Чешуйчатый приятель

      Никто не смел дерзить Таклу. В том, что он самый сильный из всех присутствующих в этой комнате, не сомневался никто. Такл отстранился от Шарка, их взгляды встретились. Замешкавшись лишь на мгновение, Шарк опустил взгляд и начал быстро натягивать на себя одежду. Когда необходимость прикрывать его наготу исчезла, Такл поднялся и вышел из номера без слов, его уход сам по себе был приговором и командой. Тэнт, бросивший последний взгляд, полный смешанных чувств, послушно поплёлся за братом. Дверь закрылась с тихим щелчком.       В номере остались двое. Шарк, всё ещё сидящий на полу у кровати, и Нио, замерший у двери, как настороженная птица.       Нио смотрел на Шарка. Его взгляд скользил по склонённой голове, по пальцам, торопливо застёгивающим пуговицы на рубашке, которая теперь казалась ему слишком просторной и чужой. Внутри Нио кипела буря. Это существо отдало приказ казнить его друга, Кио. Оно держало его в плену, как вещь. Оно было генералом Шарком — живой легендой жестокости и мощи, чьё имя произносили шёпотом даже на самом дне. И сейчас он сидел в пыли на полу, в трёх шагах от него.       Шарк закончил с пуговицами, медленно поднял голову, и их взгляды встретились. И Нио… понял. Это был уже не тот Шарк. Не тот, что отдавал приказы на казнь. Не тот, что смотрел на пленников холодным, оценивающим взглядом хищника. Даже не тот надменный, мрачный постоялец, которого он встречал в коридорах отеля. Что-то сломалось внутри этой гранитной глыбы. Что-то вытекло наружу вместе со слезами у окна, вместе с немым принятием унижения от Такла.       Перед Нио сидел не генерал. Не акула. Не чудовище из морских глубин. Просто… человек. Усталый, опустошённый, с глазами, в которых бушевала пустота после сожжённых мостов. В нём не было ни угрозы, ни величия, ни даже привычной маски презрения. Только голая, беззащитная усталость. И это пугало его.       Нио не прощал ему. Мысль о Кио, о его жестокой гибели, по-прежнему жгла изнутри. Но сквозь эту жгучую боль и обиду пробивалось другое, парадоксальное чувство — жалость. Не оправданная, не справедливая, а почти животная, инстинктивная. Жалость к сломанному механизму, к зверю, загнанному в угол и лишённому даже клыков, к чему-то, что потеряло всё, включая самого себя.       Он стоял и молчал, не зная, что сказать, что сделать. Его собственная боль и эта новая, странная жалость вели тихую, мучительную войну у него в груди. А Шарк просто сидел, уставившись куда-то в пространство перед собой, будто ожидая, что пол под ним окончательно разверзнется и поглотит его вместе со всем этим позором, пустотой и невыносимой тишиной.       Наконец Шарк поднялся с пола. Движение было медленным, будто каждому суставу сопротивлялась невидимая тяжесть. Он уставился на Нио, и его взгляд, хоть и усталый, был прямым.       — Чего застыл? — спросил он сипло, и в его голосе не было вызова или упрёка.       Нио словно встряхнулся. Он выпрямил спину, хотя внутри всё ещё дрожало. Но горечь и боль пересилили страх.       — Почему? — вырвалось у него, и голос прозвучал резче, чем он планировал. — Почему ты сделал это с Кио? Как ты мог просто… отдать приказ на его казнь? Он никому не делал зла! Он просто…       Шарк устало зашипел, словно змея, которую потревожили. Он провёл рукой по лицу, потёр переносицу, пытаясь стереть остатки напряжения. Потом опустил руку и посмотрел на Нио. Не с презрением, а с уставшей честностью.       — Узнал, что он вынюхивал моё прошлое, — голос Шарка был ровным, без эмоций. — И докладывал всё Кьюри. За плату. За такое полагается смерть. Быстрая или медленная, но смерть. Я выбрал быструю.       Нио нахмурился, сжимая кулаки. Он это знал. Знал о связях Кио с Кьюри. Знал, что его друг рисковал, играя в опасные игры. Но в его сердце сидела заноза, о которой Шарк не мог знать.       — Он… — голос Нио дрогнул, но не от страха, а от нарастающей ярости и обиды, — всё, что он зарабатывал, он… отсылал. В приют. Тот самый, в котором мы с ним выросли. Чтобы другие не голодали, не… не жили в таком страхе, как мы!       Он вскрикнул это, будто выплёскивая наружу горечь многих лет. На его глазах выступили слёзы — слёзы не только по другу, но и по той несправедливости, что даже его благородный поступок обернулся против него.       Шарк хмыкнул. Коротко, сухо. Он не знал этого. Но это знание не вызвало в нём ни волны сожаления, ни угрызений совести. Его лицо оставалось каменным.       — Кио должен был понимать, на какие риски идёт, — произнёс он так же ровно. — Он знал, под кого копает. Знал, чем это может кончиться. Тот, кто играет с огнём в доме из пороха, не должен удивляться взрыву. А о том, куда шли деньги… — он сделал небольшую паузу, — честно, не знал. Но это ничего не меняет.       Он сказал это не как оправдание, а как приговор, вынесенный задним числом. Закон есть закон, логика есть логика. Сентименты и благотворительность не отменяли факта предательства в его жестоком, чёрно-белом мире.       Помолчав секунду, Шарк просто развернулся и вышел из комнаты. Он не хлопнул дверью, не бросил взгляда. Он просто ушёл, оставив Нио одного среди следов недавней драмы, пустых куч одежды на полу и гнетущей тишины.       Нио остался стоять посреди комнаты, его тело всё ещё дрожало от выплеснутых эмоций. Он не получил ни извинения, ни раскаяния. Только холодную, беспощадную правду от человека, который больше не был чудовищем, но от этого его слова не стали менее жестокими. Шарк не сожалел. Он просто констатировал факт. И в этом, возможно, и заключалась самая страшная перемена — исчезновение даже той злобы, которая могла бы служить хоть каким-то оправданием. Осталась лишь пустая, безразличная жестокость обстоятельств. И Нио был вынужден с этим жить.       Нио тяжело, сдавленно вздохнул, словно пытаясь выдохнуть из себя весь накопившийся адреналин, горечь и недоумение. Он ещё раз окинул взглядом комнату — сцену краха, где на полу лежали немые свидетельства исчезновения и следы ярости.       И тогда его взгляд упал на знакомый предмет. Маленький, туго набитый пакетик с белым порошком, закатившийся под ножку прикроватной тумбы. Он вздрогнул, будто увидел змею. Инстинктивно, он метнул взгляд на дверную ручку. Она была неподвижна. Тишина.       Разум кричал: «Уйди! Не трогай! Забудь!» Но ноги уже несли его вперёд. В три быстрых, неслышных шага он оказался рядом, нагнулся и поднял пакетик. Тот был прохладным на ощупь. Он не раздумывал, не взвешивал. Просто сунул его глубоко в карман своих брюк, где тот лёг тяжёлым, греховным грузом.       «Зачем?» — пронеслось у него в голове, но ответа у него не было.       Затем он перевёл взгляд на остальное. На кучки пустой одежды, которые ещё хранили форму тел. На пистолет, тускло поблёскивающий на ковре. На дорогой кожаный чемодан Натана, стоящий в углу. Что с этим всем делать? Сообщать кому-то? Убирать? Скрывать?       Поразмыслив несколько секунд, он принял самое простое и, пожалуй, единственно верное в его положении решение. «Пусть всё останется как есть. До возвращения Тиарнака и Рэя.» Они были хозяевами этой ситуации, создателями этого странного микромира в отеле. Пусть они и разбираются с последствиями.       Он подошёл к выключателю, щёлкнул им, и комната погрузилась в полумрак, нарушаемый лишь тусклым светом из-под шторы. Тени от мебели вытянулись, сделав груды одежды на полу ещё более зловещими.       Нио вышел, прикрыв за собой дверь. Он стоял в коридоре, чувствуя, как пакетик в кармане давит на бедро, как напоминание о только что произошедшем и о его собственном, необъяснимом поступке. Затем он глубоко вздохнул и направился вниз, к знакомому, упорядоченному хаосу работы, пытаясь убежать от хаоса, который теперь навсегда поселился у него в кармане и в голове.       Тэнта и Такла не было видно. Вероятно, затаились в своём номере или вымещали ярость и смятение на какой-нибудь безупречной уборке. В гостиной, словно магнитная стрелка, вернувшаяся на север, снова возлежал Шарк. Он занял своё привычное место на большом диване, но теперь его поза не была позой победителя или изгнанного короля. Он просто сидел, уставившись в пустоту, его фигура казалась меньше, будто втянувшейся в себя.       Нио, проходя мимо, бросил на него короткий, кроткий взгляд — в нём уже не было прежнего ужаса, лишь тяжёлое, непонятное сочувствие и остаточная дрожь. Затем он направился к стойке администратора. За ней, углублённый в какую-то бухгалтерскую книгу, сидел Джиниан. Услышав шаги, он поднял голову, и его единственный глаз сузился.       — Ну? — хмыкнул он. — Что там за погром был? Словно стадо слонов носилось. Всё в порядке?       Нио остановился, опершись о стойку. Ему не хотелось говорить, но скрывать было бессмысленно. Да и потребность поделиться этим грузом оказалась сильнее. Он начал рассказывать. Тихо, путано, опуская самые жуткие подробности о Шарке и близнецах, но передавая суть: Кьюри, Натан, пистолет, исчезновение, пустые одежды.       Джиниан слушал, не перебивая. Его лицо, обычно такое невозмутимое, по мере рассказа менялось. Брови поползли вверх, когда речь зашла о Натане и его роли. Когда Нио закончил, в гостиной повисло тяжёлое молчание.       — Этот Натан… — наконец пробормотал Джиниан, медленно качая головой. Он смотрел куда-то мимо Нио, в своё прошлое, где люди тоже преподносили сюрпризы. — Пистолет… Вот чёрт. — Он провёл рукой по лицу. — Кажется, я совсем не разбираюсь в людях. Совсем.       Эта простая, усталая фраза что-то остро задела в Нио. Он смотрел на профиль Джиниана, на повязку, скрывающую шрам. «Да, — горько подумал Нио. — Ты не разбираешься. Не видишь, что прямо перед тобой. Не видишь, какой я… испорченный.»       В его кармане лежал пакетик с порошком — символ его слабости, его готовности даже на минуту задуматься о предложении Кьюри. В его голове жили «грязные» мысли о человеке, который относился к нему по-отцовски. Он только что видел, как ломается тиран, и почувствовал к нему жалость, хотя должен был ненавидеть. Он был запутанным клубком страха, вины, неразделённой любви и тёмных соблазнов.       А Джиниан не видел ничего. Видел только тихого, странного Нио, который приносил ему чай и боялся громких звуков. Он не разбирался в людях. И в этом была его слепота, которая ранила Нио куда сильнее, чем любое понимание или осуждение.       — Да… — тихо, почти беззвучно, согласился Нио, опуская глаза. — Не разбираешься.       Он отвернулся, делая вид, что поправляет одежду, чтобы скрыть внезапно нахлынувшую волну стыда и горькой обиды. Мир вокруг него рушился и перестраивался, а он был заложником собственных чувств и тайн, невидимых для единственного человека, чьё мнение для него хоть что-то значило.       Джиниан, отложив книгу, снова посмотрел на Нио.       — Кстати, чего ты не идёшь спать? Смена уже давно кончилась, а ты тут как неприкаянный бродишь.       — Как-то не особо хочется, — буркнул Нио, отводя взгляд. Это была наглая ложь. Усталость давила на веки тяжёлым свинцом. Но мысль о сне казалась кощунственной. В голове крутились обрывки сцен: крик Такла, пустые одежды, пакетик, жгущий карман, и неизбежное возвращение Тиарнака, которое принесёт с собой бурю. Сон означал остаться наедине с этим в темноте. Лучше уж болтаться здесь, в освещённом холле, искать хоть какую-то механическую работу, чтобы заглушить внутренний шум.       В этот момент из-за двери кухни вышел Чарли, вытирая руки о фартук.       — Ужин для постояльца почти готов.       Нио бросил вопросительный взгляд на Джиниана. Тот, громко кашлянув, сообщил:       — Он вышел. Недавно. Не сказал, когда вернётся.       Чарли нахмурил свои седые брови и начал ворчать что-то невнятное про невежливых клиентов и испорченную еду. И в этот самый момент, под аккомпанемент его бурчания, входная дверь отеля с тихим скрипом распахнулась. На пороге стоял мужчина в строгой полицейской форме. Незнакомец был средних лет, высокий, с фигурой бывшего спортсмена. Из-под фуражки торчали седые волосы, лицо было гладко выбрито. Он окинул холл быстрым, оценивающим взглядом, затем твёрдыми шагами подошёл к стойке.       — Добрый вечер, — произнёс он ровным, профессиональным голосом. — Артур Вейл, старший следователь отдела по тяжким преступлениям.       Джиниан поднял на него свой единственный глаз.       — Вечер. Желаете снять номер?       — Нет, спасибо, — вежливо, но твёрдо ответил полицейский. — Я здесь по служебному делу. Ищу одного человека. Обвиняемого в ряде серьёзных преступлений: участие в торговле наркотиками и… в похищении людей.       В воздухе повисла напряжённая тишина. Чарли перестал ворчать. Джиниан выпрямился. Нио почувствовал, как у него похолодели пальцы. Слова «наркотики» и «похищение людей» прозвучали как гром среди ясного неба, но странным образом начали складываться в зловещую мозаику.       Никто из них не проронил ни слова. Полицейский, видя их замешательство, достал из внутреннего кармана небольшую, чуть помятую фотокарточку и положил её на стойку перед Джинианом.       — Вот его фото. Возможно, он проживал здесь под другим именем. Пожалуйста, посмотрите внимательно.       Джиниан наклонился. Нио за его плечом невольно протянул шею. На чёрно-белом снимке, чуть не в фокусе, был запечатлён Натан. Не тот испуганный, заискивающий человек, которого они знали, а более молодой, с высокомерным, натянутым выражением лица, но это был однозначно он.       Раздался тихий, сдавленный возглас. Его издал Чарли, заглянувший через плечо. Нио медленно выдохнул, и в его глазах отразилось леденящее прозрение. Все обрывки, все странности — афродизиак, пистолет, скрытность — вдруг обрели чудовищный, но логичный смысл. Нио стоял, словно парализованный, чувствуя, как пакетик в его кармане внезапно стал весить тонну. Они не просто упустили Кьюри. Они упустили его в компании беглого преступника, который только что исчез самым фантастическим образом.       Полицейский с усталым, но внимательным взглядом постучал костяшками пальцев по стойке.       — Ну что? Видели его или нет? — спросил он без предисловий, его голос звучал профессионально и настойчиво.       Чарли, хмуро наблюдавший за всей сценой, пожал плечами.       — Парень представлялся как Натан. Номер три. Но он… вышел. Недавно. Не сказал, когда вернётся. Если вернётся вообще. У нас тут народ… своеобразный, — добавил он с лёгкой усмешкой, глядя поверх очков.       Полицейский достал из внутреннего кармана пиджака сложенный листок, развернул его и положил на стойку перед Чарли. Это был официальный документ с печатью.       — Полное имя — Натаниэль Белломо. В розыске. Обвиняется по серьёзным статьям. У меня есть ордер на обыск его жилья. — Он обвёл взглядом всех присутствующих — Чарли, Джиниана, Нио. Его взгляд был тяжёлым и не оставлял пространства для дискуссий.       Никто не произнёс ни слова возражения. Джиниан молча кивнул, его лицо было непроницаемым.       — Провожу вас, — ровным голосом сказал Джиниан, выходя из-за стойки, и двинулся к лестнице, Артур шагал следом.       Они поднялись в номер. Джиниан отпер дверь и отступил в сторону, скрестив руки на груди. Он наблюдал, как полицейский профессиональным, методичным взглядом окидывает комнату: аккуратную кровать, прикроватную тумбу, дорогой кожаный чемодан, стоящий у стены, одежду, пистолет и стул, брошенные на пол.       Артур первым делом направился к пистолету и спрятал его в карман. Из кучи одежды он выудил разряженный мобильный телефон, который решил прихватить. Затем он двинулся к чемодану. Он надел перчатки и открыл его. Его движения были точными и быстрыми. Его встретила банка с белым порошком, которую он тоже изъял. Его лицо не выразило ничего, кроме холодного удовлетворения от найденных улик.       — Вещички, — пробормотал он себе под нос.       Он задал Джиниану несколько коротких, конкретных вопросов: когда Натан заселился, с кем общался, как вёл себя. Джиниан отвечал скупой правдой, опуская всё, что касалось Кьюри и исчезновения. Это было нетрудно — реальность и так звучала как бред сумасшедшего. Закончив осмотр, полицейский вытащил визитку и протянул Джиниану, который на автомате принял её.       — Странно, что он вышел без телефона и пистолета. Всё выглядит так, словно беглец просто… сбежал впопыхах. Неужели ему доложили, что я у него на хвосте… Полагаю, здесь мне его уже не встретить, — рассуждал Артур. — Но если он появится — не говорите ему ничего, не пытайтесь задержать. Немедленно звоните по номеру с визитки. Понятно?       — Понятно, — кивнул Джиниан.       Полицейский ещё раз окинул комнату взглядом, как бы запоминая её, затем развернулся и вышел. Его шаги затихли внизу, а вскоре за стенами отеля заурчал и отъехал полицейский автомобиль.       Джиниан остался стоять в пустом номере. Он смотрел на чемодан, теперь зияющий пустотой, на смятую простыню, на визитку в руке. Воздух всё ещё казался густым от лжи, полуправды и исчезновений. Он тяжело вздохнул, закрыл дверь на ключ и спустился вниз. Охота закона на Натана закончилась ничем.       Джи спустился вниз, визитка старшего следователя Вейла жгла его карман, а в голове стучал один вопрос: «Куда, чёрт возьми, теперь денутся эти пустые одежды и чемодан? И как объяснить это возвращающимся?» И словно в ответ на его мысли, дверь отеля распахнулась, впустив порцию свежего вечернего воздуха и троих людей.       Первыми вошли Тиарнак и Рэйнард, их руки были отягощены пакетами с продуктами и дорожными сумками. За ними, словно тень, протиснулся третий — угрюмый, ссутулившийся парень, чьё поразительное, пусть и помятое жизнью, сходство с Рэем не оставляло сомнений: брат.       — Вот мы и вернулись, — выдохнул Рэй, ставя сумки на пол. Его взгляд сразу же метнулся к дивану, где, словно изваяние горя и опустошения, сидел Шарк. Рэй нахмурился, но промолчал.       — Вечер в хаосе, а вы как раз вовремя, — сухо произнёс Джиниан, делая шаг вперёд и автоматически забирая у Рэя самый тяжёлый пакет. Его единственный глаз скользнул по новому лицу, оценивающе и быстро.       Нио, всё ещё чувствуя в кармане жгучий груз и дрожь в коленях, машинально последовал его примеру, взяв сумку у Тиарнака. Его движения были скованными.       — Рэй, Тиарнак, — кивнул Чарли, не отрываясь от стойки, где он, кажется, делал вид, что сверяет какие-то бесконечные записи. — А это… видимо, твой брат?       Райан стоял чуть в стороне, на пороге общего пространства, будто боялся переступить невидимую черту. Его взгляд, острый и недоверчивый, скользил по старинным обоям, по мрачной фигуре на диване, по странноватому старику за стойкой, по суровому одноглазому мужчине… и задерживался на Нио. Словно сам собой. На его нервных, тонких пальцах, поправляющих рукав. На бледном лице, в котором читалась усталость и какая-то внутренняя буря. Что-то в этом тихом, почти прозрачном существе цепляло взгляд, манило и тут же пугало. Но стоило Нио, почувствовав на себе взгляд, поднять глаза, как Райан резко отворачивался в сторону, к узорному потолку, делая вид, что изучает лепнину.       — Да, — сказал Рэй, слегка подталкивая брата вперёд. Его голос прозвучал чуть громче, чем нужно, пытаясь заполнить неловкую паузу. — Это мой брат, Райан.       — Знакомьтесь, — Тиарнак сделал широкий, гостеприимный жест, но в его глазах читалась настороженность. Он заметил общую гнетущую атмосферу. — Джиниан, наша каменная стена. Чарли, хозяин этого благословенного места. Нио, наш добрый помощник.       Нио, услышав своё имя, вздрогнул, будто вышел из лёгкого транса. Он робко кивнул в сторону Райана, пытаясь собрать на лице что-то похожее на приветливую улыбку. Получилось напряжённо и печально.       — Приятно познакомиться, — пробормотал Райан, его голос прозвучал сипло от долгого молчания в машине. Он чувствовал себя чужим, вросшим в пол, и вся эта ситуация — возвращение в жизнь брата, которого он ненавидел, этот странный отель, эти люди — казалась сюрреалистичным кошмаром.       Джиниан коротко кивнул, его деловой взгляд задержался на Райане на секунду дольше, будто сканируя на предмет потенциальных проблем. Чарли буркнул что-то вроде «добро пожаловать» и снова уткнулся в бумаги.       И тогда Нио, движимый внезапным порывом жалости к такому же, как и он, потерянному и неуместному существу, сделал шаг вперёд. Он протянул Райану руку. Простой, человеческий жест в этом мире, где всё было шиворот-навыворот.       — Я — Нио, — тихо сказал он, и в его голосе не было фальши.       Райан замер. Его глаза, широко раскрытые, устремились на протянутую ладонь, затем — в лицо Нио. Впервые их взгляды встретились по-настоящему, не украдкой. И в глазах Райана было столько страха, вины и недоумения, что Нио на мгновение забыл о своём собственном грузе. Он увидел не врага, не угрозу, а ещё одного сломленного жизнью человека. Он поймал себя на странной мысли: что-то их объединяет.       Рука Райана медленно, почти против воли, поднялась. Она дрожала — мелкой, предательской дрожью. Он коснулся ладони Нио, и это прикосновение было холодным и влажным. Пожатие было слабым, нерешительным, будто Райан боялся сжать слишком сильно или, наоборот, что его оттолкнут.       — Райан, — выдавил он из себя, и тут же, словно обжёгшись, отпустил руку, снова опустив взгляд на свои ботинки.       Но контакт был установлен. Миг странного, хрупкого взаимопонимания между двумя самыми потерянными душами в этом переполненном призраками и секретами отеле. Тиарнак, наблюдавший за сценой, обменялся быстрым взглядом с Рэем.       — Мы взяли его с собой не просто так, — сказал Рэй, обращаясь к Чарли, но его взгляд был прикован к брату, словно он ожидал от него новой вспышки. — Он будет работать. Помогать, чем сможет. Убираться, мыть посуду, носить вещи…       Чарли медленно оторвался от своих бумаг и оценивающим взглядом окинул Райана с головы до ног. Его скептически настроенный взгляд скользнул по слишком просторной куртке, висевшей на хрупких плечах, по впалой груди, по тонким запястьям, торчащим из рукавов.       — Работать? — переспросил он нарочито медленно. — А сколько ему лет-то?       — Двадцать один, — чётко ответил Рэй, выпрямляясь. В его голосе звучала защитная нота.       Чарли фыркнул, и седые брови поползли к линии волос. Он снова уставился на Райана, будто примеряя эти цифры к его внешним данным.       — Двадцать один? — повторил он с нескрываемым удивлением. — Да он выглядит, как щенок недокормленный. На пару лет моложе, никак не меньше.       Райан, до этого момента угрюмо смотревший в пол под пристальным вниманием, резко поднял голову. Его лицо сморщилось от обиды и гнева.       — Я выгляжу, как выгляжу, — огрызнулся он, и его голос сорвался на визгливую нотку. Он махнул рукой в сторону Нио, который замер, чувствуя себя невольным яблоком раздора. — А он что, старше меня? Вылитый подросток!       Все взгляды переместились на Нио. Тот смущённо откашлялся.       — Я немного младше. Мне… девятнадцать, — тихо произнёс он.       — Ну вот видишь! — Чарли не унимался, его палец снова указал на Райана. — Младше тебя, а выше головой и в плечах пошире. Не то что ты, тростинка какая-то. У нас тут работа не канцелярская, парень. Мешки с мукой, ящики, уборка. Физическая.       Райан покраснел. Не стыдливым румянцем, а гневной, багровой волной, залившей щёки и шею. Его пальцы сжались в кулаки.       — Если я вам так не гожусь, — прошипел он, глядя куда-то в пространство между Чарли и Рэем, — то и не надо! К чёрту этот идиотский, никому ненужный отель!       — Эй, полегче, — вмешался Джиниан.       И тогда тихо, но очень чётко заговорил Нио. Он сделал ещё один маленький шаг вперёд, словно закрывая Райана собой от тяжести чужих взглядов.       — Я… я могу его всему научить, — сказал он, обращаясь к Чарли. — Показать, как что делается. Что тяжело — я помогу. Будет, как стажировка.       Райан вздрогнул, будто его ударили. Он резко повернулся к Нио, и в его глазах вспыхнула униженная ярость.       — Мне не нужна нянька! — выкрикнул он, и в голосе снова задрожала та самая детская, сломленная нота, которую он так ненавидел. — Я…       Раздался резкий, сухой щелчок. Это был не звук, а движение. Тиарнак, стоявший чуть позади, молниеносно и без всякой злобы дал Райану короткий, но ощутимый подзатыльник — не чтобы причинить боль, а чтобы резко вернуть в реальность, оборвать истерику.       Райан захлебнулся на полуслове. Вся его ярость схлопнулась внутрь. Он не вскрикнул, не отпрянул. Он просто замолк, опустил голову, и его плечи снова ссутулились, но теперь уже под грузом не только обиды, но и мгновенно усвоенного урока: здесь его статус — самый низший. Он покорно проглотил унижение, уставившись в трещинку на полу.       Рэй зажмурился и тяжело, с шумом выдохнул, проводя рукой по лицу.       — Прости, Чарли, — сказал он устало, сдавленно. — Это… Это всё непросто. Ладно, с работой как-нибудь решим. А где он может жить? В какой номер ему вещи нести?       Чарли, наблюдавший за этой пантомимой со скрещёнными на груди руками, покачал головой. Его первоначальный скепсис сменился раздражённой практичностью.       — Номер? — он фыркнул. — Больше свободных номеров для персонала у меня нет. И выделять не собираюсь. Так что придётся ему к кому-нибудь подселиться. Ищите, с кем договоритесь.       Он бросил последний оценивающий взгляд на сгорбленную фигуру Райана, на нервного Нио, на сурового Тиарнака и измученного Рэя, развернулся и скрылся за дверью в свою кухню, громко ворча что-то про «благотворительные приюты» и «лишние рты».       Рэй провёл рукой по волосам, в его глазах читалась усталая покорность обстоятельствам.       — Ладно. Значит, живёт с нами. Места хватит. На полу, конечно, но… что поделать.       Райан, услышав это, лишь едва слышно фыркнул, не поднимая глаз с пола.       — Зря я, видимо, согласился, — буркнул он себе под нос, но так, чтобы все услышали.       Больше слов не требовалось. Рэй, Нио и Райан подобрали разбросанные сумки. Райан нарочито медленно взял свой потрёпанный рюкзак, будто делая одолжение. Тихая процессия двинулась к лестнице, унося с собой один из множества сегодняшних конфликтов.       — Нио, — окликнул его Джиниан, когда тот уже ступил на первую ступеньку. — Как поднимитесь — позови близнецов. Скажи, чтобы шли сюда.       Нио лишь кивнул, понимая, что сейчас начнётся самое страшное. Его пальцы инстинктивно сжались на ручке сумки. Тиарнак, оставшийся внизу, нахмурился. Он уловил стальную ноту в голосе Джи.       — Джи? В чём дело? Что-то случилось?       — Подожди, — коротко бросил Джиниан, и его единственный глаз метнулся к фигуре Шарка на диване. Тот не шевелился, но его поза, казалось, стала чуть менее расслабленной. Уши, образно говоря, были навострены.       Прошло несколько томительных минут. Наконец, наверху послышались шаги. Сначала быстрые, твёрдые, уверенные — Такл шёл, словно на парад, с высоко поднятой головой, но с каменным лицом. За ним, почти волоча ноги, плетясь, словно на плаху, брёл Тэнт. Его обычно оживлённое лицо было серым, глаза опущены. Он казался меньше ростом.       Они подошли к ожидающему их молчаливому треугольнику: Тиарнак, Джиниан, и чуть поодаль — всё тот же немой свидетель на диване. Воздух стал густым и тяжёлым, как перед ударом грома.       Такл остановился прямо перед Тиарнаком. Он не стал ждать вопросов. Его голос прозвучал громко, чётко, без тени оправданий, но с железной, почти фанатичной решимостью взять всё на себя:       — Я виноват, принц. Только я. Это моё решение, моя глупость. Тэнт ни при чём. Он просто… слушался. Я готов нести наказание. За двоих. — Он сделал крошечную паузу, его взгляд на мгновение скользнул в сторону неподвижного Шарка. — За троих, если нужно.       Тиарнак медленно, с нарастающим холодным ужасом, начал понимать. Его взгляд стал ледяным.       — В чём, конкретно, ты виноват, Такл? — спросил он тихо, но так, что каждый слог резал воздух. Он уже догадывался. Сердце бешено колотилось где-то в горле.       Такл не стал юлить. Правда была единственным, что он мог сейчас предложить.       — Кьюри нас обвёл вокруг пальца. Завёл себе сообщника, человека, у которого было смертельно опасное оружие. Умудрился накопить силы, пока мы… отвлекались. И сбежал. Сегодня. Мы не смогли его остановить.       Наступила тишина. Такая густая и внезапная, что можно было услышать, как на кухне капает кран. Тиарнак замер. Казалось, он даже не дышит. Потом его тело дёрнулось — резко, неконтролируемо, как у дикого зверя, почуявшего кровь. Он сделал один стремительный шаг вперёд и впился пальцами в воротник рубашки Такла, грубо притягивая его к себе. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга.       — Это шутка? — прошипел Тиарнак, и в его голосе зазвучала опасная, звериная смесь неверия и ярости. — Ты сказал… он СБЕЖАЛ?       Такл не отводил взгляда. Он стиснул зубы, чувствуя, как пальцы принца сжимают ткань его футболки.       — Правда, — выдавил он. — Это правда.       И тогда рука Тиарнака разжалась. Но только для того, чтобы отвестись и со всей силы, с хлёстким, оглушительным звуком, обрушиться на щеку Такла.       Звук удара прокатился по гостиной, эхом отразившись от стен. Такл вздрогнул всем телом, голова его дёрнулась в сторону от силы удара. На скуле моментально проступил красный след. Но он не застонал, не отпрянул. Он лишь ещё твёрже сомкнул челюсти, проглотив боль и унижение, и снова, с прежней покорностью, поднял глаза на Тиарнака.       Тэнт, стоявший сзади, вздрогнул и подавился тихим всхлипом, но не посмел сделать ни шагу вперёд.       А на диване Шарк, наконец, пошевелился. Он медленно повернул голову, и в его опустошённых глазах на миг вспыхнуло что-то мрачное. Его тайна, его позорное соучастие было всего в шаге от того, чтобы стать общим достоянием.       Тиарнак отшатнулся от Такла, как от чего-то заразного, его грудь вздымалась от бешеного гнева.       — Как? — прошипел он, и его голос сорвался на крик. — КАК, чёрт вас побери, два здоровых лба могли упустить ОДНОГО задохлика? Он что, стал невидимым? У него выросли крылья? Или вы оба настолько ОТВЛЕКЛИСЬ, что забыли, зачем вас сюда привели?       Он снова навис над Таклом, тряся его за плечи, пытаясь вытрясти ответ. Но Такл лишь стиснул зубы, его взгляд, полный решимости, был прикован к лицу принца. Он молчал. Молчал, как клятву дал — не называть имени, не втягивать в эту кару того, кого защищал. Его молчание было громче любого крика и говорило Тиарнаку больше, чем слова: здесь была третья сторона.       — ОТВЕЧАЙ! — рёв Тиарнака сотряс люстру. Он встряхнул Такла так, что у того щёлкнули зубы. Но ответом была лишь та же каменная стена молчания, смыкание челюстей и взгляд, полный фанатичной готовности унести всё в себе.       Ярость, холодная и слепая, накрыла Тиарнака с головой. Разум отключился, остался только первобытный порыв — разбить, пробить эту стену, вышибить правду, заставить болью заплатить за дерзкое молчание и за потерю. Он снова вцепился в его воротник. Кулак второй руки, сжатый в белой от напряжения костяшке, коротко дёрнулся и со всей силой врезался Таклу в лицо.       Удар пришёлся в скулу. Такл дёрнулся назад, но устоял на ногах. Он лишь глубже втянул голову в плечи, но взгляд не опустил. Из его носа тут же хлынула тёмная струйка крови, залившая губу и подбородок. Второй удар последовал почти сразу, жёстче, точнее — в переносицу. Третий — в левую щеку, прямо под глаз.       Такл не кричал. Он лишь глухо кряхтел, принимая каждый удар, глотая кровь, которая заливала ему рот. Его лицо быстро превращалось в кровавую маску. Левое веко начало заплывать. Но он стоял. Молча. Готовый принять ещё и ещё.       За его спиной Тэнт вздрагивал от каждого удара, как от удара тока. Слёзы текли по его лицу беззвучными ручьями, а пальцы впивались в собственные предплечья, оставляя белые следы. Он не смел заступиться. Обещание брата, его жертва, были священны.       Тиарнак занёс руку для четвёртого удара. Вся его фигура была сгустком бешеной, неконтролируемой ярости. Казалось, он готов был забить Такла насмерть тут же, на полу гостиной.       И в этот момент с дивана, из той тени опустошения, где он сидел, раздался голос. Тихий, хриплый, лишённый всякой интонации, но прозвучавший с ледяной, неоспоримой ясностью:       — Достаточно.       Тиарнак замер, его кулак всё ещё был занесён. Он медленно, будто через силу, повернул голову. Его взгляд, затуманенный гневом, устремился на Шарка.       Тот поднимался с дивана. Медленно, неспешно, как поднимается прилив — неумолимо и тихо. Каждое его движение было наполнено усталым, почти ритуальным достоинством. Он не суетился, не бросался. Он просто встал и начал движение через комнату, шаг за шагом, его стопы тяжело ступали по старому ковру.       Подойдя на расстояние пары метров, он остановился. Его опустошённые глаза встретились с горящими глазами принца. Он не просил. Он не умолял. Он констатировал. И в его спокойствии было что-то, что заставило ярость в жилах Тиарнака на миг отступить, уступив место ледяному, пронзительному недоумению.       Сквозь кровавую пелену гнева, застилавшую глаза, Тиарнак почувствовал перемену. Она витала в воздухе, исходила от самого Шарка. Он шёл не как разъярённый генерал, рвущийся в бой, и не как надменный пленник, бросающий вызов. Его движения были медленными, почти затравленными, а во всей его фигуре читалась не строптивая мощь, а какая-то иная, тяжёлая усталость. Он казался призраком самого себя, и Тиарнак не мог разобрать — кто теперь перед ним?       — Не лезь, — хрипло, сквозь разбитые губы, выдохнул Такл, пытаясь повернуть голову к Шарку. В его голосе звучала не просьба, а отчаянная команда — не вступай в эту игру.       Шарк проигнорировал его, словно не услышав. Он остановился, скрестив руки на груди — жест не защиты, а скорее, отстранённого наблюдения.       — Нет никакого смысла в этом, — произнёс он, и его голос был плоским, лишённым прежних острых интонаций. — Он ничего не скажет. Я знаю это. А Кьюри уже сбежал. Избиение слуги не вернёт его обратно. К тому же… — Он сделал крошечную паузу, и в его опустошённых глазах вспыхнула искра чего-то старого, ядовитого. — Ты сам во всём виноват.       Тиарнак аж отшатнулся от этих слов, будто от пощёчины. Его озлобленный взгляд впился в Шарка.       — Что?! — только и смог выдавить он.       — Не смотри на меня так, — продолжил Шарк с той же ледяной, горькой рассудительностью. — Ты хорошо устроился. Захватил с собой тех, на кого можно свалить ответственность, отгородиться от скучных проблем, и отбыл развлекаться со своим человеком. Устроил себе каникулы. Но забыл, что те, на кого ты рассчитывал, не мебель. Не бездушные инструменты. Они такие же живые существа. Со своими мыслями. Своими чувствами. Своими… привязанностями, которые можно использовать против них.       Слова падали, как капли ледяной воды, заливая пыл ярости Тиарнака холодным, неприятным озарением. Он смотрел на Шарка, и впервые за всё время видел не врага, не тирана, а… кого-то сломленного, но обладающего опасной, горькой мудростью. И это пугало больше, чем любая угроза.       Шарк устало, разочарованно усмехнулся.       — Я всегда думал, что ты… хоть немного лучше. Чем твой дед. Чем твоя мать. Но, видимо, сильно ошибался. — Он бросил взгляд на избитого Такла, на плачущего Тэнта. — Аннета сбросила ответственность за своего сброда-сына на тебя. Не справился? Не беда. Передай эстафету. Сбрось на этих двоих. А теперь в ярости, что они… что мы… оказались недостаточно бездушными, чтобы твой план сработал. Какая глупость.       Он произнёс это не с обвинением, а с констатацией. Как диагноз. Как приговор всей их системе, их семье, их миру. И в этой тихой констатации было больше разрушительной силы, чем во всех кулаках Тиарнака.       Гнев в принце не угас, но из бешеного пламени он превратился в тлеющие, ядовитые угли стыда и осознания. Его рука, всё ещё сжатая в кулак, медленно опустилась. Он смотрел на Шарка, на близнецов, на свою собственную, только что поднятую для насилия руку, и чувствовал, как почва уходит из-под ног. Ему не на кого было больше злиться, кроме как на самого себя. И это было невыносимо.       Тишина повисла в зале не просто как отсутствие звука, а как коллективный шок, осязаемый и тяжёлый. Джиниан стоял у стойки, его единственный глаз был широко открыт, а привычная каменная маска треснула, обнажив чистое изумление. Даже ничего не понимающий Чарли, выглянувший из-за кухонной двери, замер, перестав ворчать. Никто — абсолютно никто — не ожидал такого от Шарка. Не гневной тирады, не сарказма, не высокомерного игнорирования. А этой леденящей, беспощадной правды, высказанной в защиту тех, кого он сам же когда-то презирал.       Шарк, не обращая внимания на остолбеневших вокруг, сделал последние два шага, отделявшие его от Тиарнака. Он не хватал, не угрожал. Он просто поднял руку и опустил свою ладонь на руку принца, всё ещё впившуюся в воротник Такла. Прикосновение было тяжёлым. Как гиря. Как напоминание о реальности, которая оказалась сложнее и непригляднее, чем хотелось верить.       Тиарнак резко фыркнул, будто обжёгшись, и разжал пальцы. Такл, освобождённый, пошатнулся и едва не рухнул, но Тэнт и Джиниан уже были рядом. Джиниан, не тратя слов, просто подхватил Такла под плечо, взяв на себя его вес, а Тэнт, всхлипывая, поддержал с другой стороны. Втроём они, спотыкаясь, быстро направились в сторону кухни к воде, к полотенцам, к относительному укрытию от этого судилища. Чарли уже скрылся, не желая вмешиваться в чужие разборки.       Тиарнак не смотрел им вслед. Он смотрел в пустоту перед собой, но видел только правду, обрушенную на него Шарком. Она впивалась в него острее любого клинка. «Он прав. Всё именно так. Я виноват. И я так зол, потому что знаю это.»       Шарк устало смотрел ему в глаза, видя в них это мучительное прозрение.       — Я был тем, на что они отвлеклись, — сказал он просто, без самобичевания и без гордости.       — Я догадывался, — глухо отозвался Тиарнак, его голос звучал хрипло. — Но хотел, чтобы он сказал это сам.       Больше слов не было. Тиарнак резко развернулся и тяжело зашагал к лестнице. Его плечи были напряжены, спина — прямая, но каждый шаг давался ему с трудом, будто он нёс невидимый, но страшный груз. Ступени скрипели под его ногами, а потом и вовсе стихли, когда он скрылся наверху.       В опустевшем холле остался один Шарк. Он постоял ещё мгновение, глядя на то место, где только что стоял принц, затем медленно, будто под грузом невыносимой усталости, повернулся и двинулся обратно к своему дивану. Он не плюхнулся, не устроился с прежним театральным презрением. Он просто сел, откинулся на спинку и уставился в одну точку на полу.       И внутри него, сквозь привычную пустоту и пепелище сожжённых мостов, пробилось странное, почти неуловимое чувство. Удовлетворение. Не злорадство, не торжество. А скорее… горькое спокойствие. Он сказал. Впервые за двадцать лет он сказал кому-то в лицо ту самую, неудобную правду, которую все предпочитали замалчивать. И его услышали. Более того — его правда оказалась сильнее кулаков принца. Он не победил. Он даже не боролся. Он просто констатировал — и мир вокруг на миг перестроился по его словам, а не по чьей-то силе.       Он пытался понять, почему это приносит ему такое странное, тихое удовлетворение. Но разум, привыкший к ненависти и стратегиям, не находил ответа. Быть может, потому, что впервые за очень долгое время он поступил не как генерал, не как мститель, а просто… как человек, увидевший несправедливость. И в этом поступке, таком маленьком и таком запоздалом, была тень того, кем он мог бы быть, если бы всё сложилось иначе. Тень, которая не грела, но и не жгла. Она просто была. И этого, в его новой, опустошённой реальности, было уже много.       Он поднялся с дивана, движимый внезапной потребностью смыть с себя этот вечер — не грязь, а тяжёлый, липкий осадок произошедшего. Шаги по коридору отдавались в тишине глухими ударами. Он вошёл в уборную, щёлкнул выключателем. Жёсткий свет люминесцентной лампы упал на усталое лицо в зеркале.       На него смотрел незнакомец. Не тот, чей холодный, оценивающий взгляд он видел годами. Черты были те же — острые скулы, прямой нос, тонкие губы, — но всё это было словно размыто, лишено внутреннего каркаса. В глазах, обычно таких колючих, плескалась та самая пустота после бури. Он склонился над раковиной, набрал в ладони ледяной воды, плеснул себе в лицо. Ощущение было острым, отрезвляющим. Ещё раз. И ещё. Вода стекала по щекам, капала с подбородка на эмаль раковины. Он поднял голову, открыл глаза. И замер.       В зеркале, за его спиной, в дверном проёме, стояла фигура. Высокая, прямая, одетая в простой, но качественный классический костюм. Светлые волосы, собранные в низкий хвост, и такая же светлая щетина, скрывающая часть прекрасно знакомого лица.       — Ангрод?!       Шарк вздрогнул так сильно, что плечи дёрнулись. Испуг — дикий, животный, первобытный — всколыхнул в нём всё, что он считал уже мёртвым. Он резко повернулся, прижавшись спиной к раковине, как зверь, загнанный в тупик. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.       — Что… что это такое? — вырвалось у него хриплым, прерывистым шёпотом. — Что ты тут делаешь?       Ангрод не ответил. Он просто сделал шаг вперёд, переступив порог. Его движения были плавными, но неумолимыми. В его глазах, таких же зелёных, как у сына, но гораздо более глубоких и печальных, бушевала буря — боль, надежда, тоска. Он снова шагнул, уже совсем близко, и прежде чем Шарк успел отскочить, обхватил его руками вокруг торса, крепко, как когда-то, и прижал к себе, зарывая лицо в его местами мокрые от воды волосы.       Шок сменился яростью — острой, чистой, животной. Шарк упёрся ладонями в его грудь, в это тёплое, живое, ненавистное тело, и изо всех сил оттолкнул.       — Отстань!       Но Ангрод не отпускал. Он держал его с силой отчаяния, с силой человека, который не намерен отпускать свою судьбу. Он прижимал Шарка к себе, игнорируя его сопротивление, и его объятие было не любовным, а скорее… удерживающим, как смирительная рубашка, как попытка склеить разбитую вазу силой воли.       — Отпусти! — Шарк зашипел, уже не крича, а издавая звук, похожий на предсмертный хрип раненого зверя. Он бился в этих руках, упрямо, безрассудно отталкивая Ангрода, но тот лишь крепче сжимал объятия, будто пытаясь вдавить в себя не только тело, но и всю накопленную боль, все пропущенные годы.       Ангрод не ослаблял хватку. Его объятие было железным, пропитанным отчаянием разлуки. Шарк бился, но его собственная сила, подточенная эмоциональным опустошением и недавней капитуляцией, казалось, вытекала из него вместе с волей к сопротивлению. Руки, упиравшиеся в грудь Ангрода, начали слабеть — не от желания, а от изнеможения, от того шока, что снова обрушился на него.       Почувствовав это, Ангрод воспользовался моментом. Он притянул Шарка ещё ближе, настолько, что между ними не осталось и просвета, и вжал его в стену собственного тела. И тогда, с дикой, почти болезненной нежностью, он прижался губами к его шее, к тому месту под челюстью, которое когда-то знал как свои пять пальцев. Горячий, влажный поцелуй обжёг кожу.       Шарк скривился, как от удара. По его лицу промчалась гримаса — не удовольствия, а чистого, неразбавленного отвращения и шока. Генерал, казалось, отвергал эту ласку на клеточном уровне. Он снова упёрся ладонями, толкая из последних сил, но это было похоже на попытки ребенка сдвинуть скалу.       — Отпусти… — его голос был хриплым, сдавленным, но в нём уже звучала беспомощность.       Ангрод проигнорировал это. Его губы шевельнулись у самого уха Шарка, и он прошептал, и в этом шёпоте была вся его боль:       — Я скучал… Боже, как же мне этого не хватало…       Шарк стиснул зубы так, что заскрипели челюсти. Внутри него всё кричало.       — Отпусти, — повторил он уже тише, почти беззвучно, как заклинание, которое не сработало.       Ангрод не слушал. Его руки, большие, тёплые, начали медленное, неумолимое движение. Одна скользнула под мятую рубашку Шарка, её пальцы коснулись голой, холодной кожи на пояснице. Шарк вздрогнул всем телом, как от удара током. Ужас, чистый и леденящий, накатил новой волной. Его попытки вырваться стали более отчаянными, но менее скоординированными — просто судорожные дёрганья, которые Ангрод легко гасил своей силой.       И тогда случилось самое страшное. Его кожа, казалось, вспомнила. Вспомнила тепло этих ладоней, их форму. Под их прикосновением мышцы живота непроизвольно задрожали, по телу пробежала предательская волна мурашек. Это физиологическое воспоминание было ужаснее любого насилия. Его собственное тело предавало его.       А потом вторая рука Ангрода двинулась вниз. Она прошла по бедру, её движение было быстрым и решительным, и скользнула под пояс брюк. Шарк замер на мгновение, его мозг отказывался обрабатывать происходящее. И следующее мгновение принесло новое вторжение: большая ладонь обхватила его полувозбуждённый от паники и физического контакта член.       Шарк снова зашипел — звук, полный паники и ярости. Он задёргался, пытаясь вывернуться, но хватка была мертвой. Он был в ловушке. Не только в уборной, а в объятиях прошлого, которое, казалось, никогда не отпустит его, всегда будет преследовать, настигать и требовать свою плату за те несколько мгновений счастья, которые у них когда-то были.       И тогда Ангрод впился в его губы. Не в поцелуй, а в захват, в попытку запечатать этот протест, вобрать в себя всё, что осталось от их прошлого — даже если это было лишь отчаяние и отвращение. Его губы были жёсткими, требовательными, полными той же необузданной, эгоистичной страсти, что когда-то сожгла их мосты.       Шарк зажмурился так сильно, что перед глазами вспыхнули искры. Он замер, окаменев. Вкус был чужим, горьким, невыразимо отталкивающим. Ему стало до тошноты, до головокружения гадко. Это было не воссоединение. Это было осквернение того последнего островка памяти, который он, сам того не желая, хранил.       Когда Ангрод наконец отстранился, их взгляды встретились в сантиметре друг от друга. Ангрод тяжело дышал, его глаза горели лихорадочным огнём, смесью торжества и болезненной тоски. А в глазах Шарка не было ни злости, ни ненависти в этот миг. Только чистая, животная, безмолвная мольба. «Прекрати. Пожалуйста. Не заставляй меня падать ещё ниже.»       Он боялся. Боялся не силы Ангрода — с ней он ещё мог бы бороться. Он боялся слабости собственного тела, которое, вопреки воле, уже откликалось на знакомые прикосновения предательским теплом и дрожью. Он боялся, что в нём не хватит воли, чтобы остановить это, что позорное желание, продиктованное памятью клеток, окажется сильнее его унижения и боли. Он не мог позволить себе сломаться. Не здесь. Не так.       Но Ангрод не видел мольбы. Или видел, но принял её за что-то иное. Он лишь усмехнулся, коротко и горько, и его руки снова задвигались. Ловко расстегнул пряжку, кнопку, молнию на брюках Шарка. Ткань, потеряв опору, тихим шуршанием соскользнула вниз по бёдрам к лодыжкам, увлекая за собой и бельё. Воздух холодно коснулся обнажённой кожи.       Не теряя темпа, Ангрод одной рукой расстегнул собственную ширинку. Другой — крепко обхватил Шарка под бёдра, приподнял, почти как трофей, и резко усадил краем на холодный фарфор раковины. Шарк ахнул от неожиданности и неприятного удара. Ангрод закинул его ноги себе на бёдра. И Шарк… инстинктивно обхватил его торс ногами, вцепился руками в его плечи, чтобы не упасть назад. Этот автоматический, вынужденный жест сближения заставил его сжаться внутри от волны ненависти — уже не к Ангроду, а к самому себе, более острой и гнетущей, чем когда-либо прежде.       Ангрод, не глядя, поднёс ко рту два пальца, медленно, демонстративно вылизал их, смочив. Его взгляд не отрывался от лица Шарка. Затем он без предупреждения, одним резким движением, ввёл их внутрь.       Шарк судорожно вздохнул, его тело выгнулось. Он издал тихий, сдавленный звук — не крик, а скорее фырканье, как у животного, получившего рану.       Ангрод тут же снова прижался к его губам, зажимая этот рёв, не давая ему вырваться наружу. И начал двигать пальцами — не для подготовки, не для ласки, а как инструмент вторжения, утверждения власти, напоминания о том, что когда-то здесь было его место. Его тело знало эти движения, знало этот ритм, и, предательски, откликалось на них — мышцы сжимались и разжимались, кровь приливала, вопреки яростному протесту разума. Оно помнило. Оно продолжало любить этот грубый язык прикосновений. Но не Шарк. Не он. Его «я» сжалось в крошечную, холодную точку где-то глубоко внутри, наблюдая за этим актом насилия над своей оболочкой с ледяным, растущим отчаянием.       Ангрод вытащил пальцы — влажные, предательски тёплые. Он прижался к Шарку всем телом, его возбуждённый член упёрся в напряжённые мышцы. Медленно, с невыносимой, растягивающей время насильственной нежностью, он вошёл в него.       Шарк вздрогнул всем телом, как от удара током. Каждое волокно его существа кричало, чтобы он сопротивлялся, оттолкнул, ударил. Но вместо этого, в голове, как вспышка, промелькнула абсурдная, унизительная мысль: «А что, если близнецы войдут? Что они подумают?» Этот страх — не за себя, а за то, как это выглядит со стороны, как это может разозлить их — был последним гвоздём в крышку его сопротивления. И в тот же миг, предательски, почти без его ведома, его тело — лишь тело — мелко, стыдливо двинулось навстречу толчку, ища глубже это мучительное, знакомое заполнение.       Ангрод начал двигаться. Ритмично, глубоко, с той уверенностью, которая когда-то сводила их обоих с ума. Его губы снова нашли губы Шарка в этом влажном, вынужденном поцелуе, который был теперь лишь ещё одной формой порабощения.       Шарк нашёл в себе силы вырваться. Он откинул голову назад, ударившись затылком о зеркало, и тяжело, с хрипом задышал, глотая воздух, пахнущий плесенью и старыми воспоминаниями.       — Зачем? — выдохнул он, и в его голосе не было ничего, кроме изнеможения и недоумения. — Зачем ты это делаешь?       Ангрод на миг замер, глядя на него сверху вниз. Его лицо, искажённое страстью, осветила наивная, почти детская уверенность.       — Разве это не очевидно? — прошептал он, и его голос дрожал. — Потому что мы оба этого хотим.       Оба. Это слово обожгло Шарка сильнее, чем любое прикосновение. Он стиснул зубы — не от злости теперь, а от леденящего отчаяния перед этой непробиваемой слепотой.       — Это не имеет смысла, — выдавил он, слова давили ему горло. — Между нами давно всё кончено. Ты сам себя обманываешь.       Но Ангрод не слушал. Он смотрел на Шарка с таким обожанием, с такой болью и нежностью, словно двадцать с лишним лет разлуки, предательства и боли растворились в этом мгновении физического соединения. В его глазах он снова был тем молодым капитаном, пылко влюблённым в своего дерзкого офицера. Он помолодел на двадцать лет в своей иллюзии.       И только Шарк видел правду. Он видел жалкую попытку вскрыть старую, гноящуюся рану в надежде найти под коркой свежую, здоровую плоть. Он понимал, что ничего не изменится. Что после этого порыва наступит то же опустошение, та же горькая реальность. Что это не воскрешение, а всего лишь спазм агонии давно умерших чувств.       И это осознание — холодное, ясное, безжалостное — наконец успокоило его. Внутренняя буря стихла, сменившись ледяным, почти научным наблюдением. Он, тяжело вздохнув, позволил мышцам расслабиться. Он перестал сопротивляться движению Ангрода внутри себя. Пусть делает, чего хочет. Пусть тратит свои силы на этот призрак.       Потому что у Шарка уже было готово оружие, куда более сокрушительное, чем кулаки или крики. Оружие правды, которая разобьёт эту сладкую иллюзию вдребезги. И пока Ангрод, задыхаясь, двигался всё быстрее, находя в этом объятии своё потерянное счастье, Шарк уже знал, что скажет ему после. Тихим, спокойным голосом, глядя прямо в эти сияющие надеждой глаза: «Знаешь, что самое смешное? Я бы предпочёл сгнить здесь в компании Тэнта и Такла, нежели оставаться рядом с тобой. Ты опоздал, Ангрод. На двадцать лет.»       Когда Ангрод кончил, с глухим стоном обрушившись всем весом на Шарка и прижимая его к холодному зеркалу, в уборной наступила тишина, нарушаемая лишь прерывистым, тяжёлым дыханием. Запах пота, кожи и чего-то горького висел в воздухе.       Шарк устало, безразлично посмотрел на него. В его взгляде не было ни упрёка, ни ненависти — только пустота и глубокая, всепоглощающая усталость. Ангрод, постепенно приходя в себя, с нежностью, которая теперь казалась Шарку невыносимой, ослабил хватку. Он помог ему, всё ещё дрожащему, аккуратно спуститься с раковины на ноги, сам застегнул ширинку с почти ритуальной осторожностью, как будто застёгивая мундир после парада. Шарк молча натянул свои штаны, поправил рубашку и встал перед ним, отгораживаясь теперь не только эмоционально, но и физической дистанцией.       — Ну и как ты сюда попал? — спросил Шарк, его голос был хриплым, но ровным. — Нет, я понимаю. Тебя сюда отправила Аннета. Но зачем?       Ангрод вытер рукой лоб, всё ещё пытаясь поймать дыхание и вернуть себе королевское достоинство.       — Кьюри сбежал. Вернулся в наш мир. Аннета… обеспокоена. Хочет лично поговорить об этом с Тиарнаком.       Шарк горько усмехнулся, коротко и сухо.       — Обеспокоена? Чем? Тем, что теперь ей самой придётся за своим выродком следить? Или тем, что её законный сын позволил себе всерьёз влюбиться в человека и сбежал от короны? Какой именно из этих проблем она «обеспокоена»?       Ангрод открыл рот, чтобы ответить, но Шарк резко поднял руку, останавливая его.       — Знаешь что? Не отвечай. Я не хочу об этом говорить. — Он сделал шаг ближе, и его опустошённые глаза впились в Ангрода. — Лучше скажи, если она сама хотела прийти, ты-то зачем здесь? Авангард?       Ангрод потупил взгляд, потом снова посмотрел на него, и в его глазах вспыхнула старая, неизбывная боль.       — Она скоро будет. А я… я пришёл, чтобы снова попытаться уговорить тебя. Вернуться со мной. Остаться со мной. Жить… рядом со мной. — Он схватил руку Шарка, но тот не дёрнулся, лишь смотрел на эту ладонь на своем запястье, как на что-то постороннее. — Мы с Анной… мы король и королева. Не пара. Никогда ею и не были. Я ведь уже говорил.       Шарк медленно, с преувеличенным удивлением, закатил глаза.       — И какая теперь, скажи, разница, кто вы там друг другу? Это сейчас ровным счётом ничего не меняет. У нас с тобой нет ничего общего. Кроме прошлого. Которое кончилось. Тебе давно пора это принять, Ангрод. Смириться. И жить дальше. Со своей королевой и своим королевством.       — Нет, — простонал Ангрод, и его голос задрожал. Он сжал руку Шарка сильнее, его глаза сверкнули влажным блеском. — Пожалуйста. Просто… давай попробуем. Я всё устрою. Ты будешь…       — Наложником, — холодно, отчеканивая это слово, перебил его Шарк. Он наконец выдернул свою руку. — Ты предлагаешь мне ту же самую золотую клетку, от которой я отказался двадцать лет назад. Только теперь я постарел. — Он покачал головой, и в этом движении была вся его решительность. — Нет. Я лучше останусь здесь. На этом проклятом диване, в этом убогом отеле, среди этих психов и неудачников. Навсегда. Чем буду твоей потаскушкой при дворе. А этот… секс… можешь считать прощальным подарком.       И, не дав ему сказать ни слова в ответ, Шарк развернулся и вышел из уборной, оставив короля одного среди запаха секса и разбитых иллюзий, стоящим перед зеркалом, в котором отражалось лишь его собственное, постаревшее от горя лицо.