Чешуйчатый приятель

      Королева Аннета перенеслась в отель, очутившись в пустом, залитом желтоватым светом холле. Здесь пахло старостью, пылью и чем-то чужим. Воздух был густым и тяжёлым, непривычным для её лёгких, привыкших к морскому бризу дворцовых террас или стерильной чистоте тронного зала.       Она огляделась. Ни бархатных портьер, ни сияющих люстр, ни мозаики под ногами. Только потертый ковер, облупившиеся обои с цветочным узором и мебель, видавшая виды. Чувствуя, как подкашиваются от недавнего прыжка между мирами колени, она направилась к самому солидному предмету обстановки — большому дивану. Тот самый, на чьей поверхности ещё хранился едва заметный след от тяжести другого тела.       На ней было то же безупречное золотое платье, что и в момент принятия решения явиться сюда. Ткань, сотканная из солнечных лучей и паутины, мягко шелестела при каждом движении. На ногах сверкали глянцевые, как полированный чёрный лед, туфли на каблуках, которые вонзались в ворс ковра, оставляя крошечные, но отчётливые вмятины. Она двигалась так грациозно, словно делала это каждый день. Её тело, вымуштрованное годами церемоний, помнило осанку лучше, чем разум помнил страх.       Она села на диван, закинула ногу на ногу, откинула назад волну распущенных рыжих волос, пахнущих дорогим эликсиром с нотами мирры и сандала — аромат, грубо и вызывающе чуждый здешней атмосфере. Чтобы унять дрожь в руках и заглушить нарастающий гул тревоги в ушах, она стала напевать. Старую, забытую почти всеми песню. Мелодия была тихой, но странно громкой в этой тишине.       С разных сторон доносились голоса. Приглушенные, спорящие где-то за стеной. Шаркающий звук швабры. Сдавленный вздох. Это был не дворец, где каждый звук предсказуем и уместен. Здесь царил беспорядочный, живой, чужой шум. Она лишь подумала, куда уже успел деться Ангрод, и тяжело, с шипением, выдохнула, пытаясь вытолкнуть из себя раздражение и остатки головокружения.       И тут послышались шаги. Не торопливые, не робкие. Тяжёлые, размеренные, мужские. Кто-то двигался в сторону лестницы. Сердце Аннеты ёкнуло, смешав в себе надежду и досаду. Она резко обернулась, желая увидеть первого, кто встретит её, как гостью — Тиарнака или Ангрода. Её взгляд, отточенный годами оценки и мгновенного принятия решений, метнулся к лестнице… Джиниан.       Он застыл одной ногой на ступеньке, глядя на неё через плечо, рука покоилась на потёртой деревянной периле. На нём были простые рабочие брюки и тёмная рубашка с закатанными до локтей рукавами. Но это было не главное. Главным был его взгляд. Его единственный глаз, обычно такой пронзительный, холодный и всевидящий, был теперь широко распахнут. В нём не было привычной оценки или готовности к действию. Было чистое, немое изумление, смешанное с невероятным, почти физическим потрясением. Он смотрел на женщину на диване так, словно видел не королеву в золотом платье, а призрак. Или чудо. Или кошмар из самого дальнего ящика своей памяти. Он не верил своему глазу. Мужчина повернулся к ней лицом.       Аннета вздрогнула всем телом, будто её хлестнули по щеке невидимой плетью. Вся королевская осанка, всё величие и броня контролируемой ярости рассыпались в одно мгновение. Она отчаянно поджала губу, сжав их в тонкую, дрожащую белую ниточку. В её прекрасных глазах, таких же ярких, как двадцать лет назад, вспыхнула паника, растерянность и что-то детски-беззащитное. Слёзы, настоящие, жгучие, подступили к глазам, угрожая пролиться здесь и сейчас, на этом убогом диване, перед этим человеком. Она была готова расплакаться, и для неё это было ужаснее всего на свете.       Джиниан замер, не двигаясь с места Он просто стоял и смотрел ей прямо в глаза. Сквозь годы, сквозь роскошь, сквозь все слои недоговариваний и притворства. Тишина в холле стала абсолютной, густой и тяжёлой, как смола. Даже голоса за стенами будто притихли, почуяв, что в самом сердце этого странного места произошло что-то титаническое, невероятное — столкновение двух миров, которые никогда не должны были встретиться.       Аннета сглотнула, будто пытаясь протолкнуть ком горького стыда обратно в глотку. Медленно, с королевской сдержанностью, которая теперь казалась хрупкой ширмой, она поднялась с дивана. Золотое платье мягко шелестнуло, нарушая гнетущую тишину. Её шаг был медленным, почти ритуальным, когда она двинулась к Джиниану.       Тот, всё еще находясь под гипнозом невероятного видения, слегка оторопел. Его разум отказывался работать. Лишь тело сработало на автомате, сделав два неуверенных шага ей навстречу, будто старый магнит, почувствовавший притяжение. Затем сознание догнало рефлекс. Он резко остановился, замешкался, словно вспомнив всю пропасть лет и статусов, что их разделяла. Его руки, засунутые в карманы, судорожно сжали комки ткани изнутри.       На лестнице послышались лёгкие, быстрые шаги. Шум приближающейся реальности. Но никто из них — ни застывшая в золоте Аннета, ни остолбеневший Джиниан — не сместил взгляда, не прервал этого немого, тяжёлого диалога, который вёлся без единого слова.       — Джиниан? — раздался голос Нио, тревожный и уставший. — Ты чего там замер?       Парень спустился на пару ступеней ниже, и его взгляд упал сначала на спину Джи, а затем — на рыжеволосую женщину, чей силуэт казался инородным золотым пятном в полумраке холла. Аннета, не отрываясь от Джиниана, лишь на долю секунды метнула взгляд на него. Это был не взгляд королевы. Это был короткий, отстраненный взмах глазами, полный такого внутреннего напряжения и боли, что Нио вздрогнул, будто его коснулись чем-то раскалённым.       Инстинкт, вымуштрованный жизнью внизу, сработал быстрее мысли. Он быстро, почти машинально, поклонился, опустив голову, и тут же, не дожидаясь реакции, развернулся и бросился обратно вверх по лестнице. Его ноги, ватные и непослушные, дрожали, спотыкаясь о ступени. Он судорожно поднимался, желая лишь одного — скрыться в своем номере, свернуться калачиком под одеялом и убедить себя, что это сон, наваждение, ещё один странный кошмар этого проклятого места.       Джиниан даже на мгновение не оторвал взгляда от неё. Он слышал, как дрогнул Нио, как сбежал, но это не имело значения. Весь мир сжался до пространства между ним и этой женщиной, до бледного лица, в котором он искал и находил черты той давно исчезнувшей «Анни».       «На что я вообще надеялся? — пронеслось в его голове холодной и горькой волной. — Я и рядом с ней не стою. Не стоял тогда, сейчас — и подавно. Она в золоте, а я в поте и в пыли. Она — королева. А я… никто.»       Ноги его упрямо не двигались с места. Он стоял, как на приговоре, глядя в глаза своему прошлому, которое вдруг оказалось страшнее любого будущего.       Аннета подошла к нему так близко, что он уловил знакомый, призрачный шлейф её духов.       — Здравствуй… Джиниан, — она тихо, почти беззвучно поздоровалась, и её рука с нервной, девичьей привычкой потянулась заправить непокорную прядь рыжих волос за ухо. Этот жест, такой живой и неуместно-обыденный, ударил по Джиниану сильнее любого слова.       Он помнил её. Не королеву, а ту девушку, с которой проводил дни на берегу моря, которая ворвалась в его жизнь, перевернула её с ног на голову, а затем бесследно исчезла. Это была не та, что четыре года назад, в кромешном аду, спасла его от гибели в руках Кьюри. Её бледное, решительное лицо, её сжатые кулаки и властный приказ, разорвавший петлю на его шее. Её, спросившую, желает ли он вернуться на сушу. Её, коснувшуюся до его плеча рукой, что оставила на ней метку — возможность спокойно существовать в их жестоком к людям мире. А потом — её холодную спину, когда она сделала вид, что не знает его, уходя прочь в свите стражников.       И всё это — вся ярость, боль и непонимание тех лет — в корень отличалось от того, что он видел сейчас. Аннета не забыла его. Она помнила всё. И это осознание радовало и убивало одновременно.       — Здравствуй… — он тихо ответил ей, его голос прозвучал хрипло, как будто он давно не пользовался им.       — Прости… — просто извинилась она, без всяких оправданий.       — Хм… За что же ты… извиняешься? — спросил он, и его вопрос повис в воздухе, прямой и беспощадный, как клинок.       — За всё, Джи, — твёрдо ответила она, не пряча своих глаз. — За обман. За боль, которую причинила. За твою сломанную жизнь. За… твой глаз.       Джиниан горько усмехнулся, и морщины у его единственного глаза стали глубже.       — Моя жизнь… была сломана с самого начала, Анни. Ты просто добавила пару трещин в уже готовую рухлядь.       Аннета виновато поджала губу, и в этот момент она совсем не была похожа на королеву. Она была испуганной женщиной, стоящей перед человеком, которого когда-то предала. Джиниан смотрел на неё и сквозь годы, сквозь морщины и королевское золото, видел ту самую девушку, которую когда-то давно и, видимо, уже навсегда полюбил. Он не держал на неё зла — зло было слишком жарким, слишком живым чувством. А в его душе была лишь холодная, ноющая боль от всех этих событий, как старый перелом, который ломит к непогоде.       — Почему ты здесь? Неужели из-за побега Кьюри? — озвучил он вопрос, чтобы вернуть разговор в русло реальности.       Она, будто придя в себя от волны эмоций, выпрямила спину, и в её глазах мелькнул знакомый стальной блеск.       — Верно. Именно из-за этого. Мне нужно видеть Тиарнака… Ах, да… Ты случайно… не видел тут… Ангрода?       — Ангрода? — растерянно переспросил он, словно не веря своим ушам. — Он что, тоже тут?       Она лишь кивнула, коротко и резко. И Джиниан, повинуясь древнему, животному инстинкту — не попадаться на глаза хозяину рядом с его женщиной, — робко, почти незаметно отшагнул от неё назад, создавая дистанцию. Стоять так близко с ней вдруг стало казаться преступлением. Она поняла этот жест мгновенно. Её губы искривились в горькой, усталой усмешке, и она покачала головой.       — Здесь, Джиниан, ты можешь не беспокоиться о таких вещах. Здесь все правила… другие.       Он растерянно почесал затылок, чувствуя себя неловко, словно подросток, пойманный на чём-то постыдном. Её взгляд скользнул к повязке, скрывавшей пустую глазницу и страшный шрам. Она спросила тихо, почти нежно:       — Он… не беспокоит?       Джиниан мотнул головой, избегая её взгляда.       — Уже давно нет. Привык. Это вроде как… часть меня. Так что… — Он пожал плечами, тихо усмехнувшись.       Джиниан сказал это так просто, словно это было правдой. Словно он не поправлял эту несчастную повязку по сто раз на дню, отчаянно боясь, что кто-то увидит чуть больше, чем он того желает. Аннета смотрела на него, и в её глазах стояло что-то невыразимо печальное — понимание, что некоторые трещины уже никогда не заживут, и её вина навсегда вписана в шрам на его лице.       Джиниан переминался с ноги на ногу, чувствуя себя неловко, как школьник перед строгой учительницей. Но внутри клокотало что-то другое — давно назревший, гноящийся вопрос. Он не смотрел на неё, уставившись куда-то мимо её плеча, в тень на стене.       — Слушай, — начал он, голос его был низким и натужным. — Меня давно кое-что беспокоит. Я часто слышал там, внизу… Ну, шепчутся, знаешь ли… Что Кьюри… он… — Он не мог выговорить это. Не мог сформулировать чудовищное предположение.       Аннета посмотрела на него своими большими, выразительными глазами, в которых мелькнуло сразу всё: понимание, боль, усталая покорность судьбе. Она поняла его без слов. «Неужели этот выродок — мой сын?» — именно этого он боится спросить.       Она медленно переплела пальцы своих рук перед собой, будто стараясь удержать что-то хрупкое или сдержать дрожь. Её королевская осанка на мгновение сменилась позой виноватого ребёнка.       — Джи… — её голос был тихим, почти шёпотом, полным невыразимой грусти. — Некоторых вещей… лучше не знать до конца жизни. Поверь мне.       Для Джиниана это стало исчерпывающим ответом. Он слышал эту теорию сотни раз от стражников в темницах Кьюри, читал её в намёках Нио, видел в странном, болезненном интересе Кьюри к нему самому. Он и сам это подозревал, выстраивал в голове чудовищные хронологии. Но принять, признать — не хотел. Отказывался верить, что его единственный ребёнок, плод той давней, запретной любви, — это Кьюри. Этот извращённый, жестокий садист, принц тьмы, обрёкший на страдания столько людей, включая его самого.       Горькая, пустая усмешка скривила его губы. Он кивнул, коротко и резко, соглашаясь с ней. Да. Лучше не знать. Потому что знание это — яд, который убьёт последние островки чего-то светлого в его прошлом. Оно превратит память об Анни из драгоценности в проклятье.       В этот момент, разряжая сгустившуюся между ними тяжелую тишину, резко щёлкнула дверная ручка. Из уборной, что была под лестницей, вышел Шарк.       Он выглядел… не просто раздражённым. Он выглядел опустошённым, разбитым, но при этом заряженным какой-то ледяной, опасной яростью. Его одежда была немного помята, волосы — в беспорядке. Он шёл, не глядя по сторонам, погружённый в себя, но его животный, генеральский радар мгновенно засёк присутствие других в холле. Его взгляд, острый и по-прежнему пронзительный, даже сквозь пелену собственного кошмара, скользнул по Джиниану, а затем прилип к Аннете.       Увидев её, Шарк замер на месте. На его лице, только что искажённом внутренней бурей, не промелькнуло ни капли удивления. Лишь горечь и усталость.       Он молча, с тяжелым, не скрывающим отвращения взглядом, обвёл их обоих — Аннету в её сияющем, неуместном золоте и Джиниана, застывшего в немом диалоге с ней. В воздухе повисло напряжение.       Шарк фыркнул — коротко, презрительно, словно выдыхая дым отравленного прошлого, которое они все тут олицетворяли. Затем, не сказав ни слова, он грузно направился к своему дивану, наступая на пол так, будто хотел проломить половицы. Его уход был красноречивее любой тирады: он оставлял их наедине с их скелетами, предпочитая компанию собственного ада.       Джиниан встрепенулся, будто вынырнув из ледяной воды. Неловкость и тягостная близость прошлого сменились спасительным порывом к действию.       — Я… позову Тиарнака, — глухо бросил он, избегая теперь взгляда и Аннеты, и особенно — Шарка, от которого исходили волны ледяного, презрительного бешенства. Он развернулся и почти побежал вверх по лестнице, спасаясь от этой невыносимой сцены, где скрестились нити слишком многих судеб.       Аннета же, проводив его коротким взглядом, перевела глаза на затылок Шарка. Тот сидел, застыв, как глыба, но каждое напряжение его спины кричало о ярости и унижении. Не раздумывая, с той же королевской уверенностью, с какой вошла в этот холл, она направилась прямиком к нему и беспардонно уселась рядом на диване, нарушив его пространство так же легко, как когда-то Тритон дважды нарушил ход его жизни.       Шарк резче скрестил руки на груди и демонстративно повернул голову в другую сторону, всем видом показывая, что предпочитает смотреть на облупившуюся стену, чем на неё.       — Ну, здравствуй, брат, — сказала Аннета тихо, но чётко. Слова повисли в воздухе, острые и неумолимые.       Шарк вздрогнул. Не всем телом, а лишь мелкой, почти невидимой дрожью в плечах, которую тут же подавил. «Брат». Слово эхом прозвучало у него в голове, отдаваясь в висках тупой болью. «Конечно. Было бы глупо надеяться, что она не знает. Раз уж этот выродок Кьюри в курсе, то уж его драгоценная матушка…» Впервые он говорил с ней в неофициальной обстановке.       Он горько, с одной короткой, хриплой нотой, рассмеялся. Это был звук, полный такой горечи и сарказма, что Аннета невольно прикусила губу. Затем он медленно, с преувеличенной неохотой, повернул голову и посмотрел на неё. Впервые она была так близко. Он мог разглядеть мельчайшие морщинки у глаз, следы былой красоты, не стёртые, но искажённые властью и холодом. И в её глазах он увидел не триумф, а странную, сложную смесь — вину, усталость и что-то, отдалённо напоминающее… родственную связь?       — Брат? — переспросил он, и его голос был низким, как скрежет камней. Он прибавил, почти прошипел, вкладывая в слова всю накопленную за десятилетия ненависть и презрение: — Как ты, дочь своего отца, вообще смеешь так ко мне обращаться? Ты, которая выросла в любви моей несчастной матери, пока я наблюдал, как медленно умирает мой отец от тоски и одиночества, от невозможности как-то повлиять на судьбу? Ты, добровольно ставшая законной женой того, кому я имел неосторожность открыться и довериться? Не смей. Никогда.       Он сказал это не с криком, а с ледяной, сокрушительной тишиной после каждого слова. Он отказывал ей в этом праве — праве считать его семьёй, называть его братом. Потому что их общее кровное родство было не связью, а клеймом, проклятием, которое она носила как корону, а он — как дьявольскую метку.       Она беззлобно улыбнулась, и в этой улыбке не было ни высокомерия, ни насмешки — лишь тихая, усталая печаль.       — За что ты меня так ненавидишь, Шарк? — спросила она мягко. — Я не виновата в том, что сделал мой отец. Мне жаль, но я не могла никак…       Шарк перебил её, фыркнув и отвернувшись, но его поза была уже менее неприступной.       — Ты ничуть не лучше него. Вся ваша порода одинакова.       — Почему ты так считаешь? — её голос оставался спокойным, будто она вела учёный диспут, а не затрагивала самые болезненные струны его души. — Я — не он. Мне тоже противна его политика.       — Почему? Потому что ты — его дочь, — отрезал он, как будто это объясняло всё.       — Я вместе с тем ещё и дочь нашей общей матери, — тихо, но неумолимо напомнила Аннета, — русалки Вайолет.       Шарк стиснул зубы так, что на скулах выступили белые пятна. При упоминании мамы его лицо исказилось гримасой боли — старой, глухой, но оттого не менее острой. Боль за мать, которую он не успел узнать. За отца, которого не смог спасти. За себя — маленького мальчика, оставшегося совсем одного.       — Не говори… о ней, — выдохнул он сквозь зубы, и в его голосе прозвучала не ярость, а мольба. — Не произноси её имени…       Но Аннета не отступала. Её слова были тихими, но чёткими, как капли, точащие камень:       — Зато мама охотно говорила мне о тебе. Говорила, что у меня есть старший брат, наполовину акула. Что он очаровательный и самый добрый, самый хороший мальчик на свете.       Шарк закрыл лицо руками. Грубые, покрытые шрамами ладони прикрыли глаза, будто пытаясь спрятаться от нахлынувшего света слишком тёплых, слишком болезненных воспоминаний. Он чувствовал, как внутри него, там, где, казалось, ломать уже было нечему, всё ещё что-то умудрялось рушиться и крошиться. Стены ненависти, которые он возводил годами, давали трещины под напором этих простых, детских слов.       Аннета, сидящая рядом, совсем не казалась ему той холодной, расчётливой королевой, какой он её ненавидел все эти годы. Сейчас, в полумраке чужого холла, она была просто женщиной — усталой, несущей своё бремя вины и сожаления. Он с ужасом понимал, что она такая же жертва этой чудовищной системы, какой была его мать. Какой был, в конечном счёте, и Ангрод — пленник долга и условностей. Все они были шестерёнками в машине, которая перемолола его детство. За рулём которой сидели Тритон и его предшественники.       И он не мог найти в себе прежней причины ненавидеть её. Ярость уходила, оставляя после себя лишь горькую, всепроникающую пустоту и щемящее чувство несправедливости — не только по отношению к себе, но и, странным образом, по отношению к ней.       Он не сказал больше ни слова. Просто сидел, спрятав лицо в ладонях, слушая тихий стук своего сердца и далёкий шум водопровода где-то в стенах, пытаясь собрать воедино разлетающиеся осколки своей ненависти и понять, что теперь со всем этим делать.       Аннета спросила, уже почти зная ответ:       — Ты уже видел Ангрода?       Шарк дёрнул плечом, будто отмахиваясь от назойливой мухи.       — Лучше бы не видел, — буркнул он раздражённо, и в его голосе прозвучало столько отвращения и усталости, что это было красноречивее любой длинной тирады.       Аннета звонко, почти девически рассмеялась. Звук был неожиданно светлым в этой мрачной атмосфере.       — А я знала… Я говорила, что в его визите нет никакого смысла. Что ты всё равно не согласишься ни на что. Но не стала стоять на своём. Он бы всё равно захотел пойти со мной. Он упрям, как… ну, как ты.       Шарк открыл лицо, но не взглянул на неё. Он уставился в трещину на полу, его взгляд был угрюмым и отстранённым. В его молчании было больше согласия, чем он когда-либо дал бы словами.       И в этот момент на лестнице послышалась суета. Ступени заскрипели под несколькими парами ног. В холл высыпались Тиарнак, Рэй и Джиниан. Джиниан шёл чуть позади, его лицо было каменной маской, но взгляд скользнул к Аннете с невыразимой сложностью.       Аннета, при виде сына, мгновенно преобразилась. Из женщины, ведущей тяжёлый разговор, она в одно мгновение снова стала королевой-матерью, и недовольство застыло на её лице ледяной маской. Она плавно поднялась с дивана и направилась к нему.       Тиарнак замер, увидев её. Его собственное, обычно такое самоуверенное лицо, исказила виноватая гримаса. Он поклонился, скованно и неестественно, и пробормотал почтительное приветствие.       Аннета не стала слушать. Её рука, быстрая и точная, как удар змеи, ухватила его за ухо. Не за мочку, а за самый верх, где больнее всего. И потянула вниз, заставляя его согнуться.       Тиарнак стиснул зубы, щёки его залил яркий румянец от унижения. Он был принцем, властителем этого странного угла реальности, но в её железной хватке он снова стал мальчишкой, попавшимся на шалости.       В этот самый момент из тени под лестницей вышел Ангрод. Он выглядел помятым, его обычно безупречный вид был нарушен, в глазах стояла буря из боли и растерянности. Рэйнард, стоявший рядом с Тиарнаком, удивлённо присмотрелся к нему, подмечая резкое, поразительное сходство с принцем — те же черты, тот же разрез глаз, только отлитые в более зрелом, усталом металле.       Джиниан, видя его недоумение, наклонился и тихо прошептал ему на ухо:       — Родители Тиарнака. Король Ангрод и королева Аннета.       Рэй лишь кивнул, не в силах отвести взгляда от Ангрода, чувствуя, как странная тревога сжимает ему горло.       Тем временем Аннета, не отпуская ухо сына, запричитала, и её голос, обычно такой мелодичный, звенел холодной сталью:       — Гадёныш! Почему ты ушёл без разрешения? Утащил с собой кучу существ из нашего мира, устроил тут какой-то самодеятельный зверинец, и ещё, как выясняется, не смог за ними уследить! Один экспонат сбежал, если ты не заметил! Кьюри сбежал, Тиарнак!       Тиарнак, извиваясь от боли и стыда, многократно и путано просил прощения:       — Прости, мама, я… я всё исправлю! Отправь его обратно, Кьюри и его человека, я… я с него глаз не спущу, клянусь! Он никуда больше не денется!       Аннета покачала головой, и в её движении не было жалости.       — Ну уж нет. Слишком много вольностей. Слишком много ошибок. Вы все — ты, твои слуги, твои… гости, — её взгляд скользнул по Рэю, Джиниану, задержался на неподвижном Шарке, — возвращаетесь с нами. Сейчас же.       Рэйнард вздрогнул, услышав это. Холодная волна страха прокатилась по его спине. Её слова не оставляли места для обсуждения. Он обеспокоенно, почти панически посмотрел на королеву, потом на Тиарнака, который теперь кривился не только от боли в ухе, но и от явного ужаса перед таким исходом. Возвращение домой для Тиарнака означало одно — крах всего, что он здесь пытался построить. А для Рэя это означало попасть в самый центр чужого, враждебного и абсолютно непонятного мира, из которого, возможно, уже не будет выхода.       Рэйнард вскрикнул, прежде чем успел обдумать:       — Нет! Я не вернусь туда! — Его голос, обычно такой сдержанный, прозвучал резко и отчаянно, разрезая тяжёлый воздух холла.       И тут же, будто вторя ему, раздались ещё два голоса, появившиеся из арки, ведущей в кухню. Тэнт и Такл. Братья стояли плечом к плечу, их лица были серьёзны, а на щеке Такла ещё алел свежий синяк от руки Тиарнака. Они замерли в низком, но твёрдом поклоне — не подобострастном, а решительном.       — Ваше величество, — начал Такл, его голос был хриплым, но не дрогнул. — Мы… мы тоже предпочитаем остаться. Здесь. С принцем.       Тэнт молча кивнул, его глаза полные смеси страха и непоколебимой преданности, были прикованы к полу у ног королевы.       Аннета разозлилась. Не просто рассердилась — в её глазах вспыхнул холодный, опасный огонь. Она ещё сильнее скрутила ухо Тиарнака, заставив его аж подпрыгнуть на цыпочках.       — А я никого не спрашиваю! — прошипела она, и в её голосе зазвучали стальные нотки её отца, от которых Шарк на диване невольно съёжился. — Вы — мои подданные! И подданные моего сына! И вы будете там, где я скажу!       — Мама, ты перегибаешь палку! — выкрикнул Тиарнак сквозь стиснутые зубы, больше от унижения, чем от боли.       В ответ она дёрнула ещё сильнее. Он не сдержал сдавленного, жалобного скулежа.       И тут с дивана раздался громкий, хриплый смех. Шарк смотрел на эту сцену, откинувшись на спинку, и его усталое лицо исказила ядовитая ирония.       — Ой ли? — протянул он, и каждый слог был отточен, как лезвие. — А разве ты не сказала только что, что ты — не твой отец? Не намекала ли ты, дорогая сестрица, на то, что ты… совсем другая? Или это была просто удобная ложь для моего успокоения?       — Сестрица? — синхронно выпалили Рэйнард и Джиниан, вопросительно переглянувшись.       Аннета замерла, словно её хлестнули по лицу. Она была поймана с поличным. Её рука, сжимающая ухо сына, разжалась. Тиарнак, потирая покрасневшее ухо, отшатнулся, смотря на мать с немым укором.       Королева тяжело, с шумом выдохнула. Она закрыла глаза на секунду, собираясь с мыслями, а затем скрестила руки на груди в жесте усталой досады. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул с Шарка на Рэйнарда.       — Так… — произнесла она тише. — Значит, ты и есть тот самый Рэйнард? Тот человек, за которым пошёл мой сын?       Рэй, чувствуя, как под этим взглядом холодеет кожа, кивнул, не в силах вымолвить ни слова.       — У Тиарнака, надо отдать ему должное, отличный вкус, — сказала она почти что одобрительно, но тут же голос её стал жёстким. — Но ты должен понимать одну простую вещь. Тиарнак — принц. Наследник престола другого мира. Он не может навсегда покинуть его, спрятавшись здесь, в этой… временной аномалии. Рано или поздно ему придётся вернуться. И занять трон. И чем дольше он будет оставаться здесь, рядом с тобой, тем труднее и больнее будет принять этот факт вам обоим.       Рэйнард сжал кулаки. Страх отступал, уступая место гневу и решимости.       — Я не заставляю его быть тут, — сказал он чётко, глядя ей прямо в глаза, что само по себе было вызовом. — Но я… я сам ни за что больше не вернусь в ваш мир. В тот страшный мир, где существа вроде вас относятся к людям, как к игрушкам. Как к вещам. Моё место здесь, где я могу оставаться человеком, а не игрушкой или куском мяса.       Его слова повисли в напряжённой тишине. Он бросил вызов не просто королеве, а самой сути её власти, её мировоззрению. Рядом с ним Тиарнак смотрел на него с таким смешанным чувством гордости и ужаса, что это было почти физически больно видеть. А Шарк на диване снова тихо усмехнулся — на этот раз без иронии, а с каким-то горьким одобрением.       Аннета, не отводя оценивающего взгляда от Рэя, задала вопрос прямо и без обиняков:       — Скажи мне честно, Рэйнард. Ты любишь моего сына?       Вопрос застал Рэя врасплох, будто подножка. Он сам до конца не разобрался в этом клубке чувств — благодарности, зависимости, вспышках гнева, странной привязанности и чём-то ещё, более глубоком и пугающем. Он с досадой посмотрел на Тиарнака, словно моля его о помощи. Тот стоял, затаив дыхание, его лицо было открытой книгой надежды и страха.       И Тиарнак всё понял без слов. Боль и вина, сидевшая в нём, прорвались наружу.       — Мама, — вмешался он, голос его звучал резко, перекрывая неловкую паузу. — Его чувства… ничего не поменяют. Мы принадлежим друг другу. Но я… слишком сильно виноват перед ним. Было бы справедливо, если бы это я покинул свой мир. Ради него. Хотя бы так загладив часть… этой чёрной бездны вины.       Аннета покачала головой, и в её движении не было ни капли злобы, лишь усталость.       — Ты думаешь только о себе и о нём, Тиарнак. Забываешь о других. Я не вечна. Однажды тебе придётся взять ответственность за королевство на себя. Тебе нужно будет жениться на ком-то… более подходящем. На ком-то, кто способен дать тебе наследника. Продолжить королевский род. Тот путь, по которому ты хочешь пойти, в корне отличается от того, по которому ты должен идти.       Тиарнак шумно, с надрывом выдохнул. Его взгляд, полный боли и протеста, метнулся к его отцу, который молча стоял поодаль, его лицо было непроницаемой маской печали.       — Чтобы стать таким, как он? — громко, с вызовом спросил Тиарнак, указывая на Ангрода. — Вечно страдать, потому что не можешь быть с тем, кого на самом деле любишь? Жить в золотой клетке долга, задыхаясь каждый день? Или, — он повернулся к матери, — чтобы стать таким, как ты? Убиваться чувством вины всю оставшуюся жизнь, пытаясь исправить прошлое, которое уже не изменить? Этого ты желаешь мне, мама? Это и есть тот путь, по которому я должен идти? Путь несчастных существ, которые ломают себя и других?       Аннета оторопела. Словно весь воздух вырвался из её лёгких. Она замерла, её королевская осанка пошатнулась под тяжестью этих слов, высказанных её собственным сыном. Они били точно в цель, в самое больное место её собственной, не прожитой до конца жизни.       С дивана раздался громкий, хриплый усмех Шарка. В нём не было злорадства — лишь немой возглас облегчения: «Наконец-то кто-то сказал это вслух!»       Аннета, побледнев, медленно перевела взгляд на Ангрода. Тот встретил её взгляд. Его лицо, обычно такое сдержанное, было искажено глубокой, бездонной печалью и молчаливым согласием со словами сына. В его глазах читалось: «Да. Именно так. И мы оба это знаем».       Тишина в холле стала оглушительной. Даже Тэнт и Такл не смели пошевелиться. Рэй смотрел на Тиарнака, и впервые за долгое время в нём к горькой обиде и страху примешалось что-то новое — острое, щемящее сострадание к этому принцу, зажатому в тисках между долгом и желанием быть просто человеком.       Аннета растерянно залепетала что-то невнятное, обрывки фраз, лишённые её обычной уверенности: «Но… династия… обязанности… ты не понимаешь…». Она была похожа на крепость, в стенах которой неожиданно обнаружилась глубокая, подмывающая всё трещина.       Тиарнак же, напротив, казался выросшим на глазах. Он ткнул пальцем себе в грудь, и его голос прозвучал громко, чётко, разносясь под потолками старого холла:       — Я остаюсь здесь. И все, кого я привёл с собой — если они хотят остаться, — тоже остаются. Я считаю, что каждый должен сделать свой выбор сам. Достаточно тирании! Достаточно сломанных судеб из-за чужого «должен»!       Он сделал шаг вперёд, и в его глазах горел огонь, которого Аннета никогда раньше не видела — огонь не юношеского бунта, а взрослого, осознанного решения.       — Я буду делать то, что хочу. А не то, что должен. Если ты заберёшь меня насильно, мама, я всё равно сбегу. Снова. И снова. А если не смогу сбежать… — он выдержал паузу, и следующую фразу произнёс ледяным, неумолимым тоном, — то я ни за что не стану королём. Ни за что не женюсь на той, кого не люблю. И ни за что, слышишь, ни за что не продолжу наш проклятый род. Я оборву эту цепь прямо на себе.       Каждое его слово било, как молот. Аннета и Ангрод вздрагивали от них, будто от ударов хлыста. Тиарнак произносил вслух те самые мысли, что годами грызли их изнутри, те самые слова, на произнесение которых у них самих никогда не хватило духа. Он отказывался от наследия, которое они с таким трудом и такой болью несли. И в этом отказе был не просто вызов — была страшная, освобождающая правда.       Шарк, наблюдавший за этой сценой, тихо улыбался в усы, медленно качая головой от изумления. Мысли его метались. «Вот так поворот. Тиарнак… единственный из всей этой кровавой линии, кто не уподобился и не подчинился Тритону…» Он смотрел на юношу, объявившего войну собственной судьбе, и чувствовал странное, почти отеческое одобрение.       «Это кара, — думал Шарк, и в его душе, где раньше была лишь ненависть, теперь зрело нечто новое. — Это месть. Не моя, а её. Моей мамы… гены той простой, доброй женщины, которую Тритон присвоил и сломал. Они проснулись в нём. Она так мстит за все наши страдания — через Тиарнака. Через его неповиновение. Через его отказ играть по проклятым правилам Тритона.»       Внезапно Шарку стало ясно, что Тиарнак — не просто строптивый принц. Он был живым памятником всем жертвам системы, оружием возмездия, которое система сама же и породила. И наблюдая, как бледнеет Аннета и как сжимает кулаки Ангрод, Шарк понимал — их власть, их мир, их незыблемые устои впервые столкнулись с силой, которую невозможно сломить ни угрозами, ни силой: с силой свободной воли, подпитанной болью всех предыдущих поколений.       Холл замер, затаив дыхание, ожидая, каким будет ответ королевы на этот беспрецедентный ультиматум. Даже воздух, казалось, перестал двигаться, застыв между мирами — старым, давящим, и новым, рождающимся в огне этого бунта прямо сейчас, на потёртом ковре дешёвого и невостребованного отеля.       Она сглотнула, словно пытаясь протолкнуть ком горького поражения и… странного облегчения. Затем кротко, почти покорно, кивнула.       — Да будет так, — тихо сказала Аннета, и её голос был лишён всякой королевской твердости, звучал просто, по-матерински устало. — Я оставлю тебя здесь. Оставлю всех, кто хочет остаться.       Она сделала паузу, собираясь с мыслями, её взгляд стал сосредоточенным, деловым.       — Но я оставлю на тебе метку. Знак моего благословения и… наблюдения. Если со мной что-то случится — если я умру, — метка поменяет цвет. И тогда… тогда ты должен пообещать мне, что немедленно вернёшься. Хотя бы для того, чтобы убедиться, что на нашем троне сидит не Кьюри. Чтобы найти достойную замену себе, уговорить старейшин, передать власть в надёжные руки. Не ради короны, Тиарнак. Ради нашего народа. Обещаешь?       Тиарнак посмотрел ей прямо в глаза, видя в них не приказ, а мольбу. Он кивнул, твёрдо и серьёзно.       — Обещаю. Нет… Клянусь.       Аннета щёлкнула пальцами. Воздух чуть дрогнул, и на тыльной стороне ладони Тиарнака, чуть ниже косточек, проявилась метка — не яркая, а словно выжженная изнутри тень. Чёрная, изящная морская звезда с пятью тонкими лучами. Она казалась частью его кожи, живой и одновременно чуждой.       — Я закрою границу между мирами, — продолжила королева, её голос снова приобрёл оттенок власти, но уже не той, что прежде. — Чтобы больше никто не смог самовольно покинуть наш мир. Ты… ты сможешь вернуться. Метка пропустит тебя. Но только тебя, одного. Никто другой, — её взгляд скользнул по всем присутствующим, — не сможет её пересечь и попасть в наш мир. Это будет твоя ноша и твоя единственная дорога назад, если наступит тот день.       — Хорошо, — сказал Тиарнак, разглядывая новую отметину на своей руке. — Я понял.       Затем Аннета повернулась к Рэйнарду. Её взгляд стал острым, пронизывающим.       — А ты… — начала она, и в её тоне зазвучала не просьба, а железное предупреждение. — Не смей предать его жертву. Не смей сделать так, чтобы всё это — его отказ от мира, его бунт, его изгнание — оказалось напрасным. Потому что если ты предашь его доверие, если сломаешь его… — она не договорила, но в её глазах вспыхнуло что-то древнее и страшное, — то метка на его руке станет не благословением, а проклятием для вас обоих. Понял?       Рэйнард, изумлённый такой прямой атакой, отступил на шаг. Он посмотрел на серьёзное лицо королевы, потом на Тиарнака, который смотрел на него не с тревогой, а с безоговорочной верой. Рэй медленно кивнул.       — Даю слово, — сказал он вполголоса, но так, чтобы было слышно. — Я не предам.       Тиарнак улыбнулся ему — широко, по-юношески, с облегчением, и в этой улыбке было столько света, что на мгновение даже мрачный холл будто посветлел.       И тогда Аннета перевела взгляд на диван. На Шарка, который всё это время молча наблюдал, погружённый в свои мысли.       — А что насчёт тебя, Шарк? — спросила она, и в её голосе снова появились сложные нотки — сестринской заботы и королевского долга. — Ты вернёшься с нами? К своему званию? Ты всё ещё генерал. Армия ждёт.       Шарк медленно поднялся с дивана. Его движения были тяжёлыми, будто каждое давалось с огромным усилием. Он повернулся лицом к шумной компании, к Аннете и Ангроду, к Тиарнаку и Рэю, к замершим в дверях близнецам. Его лицо, измождённое и уставшее, было непроницаемой маской. В его глазах плескалась буря из противоречий: тоска по дому, омерзение к системе, горькая ирония и… странное, новое чувство принадлежности не к месту, а к этим людям, этим изгоям, собравшимся здесь.       Все затаили дыхание, ожидая его ответа. Отказ Шарка означал бы окончательный разрыв с прошлым, принятие участи вечного изгнанника. Согласие — возвращение в ад, из которого он только что с таким трудом вырвался морально, даже если не физически. Он стоял на распутье, и от его следующего слова зависело не только его будущее, но и баланс в этом хрупком, новом мире, который они все здесь ненароком создавали.       Ангрод смотрел на него с неотступной, почти болезненной надеждой. В его взгляде читалась мольба, желание, чтобы хоть что-то в этом хаосе сложилось в его пользу.       Шарк посмотрел на него и беззвучно, одними губами, усмехнулся. Это была усмешка без тепла, полная горькой иронии и окончательного прощания. Затем его взгляд, острый и пронзительный, скользнул мимо королевской четы. Он нашёл сначала Тэнта, который робко выглядывал из-за плеча Такла, а затем — самого Такла, стоящего с каменным лицом, но со взглядом, в котором бушевала целая буря.       Их взгляды встретились. И в этом безмолвном контакте, в этой дрожи Тэнта и в широко раскрытых глазах Такла, Шарк прочитал ответ на все свои внутренние метания. Ответ, который был одновременно и приговором, и освобождением.       — Я внезапно понял, — произнёс Шарк громко и чётко, обращаясь к Аннете, но глядя на близнецов, — что моё место не там, в подводных глубинах, во главе армии.       Он сделал паузу, давая словам осесть, а затем продолжил, и в его голосе прозвучала странная, почти незнакомая нота — не сарказма, а чего-то более мягкого, более человеческого:       — Моё место — здесь. Между двумя крайне назойливыми, неуправляемыми, несносными… существами, которые уже давно решили, что я должен принадлежать им. И, что самое невероятное, я, кажется, с ними согласен.       Такл вздрогнул всем телом, будто его ударили током. Его каменная маска треснула, обнажив чистое, немое изумление. Тэнт же просто уставился на Шарка, его рот приоткрылся, а в глазах вспыхнул такой яркий, детский восторг и облегчение, что это было почти неловко видеть.       Шарк, всё ещё глядя на них, странно улыбнулся. Улыбка была неширокой, усталой, но в ней не было ни злобы, ни насмешки.       — Так что, — заключил он, наконец поворачиваясь к Аннете, — у меня, похоже, нет права покинуть это место. Меня здесь… будет не хватать. А это, признаюсь, для меня новое и довольно занятное ощущение. Можете объявить о моей отставке. Или… не знаю… о смерти? Мне всё равно.       Ангрод тихо согнулся под тяжестью этих слов. Кажется, только сейчас он понял, что прошлого, похоже, действительно не вернуть       — Ясно… Я рада за тебя, Шарк. Ты… заслужил это…       — Ох, не надо вот этого, — отмахнулся Шарк, пряча взгляд за веками, затем в миг поднимая глаза на королеву. — У меня, к слову, одна просьба. Выслушаешь?       — К…конечно! — воодушевилась Аннета.       — Узнай, из какого приюта сиротки Кио и Нио, и направь туда львиную долю моего состояния, — смахивая несуществующие пылинки с рубашки, попросил Шарк.       — Это… — Королева нескрываемо оторопела. Она ожидала чего угодно, но не этого. — Это очень неожиданно и очень… благородно с твоей стороны. Я непременно исполню твою просьбу! — Шарк демонстративно-безразлично кивнул, и Анетта переключила своё внимание на одноглазого мужчину. — А ты, Джиниан? — робко, ни на что не надеясь, спросила Аннета.       — Прожив несколько лет в вашем королевстве, я понял, что место человека в человеческом мире, — твёрдо ответил Джиниан, глядя понимающе кивающей Аннете в глаза. — Ох! Интересно, а Нио…       — Я тоже остаюсь, — робко вмешался Нио, стоя где-то высоко на лестнице. Просьба Шарка произвела на него впечатление, но он всё ещё был слишком расстроен, чтобы проявить какие-либо положительные эмоции.       Аннета рассмеялась. Звонко, искренне, и в её смехе слышались и горечь, и досада, и странное, горделивое удивление.       — И зачем только мы сюда явились? Да, Ангрод? — выдохнула она, качая головой и смотря то на сына, твёрдо стоящего рядом с человеком из другого мира, то на брата, нашедшего своё пристанище в компании двух взбалмошных юнцов. — Чтобы убедиться, что все наши попытки контролировать судьбы обернулись против нас? Что дети, братья и подданные, оказывается, имеют собственное мнение?       Её взгляд встретился со взглядом Ангрода. В его глазах надежда окончательно угасла, сменившись глубокой, бездонной печалью и пониманием. Он проиграл. Не в битве, а в чём-то более важном. Шарк выбрал свою новую, странную семью, и двери прошлого захлопнулись навсегда.       Королева вздохнула, выпрямила плечи, снова облачаясь в мантию власти, но теперь это была власть, признающая свои границы.       — Что ж, — сказала она. — Кажется, нам с тобой, Ангрод, пора возвращаться. В наш мир, где всё ещё есть трон, долг и… пустое место генерала. — Она бросила последний, прощальный взгляд на Шарка. — Береги себя, брат. И… присмотри за ними. За всеми.       Шарк лишь коротко кивнул, не говоря ни слова. Этого было достаточно. Аннета взяла Ангрода за руку — жест, полный утешения и совместной ноши, — и, не оглядываясь, сделала шаг в сторону. Воздух вокруг них заструился, заколебался, и через мгновение они исчезли, оставив после себя лишь лёгкий запах морской соли и ощущение разрешившейся, но от этого не менее тяжёлой, тишины.       В опустевшем холле стояли те, кто выбрал остаться. Они смотрели друг на друга, осознавая, что дверь в старую жизнь захлопнута. Теперь только вперёд, в неизвестность их собственного, наконец-то своего выбора.       Чарли высунулся из-за кухонной двери, как сурок из норы, с немым, озадаченным вопросом на морщинистом лице. Он оглядел опустевший, но всё ещё напряжённый от недавних событий холл.       — Я, кажется, слышал… незнакомые голоса? — пробурчал он, щурясь. — Кто это тут был? Новые постояльцы?       Все замерли, обмениваясь красноречивыми взглядами. Как объяснить старику, что только что здесь решались судьбы миров и королевская чета беседовала с генералом на его старом диване?       Шарк, уже устроившийся на своём законном месте, громко, на весь холл, буркнул, не отрывая взгляда от потолка:       — Никого тут не было, старик. У тебя просто крыша едет на старости лет.       Чарли фыркнул, оскорблённый до глубины души.       — Крыша едет, говоришь? У меня-то? Да я тебя, диванодрочера, неделю кормить не буду! Ишь что выдумал! — пробормотал он что-то невнятное про «нахальных работников» и, ворча, снова скрылся за дверью, громко хлопнув ею.       Повисла недолгая, напряжённая пауза. А потом её разорвал звук. Сперва это был сдавленный смешок Тэнта, затем неуверенный хохоток Рэя, и наконец все, включая даже угрюмого Такла, который лишь фыркнул, но в глазах его блеснул огонёк, рассмеялись. Это был смех облегчения, смех абсурда и нервной разрядки после невероятного давления.       Тиарнак, всё ещё чувствуя лёгкое жжение от метки на руке, посмотрел на Рэя. Не с вызовом, не с надеждой — с тихой, глубокой нежностью и благодарностью за то, что он остался, за то, что выдержал этот натиск. Он протянул ему руку просто, чтобы коснуться. Рэй посмотрел на эту руку, затем поднял глаза на Тиарнака. В его взгляде уже не было прежнего страха или недоверия. Была усталость, решимость и что-то ещё, тёплое и хрупкое, что только начинало пробиваться сквозь толщу перенесённых обид. Он взялся за протянутую руку, и их пальцы переплелись — крепко, как якорь в бурном море.       Такл и Тэнт, обменявшись многозначительными, почти торжествующими взглядами с Шарком (который делал вид, что совершенно не замечает этого и увлечённо изучает трещину на противоположной стене), тихо, на цыпочках, скрылись на кухню — то ли помогать Чарли, то ли просто чтобы дать принцу и его человеку минуту покоя.       Джиниан, стоявший чуть в стороне, поднял взгляд на лестницу. Там, наверху, в темноте коридора, уже никого не было. Нио скрылся. Джиниан тяжело вздохнул, и в его единственном глазу мелькнула тень беспокойства, смешанная с усталой покорностью. «Наверное, всё же пошёл спать,» — подумал он.       Он повернулся и медленно пошёл за стойку, в своё привычное, тёмное, упорядоченное пространство, оставляя холл тем, кто, кажется, нашёл в нём своё место и своё странное, новое начало.

***

      Нио сидел на краю кровати, вжавшись в угол, скрутившись в тугой, болезненный калачик. Плечи его мелко и бесконтрольно вздрагивали. Он не рыдал вслух — лишь тихие, прерывистые всхлипы вырывались наружу, а слёзы текли по щекам горячими, обильными ручьями, оставляя солёные дорожки на коже.       В голове, на проклятом повторяющемся кадре, стояла одна картина: холл внизу. Джиниан на ступеньке. И эта женщина в золоте. Он видел, как взгляд Джи, всегда такой острый и оценивающий, прилип к ней. Как в нём не было ни изумления стража, ни обычной сдержанности. В нём было… что-то другое. Что-то глубокое, личное, выстраданное. И самое ужасное — Джиниан не оторвал этого взгляда ни на секунду. Не огляделся по сторонам. Не заметил Нио на лестнице. Он просто смотрел, будто весь мир сузился до неё одной.       И это убивало. Убивало тише ножа, но вернее. Потому что Нио привык быть хоть краешком глаза в поле зрения Джи. Той тихой тенью, за которой всё же присматривают. А сейчас он оказался абсолютно невидим на фоне этого призрака из прошлого. Он прокручивал этот момент снова и снова, каждый раз находя новые детали — мягкость в обычно жёстком взгляде, дрожь в руке, — и слёзы лились с новой силой, будто вымывая из него последние крохи надежды.       Внезапно, без стука, дверь комнаты скрипнула и приоткрылась. В щель заглянуло растерянное лицо Райана.       — Ой… прости, Нио, — пробормотал он, — я просто… хотел спросить, куда пошёл брат… — Его взгляд упал на Нио, и вопрос застрял в горле. Райан приоткрыл дверь шире. — Ты… что, плачешь?       Нио вздрогнул, как заяц на взводе. Он быстро, почти грубо, вытер лицо рукавом, вскочил с кровати, выпрямившись в неестественно жёсткую струнку.       — Нет. Не плакал, — выпалил он, голос хриплый от слёз, выдавая его с головой.       Райан не уходил. Он нахмурился, войдя в комнату и тихо прикрыв за собой дверь.       — Да нет же, я видел. Ты плакал. Да и… — он неуверенно сделал шаг ближе, — глаза у тебя мокрые, красные. И нос шмыгает. Что случилось?       Нио замер на месте, будто парализованный. Он не мог выдать правду. Не мог сказать: «Мне больно, потому что человек, которого я… которому я… даже не посмотрел на меня». Это было бы слишком постыдно, слишком обнажённо. Он опустил взгляд в пол, вновь повторив, уже тише, почти шёпотом:       — Не плакал я.       Райан тяжело, с шумом вздохнул. В его собственном голосе звучало понимание — не ситуации, а самого чувства беспомощности и желания скрыть свою боль.       — Ладно… — сказал он тихо. — Если не хочешь… можешь не говорить. Я понимаю, я чужой для тебя. Извини за беспокойство.       Он постоял ещё мгновение, глядя на сгорбленную фигуру Нио, потом медленно, словно нехотя, повернулся к нему спиной и двинулся к выходу. Его шаги были тихими, но в этой тишине они звучали громко. Он не настаивал, не лез с утешениями. Он просто признал право Нио на его тайную боль и оставил его с ней наедине.       И тогда Нио почувствовал острую, почти физическую необходимость разделить эту боль, этот комок ледяного отчаяния, сжимавший горло. Держать это внутри стало невыносимо. А Райан… новый, чужой, такой же потерянный и неуместный в этом хаосе, подходил для исповеди как нельзя лучше. Он был чистым листом, на котором можно было вывести свою боль без страха осуждения или, что ещё хуже, жалости от тех, кто его якобы знал.       Сердце Нио бешено заколотилось, когда он сделал робкий шаг вперёд, к уже скрывающейся за дверью спине.       — Райан… — его голос прозвучал хрипло, едва слышно.       Райан замер, уже за порогом, одна нога в коридоре, другая ещё в комнате. Он медленно обернулся, его взгляд был осторожным, но не безразличным.       — Прости, — выдохнул Нио, опуская глаза, а затем снова поднимая их, полные новой, отчаянной решимости. — Можно… можно я расскажу тебе кое-что? Только… никому. Пожалуйста.       Райан молча кивнул. Ни слова. Просто короткий, твёрдый кивок, который значил больше, чем любое обещание. Он переступил порог обратно, тихо прикрыв дверь, отрезав их двоих от остального мира.       Нио, чувствуя, как дрожат колени, отступил к кровати и сел на край, обхватив себя руками. Он кивком указал на место рядом.       Райан беззвучно подошёл и тихо опустился на указанное место, оставляя между ними почтительную дистанцию, но уже находясь в одном пространстве, в одной зоне этой зарождающейся тайны. Он не смотрел на Нио, уставившись в свои колени, давая тому время собраться с мыслями и силами.       Нио глубоко вдохнул, готовясь выпустить наружу демона, которого так долго кормил молчанием. Он выдохнул, и слова полились тихим, прерывистым потоком:       — Ты прав. Я плакал. И это… не первый раз.       Райан лишь хмыкнул в ответ, но в этом звуке не было насмешки. Он и сам знал толк в тихих, одиноких слезах.       — Я, наверное, схожу с ума, — продолжил Нио, обхватив голову руками. — Я влюблён. Очевидно, что невзаимно. И к тому же, этот человек… он влюблён в того, кого, наверное, никогда не сможет забыть.       Райан повернулся к нему, его взгляд стал более сосредоточенным.       — А ты… говорил ему об этом? О своих чувствах?       Нио горько покачал головой, не поднимая глаз.       — Нет. Не могу. Он… он взрослый. И относится ко мне как… как к сыну. Ну, знаешь… Заботится. Опекает. А я… — голос его сорвался, — я хочу большего. И это делает меня… уродом.       Райан задумчиво сощурился, складывая в голове пазл из того, что видел за этот короткий срок.       — Это что… этот одноглазый мужчина? — спросил он прямо, без обиняков. — Джиниан?       Нио вздрогнул, будто его ткнули в открытую рану. Он смущённо, почти испуганно посмотрел на Райана.       — Как… как ты догадался?       Райан почесал затылок, чувствуя неловкость от своей проницательности.       — Не знаю. Просто… предположил. Со стороны вы и правда похожи на… ну, отца и сына.       Слова Райана, сказанные без злого умысла, вонзились в Нио как нож. Он болезненно поджал губу, опустив голову так низко, что подбородок почти упёрся в грудь. Да, вот она, правда, озвученная посторонним. Жестокая и неоспоримая.       Райан встрепенулся, увидев эту реакцию. Он замахал руками, словно отгоняя только что сказанные слова.       — Эй, прости! Я не хотел… не хотел обидеть. Я просто… — он запнулся, не зная, как исправить ситуацию.       Нио просто кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Разговор, который должен был принести облегчение, лишь глубже вгонял занозу.       Райан, желая как-то помочь, выпалил первое, что пришло в голову:       — Может… может, тебе всё равно стоит попробовать поговорить с ним? Сказать, как есть. А то так… мучиться.       — Не могу, — прошептал Нио, и в этом шёпоте была вся его беспомощность. — Просто не могу.       И тогда Райан замер. Его собственная, только что сказанная фраза — «попробовать поговорить» — прозвучала в его голове гулким эхом. Он смотрел на сгорбленного Нио и видел в нём… себя. Себя, который годами носил в себе чувства к брату — чувства сложные, испорченные ненавистью, завистью, обидой, но в самой своей сердцевине — отчаянную, невысказанную привязанность и потребность в его внимании. И он тоже не нашёл в себе сил поговорить. Не нашёл ничего лучше, кроме как… всё испортить.       Он сидел рядом с Нио, и тишина между ними снова сгустилась. Они были разными, но их боли резонировали на одной частоте — частоте невысказанной, «неправильной» любви, которая приносила только страдание. И в этом молчаливом понимании было больше поддержки, чем в любых, даже самых правильных словах.       Райан тяжело вздохнул, глядя в потолок, словно ища там оправдания или хоть какого-то смысла.       — Ну… по правде… я был в похожей ситуации, — выдавил он наконец, голос его был низким, полным стыда.       Нио повернул к нему голову, его заплаканные глаза стали вопросительными.       — Что ты имеешь в виду?       Райан сжался, его плечи поднялись к ушам.       — Ну… я тоже был влюблён в того, в кого не следовало бы влюбляться…       — В кого?       — В… в родного брата.       Нио замер, переваривая эту информацию.       — Да ну… в Рэя? И… и что ты сделал? — спросил он осторожно, почти не веря, что может последовать ответ.       Райан поджал губы так, что они побелели. Он прикрыл лицо ладонью, будто пытаясь спрятаться, и прошептал так тихо, что Нио едва расслышал:       — Просто… начал сосать ему. Пока он спит. А потом он сбежал от меня в армию.       В комнате повисла гробовая тишина. Откровенность Райана была настолько шокирующей, настолько обнажённой и постыдной, что даже воздух будто загустел. Нио замер, не в силах пошевелиться или что-то сказать. Это было за гранью любого его понимания, но в то же время… в этой чудовищной исповеди была какая-то пугающая искренность.       Райан не выдержал молчания. Он с трудом оторвал ладонь от лица, не глядя на Нио.       — Я… я ужасен, да? — его голос дрожал, в нём звучала не просьба о прощении, а констатация собственной испорченности, которую он сам для себя вынес.       Нио смотрел на него своими большими, всё ещё влажными глазами, в которых теперь читался не просто шок, а сложная смесь ужаса, жалости и… понимания. Потом он опустил взгляд, уставившись в свои колени.       — Я не лучше, — прошептал он так тихо, что Райан наклонился к нему. — Я… мастурбировал на Джиниана. Лёжа на его половине кровати, когда он уходил. И… и подумывал о том, чтобы сделать кое-то ещё… похуже.       Он замолчал, будто собираясь с духом, а затем медленно, почти с болезненной неохотой, засунул руку в карман своих брюк. Его пальцы дрожали, когда он вытащил маленький, туго набитый пакетик с белым порошком. Он протянул его Райану, как улику, как свидетельство собственного падения.       Райан удивлённо присвистнул, отшатнувшись.       — Что это такое? Яд?       — Афродизиак, — тихо ответил Нио, не поднимая глаз.       Райан смотрел на пакетик, потом на Нио, и в его глазах читалась уже не просто жалость, а тревога.       — Э… это… лучше не использовать его, — пробормотал он, явно не зная, что сказать. — Это может очень плохо кончится.       Нио стиснул губы, и слёзы снова навернулись ему на глаза — теперь от стыда и бессилия.       — Я знаю, — прошептал он, сжимая пакетик в ладони так, что костяшки побелели. — Я знаю, что это ужасно. Что это отвратительно. Но почему-то… я всё равно держу его при себе. Как будто эта гадость — единственная ниточка к той иллюзии, где он мог бы… — он не закончил, просто бессильно покачал головой.       Два юноши сидели в полумраке комнаты, связанные не дружбой, а взаимным признанием в самых тёмных, самых постыдных уголках своих душ. Они были разными, но их грехи, как зеркала, отражали друг в друге изнанку собственных больных желаний. И в этой мрачной общности не было утешения, но было странное, тяжёлое облегчение — они были не одни в своём уродстве. Они нашли друг в друге не судью, а такого же падшего, такого же запутавшегося и такого же отчаянно одинокого человека.       Повисла неловкая, густая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Нио. Воздух был наполнен тяжёлыми словами, которые они только что вывалили друг на друга.       Райан словно очнулся от транса. Он сидел, сгорбившись, и постепенно до него дошла вся чудовищность сказанного. Не его собственная исповедь — та была старой, знакомой болью, пусть и никогда прежде не озвученной. До него дошла обнажённая ярость его откровения, брошенная в лицо почти незнакомому человеку. И ответная исповедь Нио, такая же грязная и беспомощная.       Он замялся, судорожно сглотнув. Его лицо, и без того бледное, покрылось пятнами стыдливого румянца. Он встал с кровати так резко, что пружины жалобно скрипнули.       — Я… — его голос сорвался, он откашлялся. — Мне… пора. Извини. За… за всё.       Он сделал шаг к двери, затем обернулся, не глядя прямо на Нио, уставившись куда-то в пространство над его головой.       — И… постарайся не плакать больше, ладно? — выдавил он, и в его голосе звучала не привычная колкость, а какая-то неуклюжая, растерянная попытка утешения, которую он сам, похоже, не понимал, как осуществить.       Нио, всё ещё сжимая в ладони злополучный пакетик, робко кивнул. Его губы дрогнули, пытаясь сложиться в подобие улыбки, но получилась лишь жалкая гримаса.       — Спасибо, — прошептал он так тихо, что слово почти затерялось в тишине.       Райан лишь мотнул головой, будто отмахиваясь от этой благодарности, которая казалась ему теперь чем-то неподъёмным. Чувство неловкости от этой непривычной, тяжёлой близости сгущалось вокруг него, как туман. Он резко развернулся, почти выбежал из комнаты и плотно прикрыл за собой дверь, словно пытаясь оставить за её порогом и эту исповедь, и своё собственное смущение.       Нио остался сидеть на краю кровати в полной, давящей тишине. Звон в ушах от собственного пульса постепенно стихал. Он разжал ладонь и уставился на смятый пакетик. Белый порошок тускло поблёскивал в полумраке. Теперь, после сказанного вслух, он казался не таинственным ключом, а просто грязной, жалкой вещицей. Символом его слабости, которую теперь видел кто-то ещё.       Он поднялся, подошёл к тумбочке у кровати, замер на секунду, а затем резко, решительно сунул пакетик в самую дальнюю, захламлённую щель за ней. «С глаз долой». Но не настолько далеко, чтобы не достать, если… если станет совсем невыносимо.       Затем он медленно разделся, погасил свет и залез под одеяло на своей половине кровати. Он лежал на спине, уставившись в потолок, где плясали тени от уличного фонаря. В голове не было больше навязчивой картинки с Джи и Анной. Была пустота, странное онемение после эмоциональной бури. И тихий, необъяснимый след от разговора с Райаном. От того, что он был понят. Не оправдан, не прощён — но понят в самой сути своего падения. И в этом, как ни парадоксально, было крошечное, горькое облегчение. Он не был один в своей испорченности. В этом проклятом отеле, среди всех этих монстров и принцев, он нашёл другого такого же сломленного, такого же не умеющего любить правильно человека.