, тихого облегчения. Прошлой ночью он видел, как рыжий русал, понурый и злой, вернулся под утро, и был рад, что тому удалось избежать своей ужасной «повинности». Но видимо, отсрочка закончилась. Судя по звукам, «ритуал» был в самом разгаре.       Он перевернулся на спину, уступая большую часть кровати призрачному присутствию Джиниана, который должен был вот-вот вернуться со своего дневного дежурства. Так они и договорились: день — Джи, ночь — Нио. Получалось, что они были как два корабля, проплывающих друг мимо друга в предрассветном тумане — их пути пересекались лишь на несколько минут при смене караула. «Может, когда Рэй и Тиарнак вернутся…», — подумал Нио, уставившись в потолок. «Рэй тоже сможет дежурить. И тогда… тогда у нас с Джи будет больше времени. Может, даже выпьем вместе чаю. Или просто посидим молча».       Эта мысль согрела его изнутри, но тут же вызвала новую волну тоски. Он так редко видел Джиниана по-настоящему, не как сменщика на посту, а как… друга. Он грустно вздохнул, и звук его дыхания потонул в нарастающем хоре стонов и скрипа из-за стены.       Он сверлил потолок взглядом, словно пытался разглядеть в потрескавшейся штукатурке ответ на свой немой вопрос. Вопрос о том, почему одни оказываются заперты в комнатах с теми, кого боятся, а другие — разлучены с теми, к кому тянутся. И почему его собственная, тихая, как морская гладь, привязанность должна быть такой одинокой в этом шумном, беспокойном мире, полном страсти и насилия.       А за стеной гремела буря, не зная о его тихом уколе одиночества.       Нио робко повернулся на бок, лицом к той половине кровати, где обычно спал Джиниан. Простыня была гладкой и пустой, но в полумраке ему легко было представить знакомый силуэт, тяжёлое дыхание, запах старого табака и моря, который, казалось, навсегда впитался в кожу бывшего моряка.       Сердце Нио сжалось от щемящего желания. Ему так хотелось, чтобы Джиниан лежал там прямо сейчас. Не для разговоров, не для чего-то большего — просто чтобы он был здесь. И чтобы у Нио хватило смелости… нет, не прикоснуться… просто смотреть. Без стыда и открыто, как смотрят на что-то драгоценное и дорогое. Он хотел бы рассмотреть его лицо. Каждую морщинку, каждую жёсткую прядь местами седеющих от нелёгкой жизни волос. Его брови, обычно нахмуренные в суровой складке. Длинные ресницы на единственном глазу… И тот самый шрам.       Джиниан стеснялся его. Он никогда не снимал чёрную повязку, этот щит, отделявший его прошлое от настоящего. Но иногда, в беспокойном сне, когда он ворочался, ткань сползала, и Нио, затаив дыхание, видел украдкой то, что было скрыто. Там не было ничего. Не было ни век, ни выреза глаза, ни — тем более — самого глаза. Лишь гладкое, запавшее углубление, прикрытое тонкой, блестящей кожей. След не боли — с болью Джиниан, наверное, смирился бы, — а след бесповоротного уродства, жестокости и мести. След, оставленный Кьюри.       И каждый раз, видя это, Нио задавал себе один и тот же, мучительный вопрос, от которого в груди становилось холодно и пусто: «Как?» Как он смог это пережить? Не просто физически — выжить после раны, а вынести это психологически? Проснуться и осознать, что твоё лицо навсегда искалечено, что часть тебя, часть твоего мира, просто вырвана с корнем? Как он, проснувшись утром и посмотрев в зеркало своим единственным глазом на это гладкое, безжизненное углубление, не сошёл с ума? Как в нём хватило сил не сломаться, не превратиться в горького, озлобленного на весь мир старика, а продолжать дышать, говорить, даже пытаться шутить сквозь хриплый кашель?       Этот вопрос не давал ему покоя. Он был безмолвным поклонением перед силой духа Джиниана и одновременно — источником тихой, бессильной ярости за него. За ту боль, которую тот должен был загнать так глубоко, что теперь она проявлялась лишь в этом упрямом, никогда не снимаемом куске ткани.       Нио лежал и смотрел в пустоту, на воображаемое лицо спящего Джиниана, и ему хотелось… ему хотелось, чтобы тот знал. Знал, что его шрам — это не то, что нужно прятать. Что это не клеймо, а знак того, что он выжил. Выжил, несмотря ни на что. И что для Нио он от этого не стал менее цельным. Наоборот…       Но он не смел сказать этого вслух. Он мог лишь лежать в тишине, слушая, как за стеной затихают чужие страсти, и мечтать о моменте, когда пустая половина кровати перестанет быть пустой, а повязка перестанет быть стеной.       Тишина в комнате была обманчивой. Она не была пустой — её заполняло гулкое эхо из-за стены, собственное учащённое дыхание Нио и навязчивый, стыдный зов, рождённый в глубине его тела. Он поймал себя на мысли, от которой кровь бросилась в лицо, а кончики ушей запылали. Ему дико, до боли в груди, захотелось… перелечь. Не просто повернуться, а пересечь невидимую границу на матрасе, ту самую, что отделяла его «здесь» от «там», где спал Джиниан. Уткнуться лицом в его подушку, в ту самую вмятину, что хранила отпечаток его головы.       «Нет, — пронеслось в голове. — Это слишком. Это уже не просто взгляд. Это… нарушение».       Но ноги его уже двигались, будто сами по себе. Он сглотнул комок стыда и, почти не дыша, перекатился на другую половину кровати. Его тонкое тело утонуло в более жёстком, продавленном матрасе.       И тогда его накрыло. Терпкий, густой запах. Смесь пота, дешёвого мыла и чего-то неуловимого, что было сутью Джиниана — соль, одиночество и печаль. Этот запах ударил ему в ноздри, в мозг, в самое нутро. Он вдохнул его глубоко, жадно, как утопающий глотает воздух, стараясь «надышаться» этим ароматом, впитать его в себя, сделать частью себя. И тогда случилось непоправимое. Пресыщение этим запахом отозвалось внизу живота сладкой, но грязной пульсацией. Тёплый, тягучий ток пробежал от желудка к паху, заставляя его член напрячься и прижаться к прохладной простыне.       «Прекрати, — отчаянно приказал он себе. — Прекрати сейчас же. Пока не поздно. Пока он не вернулся и не застал тебя вот таким… таким извращенцем на его половине постели».       Но он не хотел прекращать. Это было слишком сладко, слишком пьяняще. Это был запретный, единственно возможный для него способ близости. А за стеной, словно саундтрек к его падению, продолжали стонать. Глухие, животные звуки смешивались с его собственным сбившимся дыханием, подстёгивая его, добавляя в его стыд ещё и грязное возбуждение от этой всеобщей, ночной похоти.       Он чувствовал, как его тело, всегда такое лёгкое и невесомое, становится тяжёлым, горячим, чужим. А где-то сзади, в самом сокровенном, нетронутом месте, начало сжиматься и разжиматься само по себе, будто отвечая на невысказанный призыв. Это было новое, пугающее и до неприличия приятное ощущение. И новая, огненная волна стыда накрыла его с головой. Он ощущал себя грязным извращенцем. Он лежал на постели человека, который видел в нём сына, и его тело реагировало так, как не должно было. Но он лишь глубже уткнулся в подушку, впитывая запах Джиниана, и позволил стыду и наслаждению смешаться в один тёмный, липкий клубок, в полном одиночестве своей тихой комнаты, под аккомпанемент чужих страстей.       Воздух, пропитанный тем самым запахом, стал для Нио густым и тягучим, как наркотический дым. Он уже не просто вдыхал его — он тонул в нём, позволяя ему заполнить лёгкие, просочиться в кровь, отуманить сознание. Каждый вдох был одновременно паршивым богохульством и священной молитвой.       Его тело, больше не слушаясь голоса разума, начало двигаться само. Бёдра совершили мелкое, почти незаметное движение вперёд, и он почувствовал, как его возбуждённый, твёрдый член с неприличной откровенностью трётся о шершавую простыню на половине Джиниана. Это было осквернение. Это было посвящение. Каждое трение о ткань, хранившую отпечаток того тела, посылало по его нервам новые разряды запретного, огненного удовольствия. Он закрыл глаза, и из его сжатых губ вырвался тихий, жалобный скулёж. Звук был полон такой наготы и отчаяния, что ему тут же захотелось зажать себе рот. Вкус наслаждения на его языке был горьким, как полынь.       И вместе с волной сладости пришла новая, сокрушительная волна самоотвращения. Он стиснул зубы до хруста, и его пальцы впились в матрас с такой силой, что побелели костяшки. «Прекрати. Остановись. Ты превращаешь всё самое светлое, что у тебя есть, в грязь». Но он не мог. Он не хотел. Это был единственный мост, который вёл к Джиниану, единственная возможность обладать хотя бы его призраком, его запахом, его памятью, запечатлённой в ткани. Остановиться значило бы вернуться в ледяную пустоту своего одиночества, и эта пустота была страшнее любого стыда.       Его рука, будто движимая чужой волей, отделилась от простыни и медленно, с роковой неизбежностью, поползла вниз. Пальцы дрожали, когда они обхватили его член, горячий и пульсирующий, на той самой простыне, где спал Джиниан.       Прикосновение собственной руки стало финальным актом падения. Это был уже не просто тайный, пассивный трепет, а осознанное, греховное действие. Он начал мастурбировать — медленно, почти мучительно, в такт приглушённым стонам из-за стены, превратившимся в реквием его собственного разложения. Каждое движение было наполнено одновременно экстазом и самоуничтожением, любовью и поруганием. Он терял себя в этом тёмном вихре, добровольно стирая границу между преданностью и извращением, единственной целью имея достичь пика там, где дышал его возлюбленный, и тем самым навсегда запятнать свою тихую, непорочную любовь.       Его собственная рука двигалась в навязчивом, постыдном ритме, но в помутневшем сознании Нио это была уже не его рука. Он сжал веки ещё сильнее, и реальность распалась. Теперь он чувствовал тяжесть большого, тёплого тела, прижимающего его к матрасу. Это был Джиниан. Он лежал на нём, его грубая, исхудалая рука была просунута под его телом, и это её пальцы, твёрдые и уверенные, сжимали его член, ведя его к краю.       Фантазия была настолько яркой, тактильной и порочной, что Нио зарылся лицом в подушку, пытаясь заглушить громкий, прерывистый стон, вырывавшийся из его горла. Он чувствовал себя сумасшедшим. Извращенцем, превращающим свою чистую, почти сыновью привязанность в грязный мысленный блуд. Подлецом, крадущим то, что ему никогда бы не принадлежало.       Но его тело, преданное и обманутое собственным воображением, отвечало на призрачные ласки с такой силой, что все мысли тонули в волнах пьянящего, сладкого огня. Он не мог остановиться. Он был рабом этой иллюзии, этого единственного способа хоть как-то обладать тем, к кому так безнадёжно тянулся.       И когда пик наступил, его тело содрогнулось в немом, судорожном крике. В последний миг, когда волна экстаза накрыла его с головой, он, задохнувшись, прошептал в пропитанную его запахом ткань:       — Джи…       Одно-единственное слово. Его имя. Произнесённое в такой интимности, с таким стыдом и такой всепоглощающей нежностью, что это было одновременно грязнее любого ругательства и чувственнее любой поэзии.       Наступила тишина, нарушаемая лишь его тяжёлым, срывающимся дыханием. Он лежал, чувствуя, как по его внутренностям растекается липкая, отвратительная пустота, смешанная с остатками самого острого наслаждения, которое он когда-либо испытывал. Он чувствовал себя отвратительно. Использованным, опустошённым, виноватым. И в то же время… счастливым. Такого пронзительного, почти мистического соединения с объектом своей любви он не знал никогда.       И он не понимал. Не понимал, как эти два чувства — самоотвращение и блаженство — могут сосуществовать в нём, не разрывая его на части. Как можно чувствовать себя таким осквернённым и таким… цельным. Как можно ненавидеть себя за самый сладкий миг в своей жизни. Он так и лежал, прижавшись к чужой подушке, в лужице собственного стыда, не в силах пошевелиться, раздавленный тяжестью этого неразрешимого противоречия.       Мысль пронзила его сознание, как удар молнии. Он замер на мгновение, а потом резко, ошарашенно вздрогнул всем телом, словно с него сбросили ледяное одеяло. «Что я наделал? — закричал внутри него голос, полный ужаса и отвращения. — Как я мог?»       Он вскочил с кровати, как ошпаренный. Его взгляд упал на смятую простыню, на то самое место, где он только что… Нет. Мысль была невыносимой. Джиниан не должен спать на ней после этого. Никогда.       В панике, почти не отдавая себе отчёта в движениях, он сдёрнул простыню с матраса. Затем, чувствуя, как по щекам ползут горячие слёзы стыда, он стянул с себя испачканное бельё. Каждое прикосновение ткани к коже казался ему теперь оскверняющим. Он лихорадочно рылся в шкафу, пока не нашёл чистое бельё для себя и, заплетаясь в собственных конечностях, быстро надел его. А вот простыня… Чистой простыни в комнате не было. Они хранили бельё где-то в подсобке, до которой нужно было идти по коридору. А Джиниан мог вернуться с минуты на минуту.       Эта мысль ввергла его в новую волну паники. Он бегал по маленькой комнате из угла в угол, сжимая в руках комок ткани — материальное доказательство своего позора. Куда это деть? Спрятать? Выбросить в окно?       В итоге, повинуясь единственному более-менее логичному импульсу, он ринулся в душевую и сунул скомканную простыню и бельё в стиральную машину. Он отчаянно тыкал в кнопки, но панель управления показалась ему устройством с другой планеты. В глазах стояли слёзы, в ушах — звон. «Потом, разберусь потом», — прошептал он, оставляя позорное добро в металлическом чреве агрегата.       Он выскочил обратно в комнату. Голый матрас, уродливый и обличающий, лежал посреди комнаты. Надо было срочно застелить его! Но чем? И в этот самый момент, когда он, обезумев от стыда, метался по комнате, дверная ручка плавно повернулась.       Дверь открылась, и в комнату, сгорбившись от усталости, вошёл Джиниан. Его единственный глаз был прищурен, лицо выражало безразличную усталость после долгой смены. Взгляд его скользнул по комнате и остановился на Нио, застывшем в центре комнаты с диким, испуганным выражением лица, в одних трусах и на голом, беззащитном матрасе его кровати.       — Бунт на корабле? — хрипло, больше выдохнул, чем произнёс Джиниан, снимая помятую рубашку и оставаясь в майке. В его голосе не было ни гнева, ни подозрения — лишь усталая попытка пошутить после долгой смены. Он бросил рубашку на спинку стула. — Что тут у тебя произошло?       Нио не ответил. Он лишь сжался ещё сильнее, чувствуя, как горит всё его тело. Он не смел поднять глаза, боясь встретиться взглядом с тем единственным глазом, который, казалось, видел его насквозь, видел всю ту грязь и стыд, что кипели внутри.       Шаги Джиниана раздались ближе. Они были тяжёлыми, усталыми. Он остановился в паре шагов от матраса.       — А простыня-то где? — спросил он, и в его голосе наконец прозвучала лёгкая озадаченность.       Нио сглотнул комок в горле. Голос прозвучал тихо, сипло и неестественно, словно принадлежал не ему:       — Я… я снял её… Я вспотел. Очень. Пока спал.       В комнате повисла короткая пауза. Слишком короткая, чтобы быть естественной. Нио чувствовал на себе взгляд Джиниана, изучающий, внимательный. Он знал, как это звучало — глупо и неправдоподобно. Последние дни стояла прохладная погода, и в их комнате никогда не было душно.       — Вспотел? — переспросил Джиниан, и Нио уловил в его тоне лёгкое, едва уловимое недоумение. — Странно… Не жарко же.       Но он не стал давить. Не стал допытываться. Просто тяжело вздохнул, и Нио услышал, как скрипнули его ботинки об пол, когда Джиниан развернулся.       — Ладно, — просто сказал он. — Схожу, принесу чистую.       Шаги удалились к двери. Щелчок замка прозвучал для Нио как щелчок затвора, запечатывающий его в камере собственного стыда.       Как только дверь закрылась, силы окончательно оставили его. Ноги подкосились, и он грузно опустился на голый, шершавый матрас. Пружины жалобно заскрипели под его весом. Он сгорбился, как старик, упёр локти в колени и с силой вдавил ладони в глазницы. Перед глазами заплясали красные пятна.       Из его груди вырвался шумный, сдавленный выдох — не плач, а звук полного морального истощения, звук тщетной попытки вытолкнуть из себя весь этот ком позора, лжи и отвращения к самому себе.       Он сидел так, не двигаясь, прислушиваясь к гулу в собственной голове и к далёкому, приглушённому гулу отеля за стеной. Каждая частичка его существа кричала о том, что он только что осквернил единственное безопасное место, которое у него было. Он обманул человека, который относился к нему с добротой. Он превратил их общую комнату в арену своих больных фантазий. И самое ужасное было то, что, даже сейчас, сидя на этом голом матрасе, он всё ещё чувствовал тот самый запах. Запах Джиниана. Он въелся в ткань, в поролон, в саму пыль в воздухе. Он был повсюду. И Нио знал, что не сможет от него убежать. Он был прикован к нему своей больной, несчастной, безнадёжной любовью.       Теперь ему предстояло встретиться с ним снова. Лечь после смены на чистую простыню, которую принесёт Джиниан, и притворяться, что ничего не произошло. Дышать одним воздухом. Делать вид, что он всё тот же тихий, незаметный Нио. А внутри… внутри будет бушевать этот ураган стыда и желания, от которого нет спасения.       «Он поверил, — с мучительным облегчением пронеслось в голове. — Поверил этому жалкому, дурацкому вранью о поте».       Но это облегчение было ядовитым. Оно не принесло покоя, а лишь глубже вогнало занозу стыда. Джиниан не заподозрил подвоха, потому что видел в нем ребёнка. Невинного, странного, может, чуть эксцентричного ребенка, который мог вспотеть с ног до головы в прохладной комнате. Мысль о том, что его мучительная, взрослая страсть была истолкована как детская неловкость, была новым, изощрённым унижением.       Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Перед глазами снова встал образ Джиниана — усталый, равнодушный, без тени того смятения, что разрывало Нио изнутри. Эта пропасть между тем, что он чувствовал, и тем, как его воспринимали, казалась вдруг непреодолимой.       Раздались шаги за дверью. Быстрее, чем он ожидал. Дверь снова открылась, и в комнату вошел Джиниан с аккуратно сложенной простынёй.       — Нашёл, — коротко бросил он, расправляя простыню. — Давай постелем.       Нио молча взялся за край ткани. Руки дрожали. Он боялся поднять глаза, боялся, что один взгляд выдаст всё — всю грязь, всё безумие, всю эту невыносимую, запретную нежность.       Он принялся застилать кровать, движения его были резкими, неумелыми. Углы не хотели заходить, простыня мялась. Он чувствовал на себе взгляд Джиниана, тяжёлый и спокойный. Казалось, тот просто ждал, пока он закончит свою странную возню.       И вдруг Джиниан нарушил молчание. Его голос прозвучал не громче обычного, но в нем появилась какая-то новая, нехарактерная нота. Нежность? Нет. Скорее, усталость.       — Знаешь, Нио, — начал он, глядя куда-то поверх его головы. — Со мной тоже такое бывало. Проснёшься — а тебя, как из ведра, всего вымотало. И вроде не жарко, и не болен… а будто внутри шторм прошёл. Один чёрт знает, почему.       Нио замер, сжимая в руках край простыни. Сердце у него в груди заколотилось с новой силой. Это не было разоблачением. Это было… понимание? Попытка утешить?       — Это нервы, — Джиниан хрипло кашлянул и потёр свой единственный глаз. — Они такие твари подлые. Могут всё, что угодно, с телом вытворять. Особенно… особенно когда на душе неспокойно.       Он сделал паузу, и в комнате повисло напряжённое молчание. Нио не дышал, ожидая продолжения.       — Так что не кори себя, — закончил Джиниан, и его голос снова стал обычным, грубоватым. — Бывает. Простыню постираем — и дело с концом. Ты закинул её в стиралку? — Нио кротко кивнул. — Включил?       Нио робко смахнул с лица белую прядь и тихо, словно из-под палки, произнёс:       — Я… я не смог её включить…       Джи развернулся и пошёл в ванную, чтобы сделать то, с чем не справился его сосед по комнате. Раздался звук воды, шумящей в стиральной машине.       — Вот и всё, — прохрипел мужчина, вернувшись, и, усевшись на заправленный им край кровати, принялся разуваться. — Кстати, Кьюри утром вернулся в отель, уставший, но довольный. Я спросил его, где он пропадал, но… Сам понимаешь, ответа я, разумеется, не получил.       Нио стоял, не в силах пошевелиться. Он услышал то, что сказал Джи, но переваривать это сейчас был не в состоянии. Стыд никуда не ушёл, но к нему примешалась новая, щемящая боль. Джиниан не понял его. Но он попытался. Он увидел не симптомы похоти, а признаки душевной бури. И в своей грубой, моряцкой манере, он протянул ему соломинку — общее знание о том, что бывает больно, и что в этом нет ничего постыдного.       Это была милость. Но для Нио, чья тайна осталась нераскрытой, она была хуже любого гнева. Потому что он понимал — Джиниан заботился о нем. По-отечески. И эта забота была самой прочной стеной между ними.       Он потянул простыню, натягивая её на матрас, и почувствовал, как по его щеке скатывается единственная, горькая и безнадежная слеза. Она упала на свежую ткань, впиталась и исчезла, как и все его надежды. Шторм внутри него и вправду утих. Но на его месте осталась лишь холодная, безмолвная пустота.       Джиниан разделся до белья и, укрывшись пледом, лёг в постель. Он закрыл глаз и, казалось, вот-вот должен был засопеть, но тут его лицо вытянулось в озарении, и мужчина торжественно произнёс:       — О, чуть не забыл тебе рассказать! У нас же посетитель появился! В дальнюю комнату заселили. Такой скромный высокий красавец, на вид лет двадцати пяти.       Слова Джиниана, такие простые и бытовые, свалились на Нио, всё ещё раздавленного своим стыдом, как очередной груз. Новый постоялец. Ещё один человек в этом проклятом отеле, полном секретов и боли. Ещё одна неизвестная переменная в уравнении, которое Нио уже не мог решить.       Он не ответил. Просто стоял, сжимая в руках край свежей простыни, и смотрел в пол. Его собственный внутренний ураган был настолько всепоглощающим, что у него не осталось сил даже на вежливый интерес. Какая разница, кто там поселился? Красавец или урод… Это ничего не меняло. Ничего не меняло в его одиночестве, в его стыде, в пропасти, которая лежала между ним и Джинианом.       — Да? — всё же выдавил он из себя тихий, безразличный звук.       — Ага. — Джиниан уже укрылся пледом по самые уши, и голос его стал сонным и густым. — Тихий. Не мешается. В общем, идеальный постоялец.       «Идеальный постоялец», — с горькой иронией подумал Нио. В этом отеле не могло быть ничего идеального. Всё здесь было пропитано горем, насилием и потаёнными желаниями. Наверняка и у этого «красавца» свой скелет в шкафу. У всех они здесь были.       Он молча закончил заправлять кровать. Движения были вымученными, будто он перемещал гири. Когда он потянул одеяло, его взгляд упал на затылок Джиниана, на седые пряди у висков, на знакомую линию плеча. И тут его пронзила новая, острая мысль. А что, если этот новый постоялец… опасен? Что, если он принесёт с собой новые проблемы? В их и без того шатком мирке и так было слишком много угроз — Кьюри, близнецы, вечно недовольный Чарли, мрачный Шарк… Теперь ещё кто-то.       Его тихая, неуместная любовь к Джиниану, которую он только что так яростно ненавидел, вдруг обернулась другой стороной — инстинктом защиты. Этот человек, такой уставший и ничего не подозревающий, был его единственным островком. И Нио, даже раздавленный собственным позором, не мог позволить, чтобы на этот остров пришла новая беда.       Он посмотрел на дверь, словно мог сквозь неё разглядеть незнакомца в дальней комнате. Тревога, холодная и цепкая, присоединилась к стыду, создавая новый, гнетущий коктейль эмоций.       — Ладно, — тихо сказал он, больше самому себе. — Я… я пойду.       Он вышел в коридор, закрыв за собой дверь. Воздух за пределами их комнаты был таким же спёртым, но он уже не пах Джинианом. Он пах чужими историями. И Нио стоял один, зажатый между кошмаром собственной души и тихой угрозой извне, понимая, что его падение было лишь началом чего-то гораздо более сложного.       Нио спустился вниз, на своё рабочее место у стойки ресепшена. Воздух в холле был прохладным и неподвижным. Он только собрался привести в порядок журнал регистрации, как из кухни, громко кряхтя и потирая затёкшую шею, вывалился уставший Чарли.       — Вот чёрт, — проворчал старик, ни к кому конкретно не обращаясь. — Давно мне не приходилось так вкалывать. Этот новенький, вон тот, в дальнем номере, все три приёма пищи себе заказал! Завтрак, обед и ужин! В номер! Будто я его личный повар на побегушках.       Нио молча кивнул, делая вид, что проверяет какие-то бумаги. Он чувствовал себя слишком грязным и разбитым, чтобы поддерживать беседу. Но Чарли, не получив ответа, продолжил, и тон его неожиданно сменился с ворчливого на почти задушевный.       — Хотя… чёрт с ним. Пусть заказывает. — Старик тяжко вздохнул и облокотился о стойку. — Всё-таки приятно, что к нам кто-то пришёл. Оживляет место. А то тут одни вы, да я.       Нио поднял глаза и, преодолевая внутреннее сопротивление, выдавил вежливую, слабую улыбку.       — Да, это здорово, — тихо согласился он.       И тогда произошло нечто неожиданное. Обычно ворчливый и скупой на похвалы Чарли, то ли от усталости, то ли от редкого приступа сентиментальности, вдруг начал хвалить Нио.       — Знаешь, парень, — сказал он, внимательно глядя на него своим выцветшим, но цепким взглядом, — ты из всех новых работников мне больше всех приятен. Близнецы, конечно, трудяги, пашут как лошади, не спорю… Но шума от них! Галдят, гремят, вечно что-то роняют. А этот рыжий Кьюри… — Чарли брезгливо сморщился, — …наглая, капризная морда. А уж про того, на диване… — он мотнул головой в сторону гостиной, и на его лице выразилось такое неподдельное отвращение, что не оставалось сомнений, о ком речь. — Тьфу. А ты… ты молчаливый. Вежливый. Покладистый. Не лезешь, не грубишь, работу делаешь исправно.       Нио слушал, и его сердце начинало биться чаще, но не от радости, а от нарастающей паники. Каждое слово старика било точно в цель, но не в ту, в которую он целился.       — Я сразу понял, почему Джиниан, тоже парень славный, к тебе привязался, — продолжал Чарли, совершенно не подозревая, какую бомбу закладывает. — Вы оба — люди достойные. Воспитанные. С такими приятно иметь дело.       Слова «достойные» и «воспитанные» повисли в воздухе, раскалённые и невыносимые. Нио почувствовал, как по его спине пробежали ледяные мурашки. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Он видел себя со стороны — тихий, незаметный, вежливый Нио. И он видел себя настоящего — того, кто всего полчаса назад судорожно прятал простыню, запятнанную его больной, грязной страстью, того, чьи мысли были далеки от «достойности» и «воспитанности».       — Спасибо, мистер Чарли, — тихо, почти шёпотом выдохнул он, опуская глаза. — Это очень… любезно с вашей стороны.       Но благодарность была фальшивой, вымученной. Он не чувствовал себя достойным. Он чувствовал себя самозванцем, обманщиком, который прикидывается тихим и невинным, пока внутри него бушуют запретные, постыдные бури. Эта похвала была хуже любой ругани. Она лишь сильнее закрепляла ту маску, под которой он задыхался.       Чарли, удовлетворённый, кивнул и, потирая поясницу, поплёлся обратно на кухню, оставив Нио наедине с его мыслями.       Нио стоял за стойкой, сжимая края столешницы так, что пальцы побелели. Он смотрел в пустоту, и эхо слов Чарли смешивалось в его голове с воспоминанием о запахе Джиниана и давящей тяжести голого матраса. Он был не тем, кем его считали. И этот разрыв между внешним восприятием и внутренней правдой был новой, более изощрённой пыткой. Он был «воспитанным» и «достойным» для всех, кроме самого себя. И в этом заключалось его самое страшное одиночество.       Спустя какое-то время дверь на кухню снова скрипнула. Чарли вышел, на этот раз молчаливый и окончательно вымотанный. Он, не глядя ни на кого, тяжело побрёл в сторону своего номера, и вскоре дверь за ним захлопнулась, оставив в холле гробовую тишину.       Нио остался в полном одиночестве, наедине с гудящей тишиной и собственными измученными мыслями. Он снова и снова прокручивал в голове последние события, и каждый раз петля стыда и вины затягивалась туже. Слова Чарли о его «достойности» и «воспитанности» звенели в ушах язвительным диссонансом. Образ голого матраса стоял перед глазами, как обвинение.       Чтобы отвлечься, он принялся бесцельно водить тряпкой по стойке, его взгляд блуждал по пустому холлу, не цепляясь ни за что. И вот тогда, совершенно случайно, его внимание привлекло нечто необычное.       Диван. Тот самый потёртый диван в гостиной, который за последнее время стал неотъемлемой частью пейзажа, как скала в море. На нем всегда, словно мрачное изваяние, восседал Шарк. Это был его трон, его крепость, его единственная и нерушимая территория… Сейчас диван был пуст.       Нио замер, тряпка застыла в его руке. Он даже протёр глаза, словно не веря им. Но нет — потёртый бархат сиденья был гладким и нетронутым. Никакой угрюмой фигуры в тёмной одежде, никакого леденящего взгляда, скользящего по страницам книги.       Сначала он просто удивился. Странно. Очень странно. Но затем, по мере того как его мозг начал складывать разрозненные кусочки пазла, удивление сменилось холодной, ползучей тревогой.       Сперва Кьюри. Исчез на всю ночь в соседнем баре, вернулся под утро злой и помятый, но… странно удовлетворённый. Затем — новый постоялец. Первый живой гость за всё время их пребывания. Тихий, скромный, заказывающий еду в номер. Слишком тихий. Слишком незаметный. И теперь… Шарк. Генерал, для которого этот диван был центром вселенной, бесследно испарился со своего поста.       Три аномалии. Три события, выбивающихся из привычного, хоть и сумбурного, ритма жизни отеля. По отдельности их можно было бы списать на случайность. Но вместе… Вместе они складывались в зловещую, неясную картину. В воздухе витало ощущение назревающего заговора, тихой подготовки к чему-то, чего он не понимал.       У Нио сжалось сердце. Его личные терзания, его стыд и отчаяние вдруг отступили на второй план, затмеваемые новой, куда более конкретной угрозой. Что-то шло не так. Что-то большое и темное, невидимое глазу, начало свое движение в стенах этого старого отеля.       Он стоял за стойкой, вцепившись пальцами в дерево, и его прозрачная кожа казалась ещё бледнее. Его внутренний шторм был забыт. Теперь он был просто стражем, который чувствовал приближение бури, но не видел туч на горизонте. И это незнание было самым страшным.       Ночь тянулась мучительно долго. Нио просидел её за стойкой ресепшена, словно часовой, но ни один новый посетитель так и не переступил порог отеля. Тишина была густой и звенящей, давящей на уши после недавних событий. Он понял, что наступило утро, лишь когда долгую тишину разрезали два звонких, перекрывающих друг друга голоса.       Это были Тэнт и Такл, высыпавшие на работу. Они с жаром обсуждали, кому и какие комнаты сегодня убирать, и, заметив Нио, лишь весело помахали ему руками, прежде чем скрыться из виду с вёдрами и швабрами. Нио отметил про себя, что близнецы были в явно приподнятом настроении, почти сияли от какого-то внутреннего восторга. Эта неестественная радость на фоне общей странности лишь усилила его беспокойство.       Вскоре появился Чарли, сонный и помятый, пробормотал «Доброе утро» и поплёлся в сторону кухни, готовиться к завтракам.       И тогда появился он — постоялец. Нио рассмотрел его внимательно. Молодой человек и вправду был очень красив, с правильными, почти кукольными чертами лица. Но вид его был откровенно потрёпанным: тёмные круги под глазами выдавали бессонную ночь, волосы были растрёпаны, а из-под воротника его дорогой рубашки выглядывали странные красные следы, похожие на ссадины или… следы от верёвки.       Он подошёл к стойке и заказал завтрак. Голос его был вежливым, но тихим и каким-то робким, почти боязливым. Он избегал прямого взгляда, а его пальцы нервно перебирали край столешницы. Нио молча принял заказ, и парень, торопливо кивнув, почти бегом удалился обратно в свой номер. Нио проводил его пристальным, изучающим взглядом. Тревога сжала его сердце ещё туже. Этот «идеальный постоялец» был явно напуган до глубины души.       Пора было закрывать смену и возвращаться в комнату. Но мысль об этом вызывала у Нио почти физический ужас. Он боялся снова оказаться в том пространстве, пропитанном запахом Джиниана, боялся лечь на ту самую кровать и остаться наедине со своими мыслями и непрошеными желаниями. Но отступать было некуда. С тяжестью на душе и будто свинцовыми ногами он поплёлся по коридору. Подойдя к двери их с Джинианом номера, он замер, взявшись за холодную ручку, собираясь с духом, чтобы переступить порог.       И в этот самый момент раздался резкий скрип открывающейся двери — но не той, в которую он собирался войти, а соседней. Из комнаты, где обитали Тэнт, Такл и, по идее, должен был томиться Кьюри, вышел… Шарк.       Нио застыл на месте, его рука так и осталась лежать на ручке. Его глаза широко распахнулись от изумления, а рот непроизвольно приоткрылся.       Генерал был бледнее обычного, его влажные чёрные волосы были слегка растрёпаны, а на лице застыло выражение глубочайшей, ледяной усталости и отвращения — но не к окружающему миру, а, казалось, к самому себе. Он был в той же одежде, что и вчера, и его вид красноречиво говорил о том, что ночь он провёл явно не на своём диване.       Шарк, заметив Нио, на мгновение остановился. Их взгляды встретились — растерянный и изучающий у Нио и мгновенно ставший непроницаемо-холодным у Шарка. Казалось, воздух в коридоре наэлектризовался. Генерал что-то беззвучно прошипел себе под нос, резко отвернулся и, не проронив ни слова, направился прочь, походкой человека, идущего по краю пропасти.       Нио остался стоять у своей двери, ошеломлённый. Исчезновение Шарка с дивана, его появление из комнаты близнецов, странный испуганный постоялец с красными отметинами на шее, сияющие близнецы… Все кусочки мозаики крутились у него в голове, но сложиться в ясную картину отказывались. Он лишь с абсолютной ясностью понимал одно: в отеле назревает что-то очень, очень тёмное. И он, сам того не желая, оказался в самом эпицентре.       В тот самый момент, когда тёмная фигура Шарка почти растворилась в полумраке дальнего конца коридора, в Нио что-то ёкнуло. Возможно, это была накопившаяся усталость от всех этих тайн, возможно — отчаяние, заставившее забыть о страхе. Он, набравшись смелости, которая сама себе казалась безумием, окликнул его:       — Генерал?       Шарк застыл, но не обернулся. Он просто остановился, выжидающе, его спина была напряжённым, непроницаемым щитом. Нио сглотнул комок в горле. Его голос прозвучал тише, чем он хотел:       — Что ты… что ты там делал? В комнате близнецов?       Шарк не поворачивался. Его ответ пришёл через спину, ровный, лишённый всяких интонаций, как удар обухом топора:       — Принимал душ.       Принимал душ? Он не лжёт. Но не всю же ночь? Это недоговаривание было настолько наглым и очевидным, что оно парадоксальным образом придало Нио решимости. Он отпустил холодную ручку своей двери и сделал несколько неуверенных, боязливых шагов по коридору навстречу Шарку.       — Я знаю, что ты не спал на диване, — выдохнул он, и на этот раз в его голосе послышались нотки не страха, а настойчивости. Он чувствовал, как его сердце колотится где-то в висках.       Шарк медленно, с театральной неспешностью, повернул голову ровно настолько, чтобы его профиль и холодный, боковой взгляд одного глаза упали на Нио. Уголок его тонкого рта дёрнулся в едва заметной, язвительной усмешке.       — И? — произнёс он, и это одно слово прозвучало с леденящим душу презрением. — Что с того?       Слова повисли в воздухе, тяжёлые и безразличные. Вопрос был не вызовом и не отрицанием. Он был констатацией полного, абсолютного пренебрежения к мнению, любопытству и самому существованию Нио. «Что с того?» — означало «Мне плевать, что ты знаешь. Ты — никто, и твои догадки не имеют никакого значения».       Нио замер, поражённый не столько самими словами, сколько тотальным, всепоглощающим высокомерием, которое за ними стояло. Он был готов к гневу, к угрозам, но не к этому ледяному, уничижительному безразличию. Оно обезоруживало сильнее любой ярости.       Шарк, не удостоив его больше ни взглядом, ни словом, развернулся и продолжил свой путь, его шаги отдавались гулким эхом в пустом коридоре, оставив Нио в полном одиночестве с его догадками и с новой, леденящей уверенностью: происходящее было гораздо серьёзнее, чем он мог предположить, и существа, замешанные в этом, играли по таким правилам, которые ему и не снились.       Шарк скрылся за поворотом, а Нио всё ещё стоял в коридоре, парализованный холодным ужасом, который медленно проникал глубже стыда и тревоги. В его голове, с неумолимой логикой, складывались леденящие душу выводы.       «Если Шарк ночевал с близнецами… значит, Кьюри ночевал в другой комнате…» — эта мысль была как удар током. Вся система «сдерживания» рыжего русала, выстроенная Тиарнаком, рухнула в одну ночь. Кьюри не подвергся своему ежевечернему «ритуалу». Он не был лишён накопленной за день магии. Где-то в стенах этого отеля он, никем не сдерживаемый, копил силы. Для чего?       Следующая мысль была ещё более чудовищной и странной: «…близнецы, вероятно, сделали с Шарком то, что должны были делать с Кьюри…» Это было почти невозможно осознать. Генерал Шарк, существо из льда и ярости, символ абсолютного контроля… допустил это? Позволил этим двум навязчивым, одержимым им существам сделать с собой то, что он сам с таким презрением наблюдал со стороны? И как это Шарк такое допустил? Это совершенно не было на него похоже.       Нио мысленно вернулся к тем обрывкам информации, что успел передать ему Кио. Его покойный друг долгое время за щедрую плату, по заданию Кьюри, вынюхивал всё, что мог, о мрачном генерале. Конечно, многое он утаил, боясь навредить Нио его осведомлённостью. Но кое-что просочилось. Он говорил о странной, извращённой динамике между Шарком и близнецами. О том, что Шарк их откровенно сторонился, всячески избегал, а те… те сходили по нему с ума и бегали за ним. Их одержимость была притчей во языцех, а его отторжение — железным.       И вот это железное отторжение дало трещину. Нет, не трещину — оно рухнуло. Шарк провёл ночь в их логове. Добровольно? Под принуждением? Нио не мог этого понять, но сам факт был красноречивее любых слов. В уравнении сил в отеле произошёл тектонический сдвиг.       Всё было связано. Исчезновение Кьюри, появление запуганного постояльца с отметинами на шее, странная, сияющая радость близнецов и… сломленная воля Шарка, появившегося из их комнаты с видом человека, презирающего самого себя.       Нио медленно повернулся и наконец вошёл в свою комнату. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, но она уже не могла защитить его от осознания простой истины: отель превратился в кипящий котёл, где все старые правила перестали действовать. И он, со своим тихим стыдом и незаметным существованием, оказался на минном поле, даже не зная, где сделать следующий шаг.