Чешуйчатый приятель

      Мир сжался, закружился и с гулким щелчком встал на место. Кьюри тяжело, с хрипом вдохнул, и его лёгкие наполнились не воздухом, а знакомой, густой, насыщенной влагой. Он забыл это ощущение — постоянное давление воды на кожу, лёгкую прохладу, пронизывающую каждую пору. Уже успел привыкнуть к твёрдой почве под ногами и забыть, что у него всегда был русалочий хвост. Он кашлянул, отплёвываясь.       Принц огляделся. Он был внутри — в каком-то просторном, полутемном помещении из тёмного коралла и перламутра. Высокие арки, приглушённый свет светящихся полипов на стенах. Место было знакомым, но стёршимся из памяти, как сон. Это было одно из бесчисленных помещений дворца.       И тут из-за спины, из глубины зала, раздался голос. Аристократичный, мелодичный, как перезвон хрустальных колокольчиков, но с той самой стальной ноткой, которую он ненавидел с детства.       — Кьюри.       Он замер. Мускулы на спине напряглись.       Голос повторил, уже чуть громче, и в нём зазвучал не терпящий возражений приказ:       — Кьюри. Повернись.       Он тихо, про себя, рассмеялся. Ну что ж. Кажется, начался второй акт, надо играть до конца. Медленно, с преувеличенной небрежностью, он развернулся на месте.       Перед ним, на невысоком троне из цельного белого жемчуга, сидела она. Королева Аннета. Его мать.       Она была воплощением подводной элегантности и власти. Её рыжие волосы, точно такого же оттенка, как у него, были убраны в сложную, изящную причёску, увенчанную тиарой из лунных кораллов и алмазов, которые мерцали в полумраке. Глаза — бирюзовые, точь-в-точь его собственные — смотрели на него с холодным, непроницаемым спокойствием. Её кожа была безупречно гладкой и бледной, словно фарфоровой. Пышная грудь была прикрыта золотистым, струящимся платьем, из-под которого выбивался мощный, изящный хвост с плавниками, напоминавшими тончайшее кружево.       Рядом с ней, на чуть менее внушительном троне, сидел король-наг Ангрод. Отец Тиарнака. Его длинные светлые волосы были собраны в хвост, на голове покоилась тяжёлая корона, а лицо, украшенное парой изумрудных змеиных глаз, хранило печать глубокой, затаённой печали. Торс был облачён в золотую кирасу. Длинный змеиный хвост кольцами обвивал ножки кресла. По обе стороны от тронов, неподвижные, как статуи, стояли широкоплечие стражники-русалы в доспехах из черепашьего панциря. Головы их были выбриты под единичку, из-за чего лица казались похожими.       Кьюри скрестил руки на груди, сделал преувеличенно низкий, почти клоунский поклон, размашисто взмахнув несуществующей шляпой.       — Мама, мамочка! И… папуля моего братика! Какая неожиданная встреча! Здравствуйте, здравствуйте. С возвращением меня, так сказать.       Аннета нахмурилась, и на её безупречном лбу легла едва заметная морщинка. Эта детская, вызывающая выходка явно не нашла у неё отклика. Ангрод же и вовсе равнодушно уставился куда-то в сторону, в темноту зала. Происходящее, казалось, не имело к нему ни малейшего отношения. Так оно и было — в отношения матери с её «ошибкой» он никогда не вмешивался. Да и к самому Кьюри относился ровно никак: не как к сыну, не как к врагу — просто как к факту.       Кьюри, выпрямившись, развёл руками в театральном жесте недоумения.       — Но позвольте поинтересоваться, как же так вышло, что я оказался именно… здесь? В ваших личных покоях, а не, скажем, на городской свалке?       Аннета медленно выдохнула струйку пузырьков.       — Я почувствовала, как кто-то, в ком есть магическая сила, пересёк границу миров, — произнесла она своим мелодичным, но холодным голосом. — И перехватила портал. Я думала… — в её голосе на миг прозвучала тень чего-то мягкого, тут же задавленного, — …что это Тиарнак. Хотела поговорить. Но вместо него… ты.       Она сощурила свои бирюзовые глаза, и в них вспыхнул аналитический, подозрительный огонёк.       — Как тебе удалось накопить сил, чтобы вернуться? Разве Тиарнак не забрал с собой в мир людей Тэнта и Такла?       Кьюри снова развёл руки, на его лице играла дерзкая, самодовольная улыбка.       — Жизнь, дорогая матушка, научила меня выкручиваться и выживать. Так что не удивляйся.       Её лицо не дрогнуло. Этот ответ её явно не устроил. Весь её вид — прямая спина, сжатые губы, холодный взгляд — излучал немилость и неудовлетворённость.       Кьюри вздохнул с преувеличенной усталостью, будто делая ей одолжение.       — Ладно, ладно. Расскажу тебе всё. Но при одном условии. — Он сделал паузу для драматизма. — Ты найдёшь кое-кого. Видишь ли, я не один пришёл в наш мир. Я прихватил с собой… попутчика.       Аннета удивлённо заморгала длинными, пушистыми ресницами. Это было первое искреннее проявление эмоций на её лице с момента его появления.       — Попутчика? — повторила она. — Неужели ты привёл сюда человека?       Аннета заметно забеспокоилась. Её плавники на хвосте дёрнулись, а пальцы сжались на ручках трона. Тень тревоги промелькнула в её бирюзовых глазах, и Кьюри, уловив этот мимолётный страх, мгновенно понял её ход мыслей.       — О, успокойся, успокойся, — поспешно, почти насмешливо, сказал он, делая успокаивающий жест. — Это не он. Не твой пропавший морячок, клянусь.       Лицо Аннеты мгновенно подуспокоилось. Напряжение ушло из плеч, сменившись привычной, холодной собранностью. Она даже не попыталась скрыть облегчения.       — Что за человек? — спросила она ровным, лишённым эмоций голосом.       — Просто… человек, — ответил Кьюри с невинной улыбкой, — который мне пришёлся по вкусу. Так уж вышло.       Аннета смотрела на него со скепсисом, смешанным с недоверием. Она знала своего сына. Кьюри приводил человека в их мир лишь однажды за всю историю, четыре года назад, и это был Джиниан. И этот поступок был продиктован не симпатией, а жестокой, изощрённой местью за то, что человек посмел оказаться его отцом. Людей Кьюри, казалось, не переносил в принципе, презирая их за слабость и бренность. Так что идея, что кто-то из них мог ему «прийтись по вкусу», звучала абсурдно.       — Зачем? — спросила она прямо, опуская все предлоги. — Зачем ты привёл его сюда?       Кьюри язвительно улыбнулся, и в его глазах вспыхнул знакомый, опасный огонёк.       — А вот это интересно. Почему-то, когда Тиарнак таскал сюда кого попало — для забавы, для… личных нужд — ты ни разу не спросила его «зачем». И судьба этих бедолаг тебя тоже, по всей видимости, совершенно не интересовала. — Он сделал паузу, наслаждаясь её молчанием. — Странный такой двойной стандарт, мама. Не находишь?       Аннета не ответила на выпад. Людские судьбы в их мире не имели никакой ценности. В ответ королева медленно сложила руки у себя на хвосте, её пальцы сплелись в чёткий, властный жест. Её взгляд, устремлённый на Кьюри, стал твёрдым и неумолимо серьёзным. Игра в угадайку закончилась. Она требовала ответа, и на этот раз шутки и отговорки не сработают.       И тогда Кьюри вздохнул с преувеличенной театральностью, поправил свою рыжую гриву и сказал, глядя на мать чуть свысока:       — Я привёл его для личного пользования. Не более того. Устроит ли её величество королеву такой простой и честный ответ? Или предпочитает более… цветастые объяснения?       Королева Аннета устало, почти незаметно вздохнула. Этот ответ был предсказуем, циничен и, вероятно, правдив в своей сути. Она махнула рукой, отмахиваясь от дальнейших подробностей.       — Хорошо. Где он?       — Понятия не имею! Ты же знаешь, я не умею намечать точки перемещения… — напомнил Кьюри, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая, почти детская нотка беспокойства, которую он тут же попытался скрыть за бравадой. — Полагаю, он сейчас очень, очень напуган. У нас тут темно, холодно, и он наверняка будет привлекать много внимания. Так что, мама, будь добра, поскорее. Найди его.       Аннета снова прищурилась, изучая сына.       — Ты не… перевоплотил его?       Кьюри рассмеялся — звонко и беззаботно.       — О, нет! На такую роскошь у меня сил не хватило. Перевоз двоих — это и так на грани возможного. Так что нет, он выглядит… именно как человек. Напуганный, сбитый с толку и совершенно голый человек.       Аннета покачала головой, сочетание брезгливости и долга матери, обязанной убрать за своим отпрыском беспорядок, читалось на её лице. Она повернулась к одному из стоящих по стойке «смирно» стражников-русалов.       — Гарт. Вели королевской страже прочесать всю округу. Искать человека. Сухопутного. Найдут — немедленно доставить сюда, соблюдая осторожность. Он, скорее всего, не в себе.       Стражник, молча склонив голову в почтительном поклоне, резко развернулся и мощным взмахом хвоста умчался прочь, чтобы передать приказ. Вода за его спиной заклубилась.       Кьюри, наблюдая за этим, снова скрестил руки на груди и принял беззаботную позу, но его глаза внимательно следили за дверным проёмом, в который скрылся стражник. Теперь оставалось только ждать. И надеяться, что его новый «аксессуар» не растерял всю свою прелесть от шока и испуга.       Королева медленно, властным движением руки, указала на пространство перед троном.       — А теперь, пока его ищут, — произнесла она, и её голос звучал как холодная сталь, — рассказывай. Всё. С самого начала. Как тебе удалось вернуться, и что ты провернул.       Кьюри вздохнул, как ребёнок, которого заставляют отчитываться за разбитую вазу, но в его глазах играли искорки азарта. Ему нравилось быть в центре внимания, даже под перекрёстным допросом.       — Ну что ж, — начал он, потирая руки. — Ситуация в том проклятом отеле была… скучновата. Но предсказуема. Главной помехой были не стены, а два назойливых осьминога, которых Тиарнак приставил ко мне в качестве… смотрителей. — Он сказал это с презрительной гримасой. — Ежедневные «процедуры» по откачке магии. Весьма утомительно.       Он сделал паузу, наслаждаясь повествованием.       — Но у них была ахиллесова пята. Их слепая, идиотская одержимость одним конкретным акулохвостым генералом. Шарком. — При упоминании этого имени Ангрод, до этого момента напоминавший статую, едва заметно вздрогнул. Его взгляд, всегда устремлённый в пустоту, резко сфокусировался на Кьюри. Тот, заметив, что слушателей стало больше, тихонько усмехнулся про себя и продолжил с ещё большим удовольствием. — Я предложил Шарку сделку. Он отвлекает близнецов, играет в их жалкие игры, пока я коплю силы. А когда сил накопится достаточно — я возвращаю нас обоих домой. Он, надо отдать ему должное, с радостью ухватился. Так отчаянно он хотел вернуться, чтобы… ну, ты знаешь, мама, — Кьюри бросил многозначительный взгляд на Ангрода, — продолжить свою вечную игру в обиженного.       Он жестом показал, как всё было просто.       — Всё шло по плану. Я прятался в номере у одного местного… отребья. Милого, послушного отребья, кстати. Шарк развлекал близнецов своим телом, я копил силы. — Ангрод вздрогнул. — Я даже успел слегка… поразвлечься с новым знакомым. Но когда силы были почти готовы… я понял, что тащить с собой вечно ноющего, одержимого местью генерала — скучно. А вот взять с собой нового, послушного, абсолютно преданного пёсика, который смотрит на тебя как на бога… это куда интереснее.       Кьюри развёл руки, изображая беспомощность.       — Так что я… слегка обманул дядюшку Шарка. Накопил ровно столько, чтобы переправить двоих — себя и моего нового компаньона. А Шарка… оставил разбираться с последствиями и двумя взбешёнными осьминогами. Думаю, ему сейчас не скучно.       Он закончил свой рассказ и смотрел на мать, ожидая её реакции — гнева, осуждения, может, даже скрытого восхищения его изворотливостью. Он выложил на стол все свои козыри: предательство, манипуляции, цинизм. Это была его сущность, отлитая в слова. И теперь он ждал, что скажет на это королева, которая когда-то родила его от человека, а теперь правила миром, где такие, как он, были лишь досадной аномалией.       Королева не моргнув глазом выслушала его исповедь, и первое, что она спросила, было не про мораль, не про последствия, а про сухую логистику власти:       — А где всё это время был Тиарнак? — её голос прозвучал ровно, но в нём читалась лёгкая, холодная укоризна. — Он ведь сам взял вас с собой, ручаясь, что так вы не наделаете шума. Как он мог позволить всему этому случиться?       Кьюри сделал удивлённое лицо, словно этот «нюанс» действительно вылетел у него из головы. Он махнул рукой, как будто отмахиваясь от назойливой мошки.       — О, Тиарнак? Да он… он со своим человеком отправился в какое-то там… свадебное путешествие. Ну, или что-то в этом роде. — Он произнёс это с нарочитой небрежностью, словно говорил о смене декораций в театре. — Наложил заклятье, ограничивающее радиус, и… уплыл. Вернее, ушёл. К своему человеку домой. Где, между прочим, живёт ещё и мама того человека. Очень мило, не правда ли?       Он посмотрел на Аннету, выжидая её реакцию. И увидел её. Королева не проронила ни слова, но её тонкие пальцы с силой сжали подлокотники трона, а изящный ноготь несколько раз отчётливо постучал по перламутру. Лёгкая тень раздражения, быстро подавленного, промелькнула в её бирюзовых глазах.       Кьюри внутренне усмехнулся. Он попал в точку. Решение Тиарнака — её законного наследника, чистокровного дворянина, принца крови — не просто сбежать в мир людей, но и пойти «в гости к маме» своего человеческого любовника, явно не льстило её королевскому достоинству. Это был жест, выходящий далеко за рамки простого увлечения. Это было публичное, пусть и скрытое, признание выбора, который ставил под сомнение саму суть их мира и её власти. Для Аннеты, чья жизнь была построена на династических союзах, такое поведение сына должно было быть горькой пилюлей.       Кьюри не просто отчитался. Он тонко перевёл стрелки. Да, он сбежал. Но разве не Тиарнак, увлёкшийся своим человеческим романом, бросил бразды правления (и надзора) и создал условия для этого побега? Он поставил под сомнение не только свои поступки, но и решения своего «безупречного» сводного брата. И судя по молчаливому гневу королевы, этот удар пришёлся не в бровь, а в глаз.       Королева смотрела на него с холодной, оценивающей отстранённостью. Когда он закончил свой красочный отчёт о предательствах и манипуляциях, она задала, возможно, самый важный вопрос:       — И зачем же ты вернулся, Кьюри?       Кьюри замер на секунду, а затем его лицо изобразило такую жалкую, такую искреннюю гримасу страдания, что даже каменный стражник, казалось, дрогнул. Он бросился к её трону, упал на колени (точнее, на что-то похожее на колени), обхватив её хвост руками в драматическом жесте.       — Мама! — завопил он, и его голос задрожал от напускных, но мастерски сыгранных слёз. — Ты не представляешь, как мне там было плохо! Это был ужас! Ад! Они заставляли меня подметать полы! Собственными руками! Кормили какой-то безвкусной, сухой человеческой дрянью! А платили… о, даже говорить стыдно! Гроши!       Он лежал у её ног, изображая из себя затравленного, несчастного ребёнка, вернувшегося к единственному источнику тепла и благ. Аннета смотрела на эту сцену несколько секунд, а затем тихо, сдержанно рассмеялась. Не весело, а с горьковатой, усталой иронией.       — Возможно, тебе и стоило испытать на себе такую… приземлённую жизнь, — произнесла она без злобы, — чтобы наконец понять, в какой роскоши и свободе ты существуешь здесь, благодаря моей заботе и щедрости. Чтобы оценить, что значит — не бороться за каждый глоток воздуха и каждый кусок хлеба.       Кьюри, всё ещё лежащий у её ног, закатил глаза так, чтобы она этого не видела, но его голос стал капризным и покорным.       — Ладно, ладно… ты права. Как всегда. Моя дорогая, мудрая мамочка, — он вздохнул с преувеличенным смирением. — Но ты же… любишь меня. Даже такого. И я, наверное, должен быть благодарен. Хотя подметание полов, я считаю, было перебором даже для воспитательного момента.       Он поднял на неё взгляд, в котором смешались фальшивая покорность и привычная дерзость. Он знал, что играет на её чувстве вины и материнском инстинкте, как на расстроенной арфе. И, судя по её смягчённому, хоть и всё ещё строгому выражению лица, мелодия звучала для неё знакомо и убедительно.       И тогда Кьюри решил, что почва достаточно разрыхлена слезами и покаянием. Он поднялся, но остался в почтительной, но настойчивой позе.       — Мама, — начал он, и в его голосе зазвучала задушевная, умоляющая нота. — Не возвращай меня к нему. К Тиарнаку. Позволь остаться здесь. Как прежде. Я буду жить тихо. Обещаю. — Он приложил руку к груди с видом клянущегося рыцаря. — Больше никаких похищений. Никаких мучений. Никакой торговли живым товаром. Честное русалье слово! Теперь у меня будет… развлечение. — Он кивнул в сторону, где предположительно искали Натана. — Моя новая игрушка займёт всё моё внимание. Мне больше не понадобятся твои подданные для забав.       Королева пожала плечами, её лицо выражало скорее практическую озабоченность, чем эмоции.       — Я не против, чтобы ты остался. Но в таком случае нужно будет вернуть сюда Тэнта и Такла. Чтобы они… — она не успела договорить.       Кьюри взвыл. Не притворно, а с такой искренней, животной паникой, что стражник снова вздрогнул.       — НЕТ! Нет-нет-нет, только не они! — он снова схватился за край её хвоста. — Как же я мог забыть! Они… они тоже внесли свою лепту в мои мучения! Мне приходилось делить с ними ложе! Каждую. Ночь. Они… — он закатил глаза, изображая предельное отвращение и боль, — насиловали меня. Лишали сил. Здесь я хоть иногда мог от них сбежать! Спрятаться! Выкрасть хоть час покоя! А там… там не было спасения! Они были всегда!       Он залился новыми, уже совсем не фальшивыми на вид слезами, умоляя, каясь, обещая быть хорошим, самым послушным сыном на свете, только бы не возвращаться под их присмотр.       Аннета хмуро смотрела на него. Её лицо было непроницаемым, но в глазах читалась холодная, неумолимая логика.       — Кьюри, тебя нельзя оставлять с магической силой без присмотра. Иначе ты снова начнёшь творить ужасные вещи. — Она произнесла это без эмоций, как констатацию факта. — Я никогда не забуду, за что именно им был отдан приказ. Ты похитил… своего кровного отца. Избил его. Лишил глаза. Я едва успела. Ты бы точно убил его.       Кьюри с трудом сдержал смешок, который попытался вырваться наружу при воспоминании. Вместо этого он сделал ещё более скорбное лицо.       — Мама… неужели ты до сих пор обижаешься на меня за этого… Джиниана? — произнёс он имя с такой сладкой, ядовитой нежностью. — Это было так давно! Я был молод, глуп, вспыльчив! Разозлился, узнав, что мой отец — жалкий человек… Теперь он меня не интересует. Совсем. Я пальцем его не трону. Клянусь тебе. Мне теперь есть с кем играть.       Он смотрел на неё широко открытыми, блестящими от слёз глазами, в которых читалась надежда и наигранная невинность. Он пытался продавить свою главную мысль: «Оставь меня здесь. Без надзора. С моей новой игрушкой. И мы все забудем о прошлом». Игра была рискованной, но он знал её слабое место — её странную, виноватую, извращённую любовь к нему, своему «проблемному» ребёнку.       Недолго думая, но, как всегда, с холодным расчётом, Аннета вздохнула. Это был звук, полный усталой покорности перед неизбежным.       — Так и быть, — сказала она, и в её голосе не было ни гнева, ни прощения, лишь принятие сложившихся обстоятельств. — Я оставлю тебя здесь. И скажу Тиарнаку, чтобы он больше не натравливал на тебя близнецов. — Она подняла палец, предваряя возможный его торжествующий возглас. — Но при двух условиях.       Кьюри насторожился, но сохранял маску покорности.       — Я весь — внимание, — проблеял Кьюри, отчаянно подавляя подступающее к горлу раздражение.       — Первое: все твои… частные темницы, все клетки и камеры, которые ты держал в своих владениях, будут открыты. Сейчас же. Всех, кто там ещё жив, отпустить. Второе: к твоему дворцу я приставлю своих личных стражей и слуг. Они будут следить за тем, чтобы ты держал слово. Никаких похищений. Никаких пыток. Ты играешь со своей новой игрушкой в стенах своего дома и никого больше не трогаешь. Понятно?       Внутри Кьюри всё сжалось от ярости. Открыть темницы? Отпустить его «коллекцию»? И окружить себя её шпионами? Держать слово?! Это были не условия, это был капкан. Но на его лице промелькнула лишь лёгкая гримаса, которую он тут же сгладил.       Аннета выжидающе смотрела на него, её бирюзовые глаза были непроницаемы. Кьюри провёл ладонью по лицу, смахивая остатки искусственных слёз, и с видом вельможи, делающего огромное одолжение нищей родне, произнёс:       — Ла-а-адно. — Одно слово, сказанное так, будто это она валялась у него в «ногах», а не наоборот. В нём звучала надменная снисходительность и едва скрываемая досада.       Королева улыбнулась — тонко, без радости.       — Чудно. Надеюсь, на этот раз ты понял, что шутки кончились. Если посмеешь ослушаться, то будут последствия.       И в этот самый момент стражник, которого она отправляла, вернулся. Он склонился в почтительном поклоне.       — Ваше величество. Человек найден. Он… в шоке, но жив. Велите ли дать ему какую-нибудь одежду, прежде чем вести сюда?       Аннета быстро кивнула, её взгляд скользнул мимо Кьюри, который уже с нетерпением вытянул шею.       — Разумеется! Не приводите его ко мне голым… Найдите что-нибудь. И побыстрее.       Стражник снова поклонился и уплыл исполнять приказ. Кьюри же, забыв на мгновение о всех условиях и стражниках, застыл в ожидании. Скоро он снова увидит свою новую, самую интересную игрушку. И в его глазах вспыхнул знакомый, хищный огонёк, который никуда не делся, несмотря на все слёзы и клятвы. Игра, как он понимал, просто перешла на новый, чуть более сложный уровень.       Время, пока стражник отсутствовал, тянулось для Кьюри мучительно долго. Он не мог усидеть на месте, его плавники мелко подрагивали от нетерпения. Аннета и Ангрод молча наблюдали за ним, каждый со своими мыслями.       Наконец, в дальнем конце зала показалась процессия. Сперва появился Гарт, а за ним выплыли два высоких, могучих стражника-русала, крепко держа за предплечья третью фигуру. Это был Натан.       Он был бледен как смерть, его глаза дико метались по высоким аркам, светящимся полипам, странным существам вокруг. На нём болталась чужая одежда — простые шорты и майка из грубой ткани. Их происхождение и бывший хозяин остались загадкой. Они сидели на нём мешковато, подчёркивая его потерянность и хрупкость в этом мире. Он был сжат в комок животного страха, каждый мускул напряжён до предела. Его безумный взгляд скользил по стенам, по стражам, по тронам… и наконец упал на Кьюри.       Всё его лицо переменилось. Ужас не ушёл, но к нему прибавилось нечто другое — узнавание, облегчение, слепая, истерическая надежда. Он ахнул, и звук был скорее хриплым выдохом, чем криком.       — Кьюри! — вырвалось у него, и он рванулся вперёд с силой отчаяния, пытаясь вырваться из железных захватов стражников. — КЬЮРИ! Это ты! Ты здесь! Пустите! Пустите меня к нему!       Он дёргался, как рыба на крючке, его крики, сначала ясные, быстро превратились в нечленораздельное, паническое бормотание, в котором лишь одно имя повторялось снова и снова.       Кьюри, наблюдая за этой сценой, рассмеялся. Громко, от души, с тем самым чистым, беззастенчивым удовольствием, которое он получал от абсолютной власти.       — Видишь, мама? — произнёс он, не отрывая взгляда от своего «питомца». — Я же говорил. Он меня обожает. Совершенно предан. Настоящий друг. — Последнее слово он произнёс с такой ядовитой иронией, что даже Ангрод усмехнулся в усы.       Он сделал несколько плавных гребков по направлению к Натану, который, увидев его приближение, замер, затих, и лишь смотрел на него широко раскрытыми, полными слёз и обожания глазами. Кьюри остановился перед ним, окинул его взглядом с головы до ног — жалкий, перепуганный человечек в чужой одежде — и его улыбка стала ещё шире.       — Ну что, пёсик? Соскучился? — прошептал он, и его голос был как бархатный кнут. — Не бойся. Теперь ты будешь жить со мной. Здесь.       Натан, услышав эти слова, не испугался. Напротив, он, казалось, обрёл наконец точку опоры в этом кошмарном, новом мире. Он слабо кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Для него Кьюри, даже здесь, среди этих чудищ, оставался единственным знакомым якорем, хозяином, светом и тюрьмой в одном лице. И в этой полной зависимости было его спасение и его проклятие.       Но это осознание длилось лишь мгновение. Эйфория от встречи с единственным знакомым лицом тут же сменилась новой, ещё более мощной волной паники. Натан замигал, озираясь по сторонам, его мозг отказывался принимать реальность.       — Что… что происходит? — прошептал он, его голос сорвался на визг. — Это сон? Кошмар? Почему я… под водой? Почему я не задыхаюсь? Кто они все? Это… это что, правда русалки? Они… существуют?       Кьюри рассмеялся, наслаждаясь его дезориентацией, как самым изысканным десертом.       — Не спишь, глупыш. Всё взаправду. И да… — он грациозно взмахнул своим мощным, переливающимся чешуёй хвостом прямо перед лицом Натана, — русалки существуют.       Натан, казалось, только сейчас по-настоящему увидел Кьюри. Его взгляд скользнул по знакомому лицу вниз, к тому месту, где должны были быть ноги, и застыл на длинном, изящном хвосте. Его собственные глаза округлились от чистого, немого изумления.       — Ты… у тебя… хвост, — пробормотал он, как заворожённый. И странным образом, в его голосе прозвучало не отвращение, а что-то вроде восхищения. — Ты… теперь ты ещё больше похож на ту… русалочку. Из сказки.       Кьюри покачал головой, его усмешка стала снисходительной.       — О, нет, мой милый. Ты всё перепутал. В нашей истории… — он медленно обвил кончиком хвоста лодыжку Натана, и тот вздрогнул, — роль «русалочки», отдающей голос за «ноги» и страдающей от любви, берёшь на себя ты. А я… — он наклонился ближе, и его голос стал сладким и опасным, — я здесь и принц, и злая колдунья в одном лице. Правда, ни «ног», ни любви тебе не видать! Ни-ког-да!       Натан замер, осмысливая эту метафору. Горечь и принятие смешались на его лице. Он медленно кивнул.       — Я… понимаю. — Он, всё ещё удерживаемый стражниками, попытался сделать движение навстречу Кьюри, и это было неловко и странно. — Спасибо… что не оставил меня там. На земле. Я бы… я бы точно оказался в тюрьме.       Кьюри рассмеялся про себя, глядя на это лицо, полное наивной благодарности. «Дурак, — думал он. — Ты просто променял одну тюрьму на другую. И в этой новой тебя ждут не решётки, а мои прихоти. И никакого суда, никакого срока, никакой надежды на освобождение. Только я. И ничего больше.»       Но вслух он лишь сладко улыбнулся и попытался потянуть Натана за собой, к выходу из тронного зала, прочь от осуждающих взглядов матери и равнодушного взора отца.       — Пойдём, пойдём, моя маленькая русалочка без голоса. Покажу тебе твою новую… клетку. Надеюсь, тебе понравится вид из окна.       Но стражники стояли каменными столбами, не выпуская человека. Кьюри, держа Натана за руку, вопросительно посмотрел на мать, поднимая бровь в немом вопросе: «Можно же идти?»       Королева кивнула, коротко и властно.       — Отпустите его, — сказала она стражникам.       Железные захваты ослабли, и Натан, на мгновение потеряв опору, нелепо завертелся в воде, а затем кинулся к Кьюри, хватаясь за него, как утопающий за соломинку. Кьюри принял его в свои объятия с видом владельца, вернувшего потерянную вещь.       — Соберите десять стражников и пять слуг, — продолжала Аннета, её голос разносился по залу. — Они отправятся во дворец принца Кьюри вместе с ним. С сегодняшнего дня они состоят на службе там.       Затем её взгляд упал на того самого стражника, которого она отправляла на поиски — Гарта.       — Ты, Гарт, пойдёшь с ними и будешь там за главного. Твоя задача — наблюдать. И докладывать мне лично, если принц забудет о своём слове. Понял?       Гарт, высокий и невозмутимый, склонил голову.       — Понял, ваше величество.       — Как прибудете, первым делом выпусти всех пленников и распусти всю стражу и слуг. А чтобы у него не возникло… соблазна проявить излишнюю лояльность, — Аннета подняла руку, и на её ладони вспыхнул мягкий, бирюзовый свет. Она прикоснулась пальцем ко лбу Гарта. Свет перешёл на его кожу, оставив после себя едва заметное, мерцающее клеймо в виде стилизованной морской звезды — королевскую метку неприкосновенности. — Эта метка защитит тебя. Ни магия моего сына, ни его руки не смогут причинить тебе вред.       Гарт выпрямился, прикоснувшись рукой ко лбу. Его лицо оставалось бесстрастным.       — Не подведу, ваше величество.       Всё было решено. Троица с Гартом во главе двинулась к выходу, Кьюри взял Натана за руку и повёл его прочь из тронного зала. На пороге он обернулся, встретился взглядом с матерью, метнул ей в воздух воздушный, театральный поцелуй и беззаботно помахал рукой, словно отправлялся не под домашний арест, а на весёлую вечеринку.       Затем они выплыли в коридор, оставив за собой зал, молчаливого Ангрода и королеву, которая смотрела им вслед с выражением, в котором смешались усталость, сомнение и та самая странная, виноватая любовь, что всегда заставляла её давать ему ещё один шанс. Игнорируя тот факт, что каждый такой шанс рано или поздно оборачивался новой катастрофой.       Королева кивнула паре оставшихся в зале стражников, и те, молча склонившись, мощными взмахами хвостов скрылись в темноте коридора. Дверь за ним бесшумно сомкнулась. В просторном, теперь почти пустом тронном зале остались только они двое. Тишина, нарушаемая лишь мягким журчанием воды в декоративных водопадах, повисла между ними густым, тяжёлым покрывалом.       И тогда Ангрод заговорил. Его голос, обычно такой тихий и отстранённый, прозвучал с неожиданной резкостью:       — Неужели ты в с-с-самом деле веришь его с-с-слову?       Аннета повернулась к нему. На её прекрасном лице не было ни тени сомнения, которое он, возможно, ожидал увидеть. Она тихо, с горькой иронией рассмеялась.       — Верить? Кьюри? О, Ангрод. Конечно же, нет. Я знаю его лучше, чем он сам себя. Он уже сейчас продумывает, как обойти каждое моё условие. Как подкупить или запугать новых стражников. Как свести Гарта с ума. — Она покачала головой, и её рыжие волосы колыхнулись, как водоросли. — Но пока он занят этой игрой, пока он увлечён своей новой… игрушкой, у нас есть время. И он здесь, под присмотром. Пусть пока будет так. Это лучше, чем если бы он снова сбежал в мир людей и начал там сеять хаос, о котором мы даже не узнаем.       Ангрод молчал, переваривая её слова. Потом спросил снова, и в его голосе прозвучала новая, более личная нота:       — А что нас-с-счёт Тиарнака? И ос-с-стальных? Тэнта, Такла… Шарка. Ты позволишь им и дальше ос-с-ставаться там? В том мире?       Аннета тяжело, по-настоящему устало вздохнула. Она опустилась на свой трон, и её хвост бессильно опустился на ступеньки.       — Я как раз думаю об этом. Ситуация вышла из-под контроля. Тиарнак… — она произнесла имя старшего сына с нежностью и досадой, — поступил безрассудно. Он не просто увлёкся человеком. Он перенёс туда часть нашей реальности. И бросил её там на произвол судьбы. Это безответственно. Опасно для них и… нелепо с политической точки зрения.       Она выпрямилась, и в её глазах вспыхнул знакомый Ангроду огонёк решимости — тот самый, что заставлял трепетать стражников.       — Я планирую лично посетить это место. Этот… «отель». Увидеть всё своими глазами. И решить, что с этим делать.       Ангрод замер. Потом медленно повернул к ней своё благородное лицо. В его теперь пустых глазах загорелась юношеская искра — смесь надежды и старой, незаживающей боли.       — Возьми меня с-с-с собой, — попросил он, и его голос был тихим, но неумолимым.       Аннета посмотрела на него. Она знала ответ. Знала его ещё до того, как он произнёс эти слова.       — Зачем? — спросила она, хотя ответ был ясен как день.       — Шарк, — выдохнул Ангрод, и в этом одном имени был целый океан сожаления, вины и неутолённой, болезненной привязанности. — Он там. Вне этого мира. Вне нашей юрис-с-сдикции, вне наших ролей… Может быть… может быть, там у меня получится… поговорить с-с-с ним. По-другому. Попытаться… вернуть.       Он не сказал «вернуть что». Любовь? Доверие? Просто… его самого? Но Аннета всё поняла. Она смотрела на своего мужа, на короля, который двадцать лет был тенью на своём троне, и видела в нём того же самого горячего юнца, безнадёжно влюблённого в трудолюбивого Шарка. Некоторые раны никогда не заживают. Они лишь притупляются, чтобы снова начать ныть при первом же дуновении ветра.       Аннета знала всё. Знала о страсти, что когда-то пылала между её молодым мужем и генералом Шарком. Знала о той боли, что осталась после разрыва. И этот факт её нисколько не задевал. Не потому, что у неё было каменное сердце, а потому, что в их браке изначально не было места для романтических иллюзий.       Их союз был не браком по любви, а стратегическим альянсом под дулом пистолета. Пистолетом был король Тритон — могущественный, не терпящий возражений тиран. Ослушаться его не посмел ни отец Ангрода, маршал Аргон, мечтавший о возвышении сына, ни сама Аннета, чья воля тогда ещё не окрепла.       На самой свадьбе, едва остались наедине, Аннета сказала Ангроду прямо, без обиняков: «Я знаю, кого ты любишь. Знаю, что это не я. Меня эта свадьба так же не радует, как и тебя. Не жди от меня верности, и я не потребую её от тебя».       Ангрод принял эти условия с ледяным спокойствием. В его сердце жила лишь одна надежда — когда-нибудь, как-нибудь, вернуть Шарка. Этот брак был для него временной, пусть и пожизненной, крепостью, в которой он отбывал срок.       Парадоксальным образом, из этой вынужденной сделки выросло нечто иное. Они не стали любовниками, но стали идеальными партнёрами. «Коллегами по трону», как они сами себя в шутку называли. Аннета с её холодным умом и интуицией, Ангрод с его тактическим гением и врождённым чувством долга — вместе они правили безукоризненно. Они научились читать мысли друг друга по взгляду, предугадывать действия, сглаживать ошибки. Между ними возникло уважение, куда более прочное, чем страсть.       Их интимная близость была обсуждена и осуществлена один раз — как сухая, необходимая государственная задача. Цель: зачать законного наследника, Тиарнака. Не было поцелуев, нежных слов, трепета. Была лишь тихая, сосредоточенная эффективность. После этого они снова разошлись по своим покоям.       И вот загвоздка… Тритон давно мёртв. Казалось бы, цепи разорваны. Но разойтись им нельзя. Их развод — политическая катастрофа. Он аннулирует легитимность Тиарнака как наследника королевской четы. Внезапно Кьюри, её сын от человека, становится не просто бастардом, а таким же кровным потомком правящей королевы, наследником трона. Тиарнак окажется в шатком положении. Старейшины, ревниво оберегающие чистоту линии и стабильность, никогда не допустят такого. Маршал Аргон, отец Ангрода, встанет горой против.       Аннета и Ангрод — пленники собственной эффективности и долга. Они создали слишком совершенную систему, в которой сами стали взаимозаменяемыми шестерёнками. Освободиться — значит обрушить всё здание, поставить под удар сына и королевство. Поэтому в их жизнях, в их холодных, роскошных покоях, в их безупречных публичных выходах ничего не меняется. Они обречены быть вместе, уважать друг друга, править вместе — и при этом вечно глядеть в разные стороны: она — на тень своей молодости и чувства вины перед Джинианом, он — на призрак потерянной любви в лице Шарка. Их союз — это великолепная, прочная, вечная тюрьма, построенная их собственными руками ради блага других. И ключ от этой тюрьмы они выбросили в день своей свадьбы.       Королева молчала несколько долгих секунд, оценивая риски, политические последствия, личные драмы. Потом медленно кивнула.       — Ну… Признаться, я не вижу в этом никакого смысла, Ангрод. — Она тяжело вздохнула. — Но ладно. Я возьму тебя с собой… Закончим с делами и в путь. Я поставлю в известность старейшин.       Ангрод кивнул, и в его глазах вспыхнула такая благодарность и решимость, каких она не видела у него много-много лет. Путешествие в мир людей сулило не только дипломатическую головную боль, но и личные бури, которые могли окончательно разрушить и без того хрупкое равновесие в их семье и королевстве. Но другого выхода, похоже, не было. Пора было собирать чемоданы. Если, конечно, в подводном мире водятся чемоданы.

***

      Путь до дворца Кьюри занял не так много времени. Само строение, высеченное из чёрного вулканического стекла и украшенное яркими, ядовитыми кораллами, напоминало не столько дворец, сколько затаившуюся хищную рыбу. Оно мрачно высилось на окраине королевских владений.       Как только они прибыли, Гарт, не теряя времени, приступил к исполнению приказа королевы. Под его холодным, непреклонным взглядом стражники Аннеты взяли под контроль всё здание. Первым делом были найдены и отперты все потайные темницы, скрытые в нижних ярусах дворца.       Оттуда, хрипя и спотыкаясь, вышли, выползли и выплыли измождённые, запуганные существа. Некоторые были едва живы, с потухшими глазами, другие метались в панике, не веря своему освобождению. Слуги королевы тут же бросились оказывать им помощь — кормить, обрабатывать раны, успокаивать. Среди освобождённых оказались и те пятеро стражников-русалов, которых Джиниан после инцидента с Рэем запер в дальней камере. Они выглядели не лучше других, но в их глазах горела не благодарность, а смущением и злостью.       Затем Гарт приказал собрать весь персонал дворца Кьюри — его личных слуг, стражников, поваров. Подозрительных, подобострастных, запуганных — всех, кто привык выполнять капризы принца. Их построили во дворе, и Гарт, не вдаваясь в объяснения, объявил, что они все уволены, по приказу королевы. Немедленно. Им приказали покинуть территорию и никогда не возвращаться. Толпа, бормоча и перешёптываясь, медленно рассеялась, оставляя дворец пустым и безжизненным.       Кьюри наблюдал за всем этим, стоя в стороне с Натаном, прижавшимся к нему в страхе. Принц стискивал зубы так, что, казалось, они вот-вот треснут. Каждое открытие темницы, каждый уволенный слуга, каждый взгляд Гарта были для него пощёчиной. Его власть, его маленькое королевство страха разбирали по кирпичикам прямо на его глазах.       Когда инспекция была завершена, Гарт, наконец, кивнул Кьюри, давая понять, что тот может удалиться в свои покои. Не сказав ни слова, Кьюри резко развернулся и потянул за собой Натана, который едва поспевал за его стремительными, раздражёнными движениями.       Они вошли в личные покои принца — просторную, мрачно-роскошную комнату, выдолбленную в чёрном камне, с мебелью из полированного тёмного дерева и перламутра. В огромное окно-иллюминатор лился приглушённый свет глубин. Кьюри бросился в своё высокое кресло, похожее на трон, и откинулся на спинку, закинув хвост на подлокотник. Натан, не решаясь занять другое кресло, осторожно опустился на пол рядом, прислонившись к его ножке.       Повисла тяжёлая, густая тишина, которую нарушал лишь лёгкий скрип кресла под весом Кьюри и отдалённое журчание воды в вентиляции. Воздух был пропитан раздражением Кьюри, почти осязаемым, как электричество перед бурей.       Натан сидел, перебирая в голове вопросы, которые роились в его сознании с момента «растворения». Кто эти существа? Как он дышит? Что это за мир? Но больше всего ему хотелось узнать о самом Кьюри — этом ослепительном, страшном, загадочном существе, которое теперь было его целым миром. Он ждал, что Кьюри нарушит молчание, позволит ему заговорить, задать хотя бы часть вопросов.       Но Кьюри был занят другим. Его мысли лихорадочно метались, выискивая лазейки в новых условиях. Как развлечься? Как обойти запрет матери? Как вернуть себе хоть тень прежней власти и контроля в этом дворце-тюрьме, полном чужих глаз? Каждая мысль натыкалась на невозмутимое лицо Гарта и мерцающую метку у него на лбу. Ужас не в том, что он был в ловушке, а в том, что он не мог придумать, как из неё выбраться. Это чувство бессилия было для него новым и отвратительным.       Терпение Натана лопнуло. Он робко, почти шёпотом, обратился к своему молчаливому хозяину:       — Кьюри?       Тот медленно опустил взгляд, его бирюзовые глаза были пустыми и раздражёнными.       — Что?       — Я… можно я спрошу? О тебе. Ты… так мало рассказал. Не мог бы ты… хотя бы теперь? — голос Натана дрожал, но в нём слышалась искреннее любопытство.       Кьюри закатил глаза с таким видом, будто его отвлекали от важнейших государственных дел. Но затем он махнул рукой, делая одолжение.       — Ну, спрашивай. О чём там?       Натан заметно обрадовался, даже приободрился.       — Кто ты? То есть… я знаю, что ты принц. Но… как так вышло? Твоя мать — королева, почему ты… живёшь так, словно… ты — не наследник?       Кьюри вздохнул, будто рассказывал надоевшую сказку непонятливому ребёнку.       — Я сын королевы, да. Аннеты. Но не от короля. Так что я — незаконнорожденный. Бастард, если хочешь грубо. Наследником является мой сводный брат, Тиарнак. Сын королевы-русалки и нага из знатного рода. А мой отец… — он усмехнулся, — человек. Тот самый, что стоял за стойкой в отеле днём. С одним глазом. Джиниан. — Он сделал паузу, наблюдая, как эта информация оседает в голове Натана. — Но вопреки моему… сомнительному статусу, я никогда не жил хуже братца. Мамаша спонсирует. Щедро. Чтобы я сидел смирно и не позорил семью. — Он произнёс это с горькой иронией. — Ну, что ещё? Спрашивай, раз уж начал.       Натан кивнул, стараясь уложить услышанное в голове. Потом осторожно спросил:       — Я понял про твоих родителей и про брата… Но в отеле… ты прятался. От этих… близнецов? Зачем? И почему они были так… настойчивы?       Кьюри усмехнулся — невесёлым, саркастическим смехом, полным старой, застоявшейся горечи.       — А, это… моя любимая история о семейной идиллии, — произнёс он, и его голос стал сладким, как яд. — Видишь ли, мне от мамы досталось не только рыжие волосы. И не только… скажем так, сложный характер. Мне передались её королевские гены. А значит, и магия. Не такая сильная, как у неё или у Тиарнака, но… заметная. — Он откинулся на спинку кресла, глядя в потолок, будто вспоминая кадры старого, плохого фильма. — И однажды, в порыве юношеского… энтузиазма, я имел неосторожность этой магией воспользоваться. Не самым лучшим образом. Против своего кровного отца. Против того самого Джиниана. К которому, как выяснилось, мамаша до сих пор питала какие-то… тёплые чувства. — Он скривил губы. — Ну, или хотя бы чувство собственности. Её реакция была… впечатляющей. — Он повернул голову к Натану, и в его глазах вспыхнул холодный, язвительный огонёк. — С тех пор я стал проблемой, которую нужно было контролировать. И мой милый братец, всегда такой ответственный, придумал гениальное решение. Он приставил ко мне двоих существ, обладающих уникальной способностью… высасывать магическую силу. Буквально. Чтобы я не мог натворить чего-нибудь ещё. И знаешь что? Мама была совсем не против. Лишь бы я был тихим и не позорил фамилию.       Натан слушал, заворожённый и слегка потрясённый. Всё это было так… готично и жестоко.       — И… этими существами были те самые… близнецы?       — Бинго! — Кьюри щёлкнул пальцами. — Именно они. А способ, которым они эту силу высасывали… — он сделал паузу для драматизма, — был весьма… интимным. Они лишали меня сил, занимаясь со мной сексом. Каждый день. Регулярно, как по расписанию. Приятная процедура, не правда ли? Вот от этого весёлого времяпрепровождения я, собственно, и прятался в твоём номере. А Шарк, наивный дурак, помогал мне, отвлекая их своими… прелестями.       Он закончил свой рассказ и смотрел на Натана, ожидая реакции — шока, сочувствия, отвращения. Он выложил перед ним всю грязную подноготную своей жизни. Это была история о том, как избалованного, но ненужного ребёнка превратили в проблему, а затем нашли самый извращённый способ эту проблему сдерживать. И в центре всего этого был он — вечный нарушитель спокойствия, вечная жертва и вечный палач в одном лице.       Натан удивился, его брови поднялись.       — Это… всё это довольно жестоко. По отношению к тебе.       Кьюри лишь тихо рассмеялся, и в его смехе не было ни капли обиды.       — Жестоко? Возможно. Но в принципе… я это заслужил. — Он пожал плечами. — Всё, чем я тут занимался, дорогой Натан, совсем не заслуживает похвалы или снисхождения. Скорее, наоборот.       — Чем… занимался? — переспросил Натан, не понимая.       Кьюри медленно поднялся с кресла. Его хвост плавно извился за ним. Он наклонился над Натаном, всё ещё сидящим на полу, и опустил ладонь ему на щеку. Прикосновение было одновременно нежным и властным.       — Помнишь, как-то я тебе сказал, что я — почти преступник? Что я очень люблю шалить? — прошептал он, глядя прямо ему в глаза. — Так вот… то, чем я занимался здесь… это были самые что ни на есть взрослые, очень серьёзные «шалости». Весёлые штучки. — Каждое слово он произносил с мрачным сладострастием. — Я похищал. Убивал, когда было скучно. Насиловал, когда хотелось. Торговал живым товаром — и не только своими врагами, а кем попало. Издевался просто ради того, чтобы посмотреть, как кто-то корчится. И многое, многое другое. Всё, что только может прийти в голову очень скучающему, очень злому и очень избалованному принцу с деньгами, магией и безнаказанностью.       Натан смотрел на него ошарашенно. Он видел в этих бирюзовых глазах не хвастовство, а холодную, неприкрытую правду. Весь ужас и весь цинизм этого мира, который он раньше считал сказкой, вдруг обрушился на него с конкретикой кошмара. И самое страшное было в том, что Кьюри… был его зеркалом. Увеличенным, искажённым, наделённым силой, но зеркалом. Они были одного поля ягодой — оба преступники, оба манипуляторы, оба нашли спасение в жестокости. Только масштабы были разные.       Голос Натана дрогнул, когда он задал главный вопрос, на который в глубине души уже знал ответ, но отчаянно надеялся ошибиться:       — Зачем? Зачем ты всё это делал?       Он ожидал услышать что-то вроде: «Чтобы доказать свою силу», «Чтобы отомстить матери», «Потому что меня так воспитали». Какое-то объяснение, пусть уродливое, но имеющее хоть какую-то причину.       Кьюри посмотрел на него, и его лицо озарила широкая, детская, абсолютно беззаботная улыбка. Он рассмеялся — звонко, легко, как ребёнок, который нашёл самую забавную игрушку.       — Ради развлечения! — выдохнул он, как будто это было само собой разумеющимся. — Просто… чтобы не было скучно. Чтобы было весело. Чтобы посмотреть, что будет. Ну знаешь, как дети муравейник палкой разворошат? Примерно так же.       Он отстранился, всё ещё улыбаясь, и развёл руками, как бы говоря: «Ну что тут такого? Всё просто!»       Этот ответ потряс Натана больше, чем любое описание пыток. Полное, абсолютное отсутствие морали. Не злоба, не ненависть, не месть — просто скука. Люди и их страдания были для Кьюри таким же развлечением, как для Натана когда-то были наркотики. В этом простом, страшном признании заключалась вся суть Кьюри — вечного ребёнка в теле принца, которому дали слишком много власти и слишком мало любви. И теперь этот ребёнок играл в жестокие игры, потому что других игр он не знал, а может, и не хотел знать.       Кьюри вернулся на своё кресло-трон, грациозно устроив свой хвост, и устремил на Натана взгляд, полный привычного, властного ожидания.       — Ну что ж, — протянул он, и в его голосе зазвучала сладкая, требовательная нота. — Я был предельно честен с тобой. Поведал тебе все свои грязные секретики. Теперь твоя очередь. Отблагодари меня. Конечно, — он усмехнулся, видя, как Натан напрягся, — речь идёт не о словах благодарности. Мне нужна… более осязаемая плата.       Натан медленно поднялся с пола. Его взгляд, полный смятения, скользнул по обнажённому, идеально сложенному торсу Кьюри, затем опустился ниже, к тому месту, где человеческое тело сменялось чешуйчатым, мощным хвостом. Он замер в нерешительности. Всё, что он знал о физиологии, было связано с людьми. Здесь же… всё было иначе.       — Я… — начал он, и его голос дрогнул. — Как я должен… это сделать? Ты… у тебя нет… — он смущённо махнул рукой в сторону Кьюри, не зная, как закончить фразу.       Кьюри рассмеялся — весёлым, почти добродушным смехом, который контрастировал с темой разговора.       — О, наивный! У нас тут всё предусмотрено, — сказал он и изящным движением пальца указал на свой хвост, чуть ниже линии, где заканчивалась человеческая кожа. — Видишь?       Натан присмотрелся. Среди переливающихся зелёно-золотых чешуек была едва заметная, аккуратная вертикальная прорезь. Она была почти незаметна, когда хвост был расслаблен.       — Всё самое интересное прячется тут, — прошептал Кьюри, и его голос стал низким, соблазняющим. — Наш мир… он гибок. И мы тоже. Так что не беспокойся о несовместимости. Всё прекрасно совмещается. Если знать, как.       Натан удивлённо, почти с научным любопытством, смотрел на указанное место. Страх смешивался с мазохистским, почти гипнотическим подчинением. Кьюри был существом из другого мира, с другой анатомией, с другой моралью. Его новый хозяин не просто требовал секса. Он требовал принятия всей его неземной, прекрасной и ужасной сущности. И Натан, заглянув в бездонные бирюзовые глаза Кьюри, понял, что у него нет выбора. Да и, по правде говоря, он уже и не хотел другого выбора. Эта странная, опасная близость была единственным, что связывало его с реальностью в этом новом, невозможном мире.       Кьюри, широко улыбаясь, похлопал ладонью по своему хвосту рядом с той самой прорезью, издавая тихий, влажный звук.       — Ну же, смелее. Не бойся, мой хвост не кусается, — подбодрил он, и в его голосе звенела весёлая, почти игривая жестокость.       Натан, всё ещё ощущая головокружение от происходящего, опустился на колени прямо перед ним. Пол был прохладным и слегка скользким. Он наклонился, положив голову на гладкую, прохладную чешую хвоста Кьюри, и доверчиво, почти по-детски, посмотрел на него снизу вверх.       — Что… что мне надо сделать, чтобы… «он» вылез? — спросил он, смущённо кивая в сторону скрытого места.       Кьюри снова рассмеялся — звонко, раскатисто, всем своим существом наслаждаясь этой ситуацией, незнанием и растерянностью своего «питомца».       — Всё просто, пёсик. Просто… мягко раздвинь её. Пальчиками. Вот эту щёлочку.       Натан с опаской, будто боясь обжечься, коснулся кончиком пальца той самой вертикальной прорези. Кожа вокруг неё была мягкой, бархатистой, в отличие от твёрдых чешуек. Кьюри с усмешкой наблюдал за его неуверенными движениями, его бирюзовые глаза сияли азартом.       — Ну же, Натан, — поторопил он сладким, нетерпеливым голосом. — Не заставляй себя ждать.       Натан, стараясь выглядеть увереннее, чем себя чувствовал, легонько просунул кончики указательного и среднего пальцев внутрь прорези. Кожа мягко поддалась, оказавшись удивительно эластичной и тёплой изнутри. Он аккуратно раздвинул её в стороны.       И тут из прорези, медленно, влажно и величественно, выдвинулся член Кьюри. Точно такой же, каким Натан помнил его, но бледно-зелёный, с лёгким перламутровым отливом. Каждый изгиб, каждая выступающая вена, даже маленькая родинка у основания — всё было знакомо. Натан замер, изумлённый. Казалось невероятным, что этот вполне человеческий орган прятался внутри такого… инопланетного тела.       Его пальцы всё ещё были внутри прорези, раздвигая её. И тогда его взгляд, опустившись чуть ниже члена, увидел нечто ещё. Там же, в той же самой, теперь расширенной прорези, чуть глубже и ниже, виднелось другое отверстие — маленькое, тёмно-розовое, окружённое складочками.       Натан ахнул, и его удивление тут же отразилось на лице широко раскрытыми глазами и приоткрытым ртом. «Всё в одном месте?» Его мозг, воспитанный на человеческой анатомии, отказывался принять эту логику. В панике, боясь, что его вторжение и любопытство рассердят Кьюри, он резко отдернул пальцы, как от раскалённого железа.       Но Кьюри не рассердился. Он просто… умирал от смеха. Он закатился таким искренним, таким безудержным хохотом, что даже слёзы выступили у него на глазах. Он хохотал, держась за живот, его хвост дёргался в конвульсиях веселья.       — О, боги! — выдохнул он сквозь смех. — Твоё лицо! Ты выглядел так, будто обнаружил величайшую тайну вселенной! Да, дружок, всё аккуратно упаковано в одном месте! Экономия места, удобство обслуживания! — Он снова залился смехом, наблюдая, как Натан сидит на полу, красный от смущения, недоумения и странного облегчения, что его не ударили.       Для Кьюри это было не просто забавой. Это было ещё одним способом утвердить свою власть — не только физическую, но и познавательную. Он был существом из другого мира, с другой биологией, и он с наслаждением демонстрировал Натану, насколько тот ничего не знает, насколько он мал и невежественен в этом новом для него порядке вещей. И смех его был смехом триумфатора, который только что выиграл ещё один маленький, но очень важный для него раунд.       Кьюри, всё ещё посмеиваясь, опустил руку на голову Натана. Его пальцы вплелись в волосы, сжали их в кулак — не грубо, но с недвусмысленной твёрдостью. Натан послушно, без малейшего сопротивления, позволил притянуть своё лицо к тому месту, где теперь торчал бледно-зелёный член. Он посмотрел на Кьюри своими большими, полными обожания и подчинения глазами — настоящий взгляд преданного пса, готового на всё ради одобрения хозяина. Затем он медленно открыл рот.       Кьюри, всё ещё улыбаясь, толкнул его голову на себя, вводя член в его горячий, влажный рот. Натан не сопротивлялся, не давился — он просто принял его, позволив ему скользить всё глубже по своему языку, к горлу. Его глаза оставались открытыми, смотрящими снизу вверх на лицо Кьюри, полное удовольствия и власти.       Пока Кьюри двигал его головой, плавники на конце его хвоста — тонкие, почти прозрачные, с переливающимися прожилками — поднялись и начали ласково, почти нежно скользить по торсу Натана. Они задирали края его грубой майки, обнажая кожу, касались его сосков, скользили по животу. Это было странное прикосновение, одновременно пугающее и возбуждающее.       Когда член Кьюри оказался во рту у Натана по самое основание, заполнив его горло, Кьюри восторженно, с лёгким стоном ахнул.       — Ох… вот так-то лучше, — прошептал он, его голос стал хриплым от наслаждения. — Кажется, ты стал ещё послушнее, чем там, на суше. Неужели так сильно благодарен мне, что я прихватил тебя с собой? Что не оставил гнить в твоей жалкой человеческой тюрьме?       Натан не мог ответить словами. Он лишь смущённо, как будто его поймали на чём-то постыдном, закрыл глаза. Его щёки горели румянцем. Но его рот продолжал работать. Он начал сосать — медленно, старательно, с влажными, тихим причмокиванием, которое было слышно в тишине комнаты. Он делал это не по принуждению, а почти с рвением, как будто пытаясь доказать свою благодарность и преданность через это действие.       Кьюри не отпускал его волосы, продолжая направлять ритм, но в этом уже не было необходимости. Натан и сам двигался в такт его неглубоким, но властным толчкам. Он глотал его до конца, снова и снова, его тело полностью расслабилось в подчинении.       Кьюри улыбался, глядя на эту картину сверху. Его дыхание стало тяжелее, в груди поднимались низкие, довольные стоны. Он толкался всем телом, наслаждаясь каждой секундой этого абсолютного, добровольного порабощения. Натан был его. Не просто собственностью, а чем-то большим — живым доказательством его власти, его способности сломать и переделать по своему усмотрению. И в этой мокрой, интимной сцене, под звуки причмокивания и тяжёлого дыхания, Кьюри чувствовал, что хоть какая-то часть его мира вернулась к нему. Пусть он в заточении, пусть за дверью стоят Гарт и другие стражники матери, но здесь, в этой комнате, с этим человеком у своих ног, он снова был господином. Принцем, которому безоговорочно поклоняются.       Натан подавлял рвотные спазмы, чувствуя, как член Кьюри бьётся о заднюю стенку его глотки, но он не останавливался. Он продолжал жадно, почти с отчаянием, скользить по всей длине — от твёрдого, пульсирующего основания до чувствительной головки, не выпуская его из губ ни на секунду. Его движения стали более уверенными, почти профессиональными, будто он оттачивал это умение как форму высшего служения.       Кьюри наслаждался каждой секундой, его стоны становились громче, бёдра начали двигаться в более резком, требовательном ритме. Он чувствовал, как нарастающее напряжение сгущается внизу живота, предвещая скорый, неизбежный финал.       И тогда, в последний момент, когда до кульминации оставалась пара толчков, Кьюри резким, решительным движением отодвинул Натана за волосы от своего паха. Член выскользнул из его рта с влажным, звучным щелчком.       Натан откинулся назад, его глаза были затуманены, дыхание прерывистым. Губы, влажные, разбухшие и покрасневшие, были приоткрыты. Он смотрел на Кьюри снизу вверх, взгляд его был расплывчатым, полным подчинения и немого вопроса.       — Достаточно, — проговорил Кьюри приказным тоном, его голос был хриплым, но властным. Он отпустил волосы Натана. — Теперь раздевайся. И залезай на меня.       Натан, не задумываясь, подчинился. Он быстро поднялся на ноги, его грудь тяжело вздымалась, а собственный член стоял колом, выпирая в шортах. Дрожащими, но быстрыми руками он схватил края серой майки, стянул её через голову и, не глядя, бросил к своим ногам. Затем он спустил свободные чёрные шорты, которые упали на пол. Его возбуждение было теперь полностью обнажено. Затем он снова приблизился к Кьюри, который сидел в своём кресле, наблюдая за ним с хищной, оценивающей улыбкой. Натан стоял перед ним совершенно голый, его кожа покрылась мурашками от прохлады комнаты и от ожидания. Он смотрел на Кьюри, на его хвост, на член, ожидая следующей команды, готовый сделать всё, что от него потребуют. В его позе не было стыда — лишь рвущееся наружу желание служить и быть использованным, смешанное с животным страхом не угодить.       — Хороший мальчик, — прошептал Кьюри, его голос был густым от желания. — Очень хороший. Ну же, поторопись.       Он протянул Натану руки, и тот ухватился за них, как за спасительные верёвки. Кьюри резко, с силой дёрнул его на себя. Натан едва устоял, но Кьюри уже опустил его руки себе на плечи, будто обозначая точку опоры.       Затем изящные сильные руки Кьюри обхватили Натана за ягодицы, пальцы впились в мягкую плоть. С лёгкостью, демонстрирующей его подводную силу, он приподнял Натана. Кьюри, не выпуская его, медленно опустил его вниз. Направляя его прямо к цели — к скользкому от слюны Натана и собственной смазки члену. В этот миг Натан оказался сидящим верхом на хвосте Кьюри, его ноги были неестественно разведены в стороны и упирались в подлокотники кресла.       И тогда Кьюри, с коротким, низким стоном удовлетворения, вогнал свой член внутрь. Резко, глубоко, до самого основания.       Натан упёрся ладонями в плечи Кьюри, его пальцы впились в кожу. Из его горла вырвался не крик, а протяжный, хриплый вой — смесь боли, неожиданности и всепоглощающего ощущения заполненности. Его тело напряглось, пытаясь приспособиться к вторжению, к этой новой, интимной точке соединения со своим хозяином. Он сидел на Кьюри, на его хвосте, полностью отданный на его милость, с разведёнными ногами и телом, пронзённым насквозь.       Кьюри, начав движение, приблизился к его лицу. Он уткнулся носом в щёку Натана, его горячее, прерывистое дыхание обжигало кожу.       — Ну что? — сладко, почти по-детски прошептал он ему на ухо. — Нравится тебе быть моей игрушкой? Моей личной, живой куклой?       Натан, захлёбываясь от каждого толчка, не в силах вымолвить больше одного слова, выдохнул:       — Да… — Это было всё, что от него требовалось. Искреннее, животное, безоговорочное «да».       Улыбка Кьюри стала ещё шире, ещё более ослепительной и опасной. И тогда он начал двигаться в нём по-настоящему. Быстро. Неумолимо. С хищной, властной силой, которую не могла сдержать никакая клетка, даже золотая.       Тело Натана чавкало и хлюпало на каждом движении, содрогаясь в такт этим мощным, глубоким толчкам. Он крепко, до побеления костяшек, держался за плечи Кьюри, как за единственную опору в этом шторме. Его стоны, сначала сдавленные, стали громче, отрывистее. Он выгибался в позвоночнике, то пытаясь глубже принять его, то инстинктивно отстраняясь от слишком сильного ощущения.       Кьюри, вопреки всему — вопреки заточению, вопреки стражникам за дверью, вопреки запретам матери, — чувствовал себя в этот момент абсолютно прекрасно. Потому что ничто не могло отнять у него этого. Ничто не могло помешать ему играть с телом и душой этого человека, который сам отдал себя ему в руки. Он наслаждался каждым звуком, каждым вздрагиванием, каждой секундой этой абсолютной власти.       Он крепко держал Натана за ягодицы, направляя его, задавая ритм, погружая его на себя снова и снова. Его собственное тело двигалось в идеальном, животном ритме, отбрасывая все мысли о несвободе. Здесь, в этой комнате, в сплетении тел и стонов, он был по-прежнему принцем. По-прежнему хозяином. И его новая, самая дорогая игрушка, казалось, была согласна с этим всем своим существом.       Кьюри, не сбавляя яростного темпа, протянул одну руку между их тел. Его длинные пальцы обхватили вздыбившийся, твёрдый член Натана. Он начал двигать рукой в такт своим толчкам — скользя, сжимая, стимулируя точно и безжалостно.       Натан взвыл. Это был уже не стон боли или подчинения, а чистый, неконтролируемый вопль наслаждения. Волны удовольствия от глубокого вторжения слились с острыми спазмами от ласк Кьюри, создавая невыносимую, ослепительную смесь. Его тело затряслось, потеряв остатки контроля.       Кьюри, чувствуя, как Натан вот-вот сорвётся, ускорился ещё больше. Его собственное дыхание стало тяжёлым, прерывистым, хриплым. Мускулы на его спине и хвосте напряглись до предела. Темп стал неистовым, почти животным.       И тогда его тело содрогнулось в сильной, долгой судороге. Он вогнал себя в Натана глубоко, до самого упора, замер на мгновение и с низким, хриплым стоном излился внутрь него. Горячая, липкая волна заполнила Натана, и это последнее ощущение, смешанное с неослабевающими движениями руки Кьюри на его члене, стало той самой последней каплей.       Натан выгнулся в дугу, его пальцы впились в плечи Кьюри так, что, казалось, оставят синяки. Из его горла вырвался громкий, протяжный, срывающийся стон, полный абсолютного саморазрушительного экстаза. Его собственное семя выплеснулось горячими струями, пачкая и его живот, и руку Кьюри.       Они замерли так на несколько секунд — сплетённые, дрожащие, оба дышащие так, словно только что вынырнули из глубины. Кьюри, с удовлетворённой ухмылкой на губах, медленно вытащил свой член и отпустил Натана. Тот безвольно соскользнул с его хвоста и опустился на пол рядом с креслом, его тело всё ещё вздрагивало в мелкой дрожи.       Кьюри откинулся на спинку, глядя на эту картину — своего измождённого, покрытого их смешанными следами «питомца». Да, дворец был тюрьмой. Но даже в тюрьме можно было найти развлечения. И он только что доказал это самым наглядным образом. Он устало, но с глубоким удовлетворением вытер руку о край своего кресла, не сводя глаз с Натана. Его игра продолжалась. И у него было много времени, чтобы придумать новые правила.