Третья дверь налево

Когда я планировала или врала себе, что планирую наш радостный выход вон, прощальные крики друзей борту воображаемого корабля, который унесет нас в дальние дали, я была не совсем права. Из игры так не выходят. Будь ты хоть светлым, хоть темным, пытаясь спасти свою шкуру, пресмыкаясь перед обоими, ты — зерно между жерновами войны. Совершенно не важно, кто тебя туда подсыпает. Перемелешься и станешь мукой. Я всхлипнула от безрадостных мыслей и удобней устроилась на плече любимого. Мы позволяли себе радость совместного сна крайне редко и с великими предосторожностями. Теперь, сбегая, я трудилась над составлением фантома. Кроме того, я вернулась к колдовству с помощью палочки. Колдовать без нее было естественным продолжением возникшего желания, но давалось с трудом. Только в тех случаях, когда магия была запростецкой или родственной заложенным природой особенностям. Трансфигурация недаром полюбилась мне с самого начала. Фереверто и визуализация, был один предмет, стал другой и, я точно знаю какой. Точно, как порция порошка из толченой кости на весах. Губы по щеке, плечо ушло из-под головы. Он с нажимом проводит по бедру и закидывает меня сверху. Я ложусь, опуская руки и ноги по бокам. Подо мной колышется от дыхания грудная клетка, и раздаются удары сердца. Голова свешивается с плеча. Я прижимаюсь к нему губами и вожу из стороны в сторону, оставляя влажный след. — У тебя были слезы на щеке, и ты всхлипнула. Я тебя задавил? Или ты думала о чем-то плохом? — Плохой сон. — Ты не спала. — Почему ты так думаешь? Почему ты не спал? — Я засыпаю автоматически, когда засыпаешь ты. В голове что-то отключается, как только твое дыхание становится размеренным, спящим. — Значит, надо заняться дыхательными практиками. — Меня не обманешь. Я — параноик. Он поглаживает мои ягодицы вроде и не настойчиво. Но я резко осознаю, что времена, когда поглаживания по попе приводили к успокоению, рассеялись в туманной дали. И я трусь бедрами в такт поглаживаниям. Выспались! Сон наступил сразу после. Спали мы презабавно, взаимовежливо, не осознавая того в непрерывном контакте - рука к руке, бок к боку, легкое прикосновение ноги к ноге или головы к плечу. Вертелись, как по команде, но отдыхали вполне полноценно. Утром я могла с маниакальной точностью вспомнить сколько раз и как приложила части тела к нему, сколько раз убрала его волосы или свои, если они мешали, но высыпалась капитально. Думаю, дело было в спокойствии. Не надо было дергаться, стремиться куда-то и переживать. Только от дезиллюминационных чар я стала как будто выцветать. Иногда мне казалось, что я вижу пол сквозь свои руки. Внезапно возникшее отчуждение между мной и друзьями не бросалось в глаза, но приносило сумятицу в мою собственную эмоциональную сферу. Внимательно и аккуратно я попыталась все исправить. Рон дулся дольше Гарри. Он все еще считал меня куском пирога, вытащенным прямо изо рта. Какова я соблазнительница! Гарри составил свои умозаключения и стал со мной отечески нежен. Так легко было поверить, что я отправляюсь каждый вечер в пыточную камеру. На самом деле пыточная камера гостеприимно открывала двери днем. Я почти не ходила на основные занятия, проводя время в библиотеке и на консультациях преподавательского состава, составленных по индивидуальному плану. Моя деятельность не была секретом, как некогда манипуляции с хроноворотом, за моей спиной откровенно шушукались. Особенно забавлял людей выбор кафедры для углубленного изучения. Одним из вечеров, когда я наблюдала за ходом его собственной научной деятельности, к которой пока не была причастна, я получила откровение и задание одновременно. Только что я по его просьбе отыскала в бесконечных вереницах разнообразных веществ на полках, в классификациях и расстановке которых я стала ориентироваться довольно точно, нужное, как он поднял глаза от записей и уставился на меня. Перо было старое, орлиное, точеное переточенное, а блокнот в кожаном переплете один из многих, распухший от закладок и частого перелистывания. Сосредоточенность на работе делала его отчужденным. Почему, спрашивается, он должен был непрерывно сосредоточиваться на моей персоне? Я становилась собственницей! — Ты нужна мне. — Правда? А я уж заволновалась! — Это мой юмор так выглядит со стороны? — Это — твой юмор. А от меня это — дерзость. — Я подумаю над твоими словами… Он хмыкнул и поманил меня к себе. Должно быть, захотелось сменить канал по телевизору. Я бодро подошла и оперлась на стол, а он схватил меня за воротник мантии и поцеловал. Просто в губы, просто так, удостоверяясь, что я еще здесь. — У меня к тебе одна просьба, — он нахмурился, — точнее, задание. Руки не доходят. Северус осекся и оглянулся по сторонам. Вроде никто по своей воле во внеурочное время не заходил, кроме меня когда-то. Я внутренне усмехнулась своим воспоминаниям четырехлетней давности. Тогда я впервые видела подобное удивление на лице профессора зельеварения. Видимо, помятуя о том случае, он достал палочку и закрыл пустой класс у нас за спиной, а затем накрыл нас еще одним, должно быть совсем непроницаемым, куполом. — Сейчас посмотришь одну запись у меня в памяти. Хорошо запомни. — Может, лучше ты напишешь? Или... Ты имеешь в виду, что-то о нем? Проникновение в чужой разум доставляло едва ли не больший дискомфорт, чем допущение в свой. Я тратила на него все моральные и физические силы, а восстановление занимало время. Я была слаба, все еще очевидно слаба. — Правильно! Именно поэтому писать ничего нельзя. Если не получится запомнить, сделаем отпечаток. — А это больно? — спросила я совсем по-детски. Кажется, последний раз, отвечая на подобный вопрос, он почти не солгал. — Как тебе сказать, как инородный предмет в голове. Одно дело - посмотреть чужую память, пролистать, как книгу с картинками. Думать и помнить чужую мысль, как свою, без переработки дискомфортно. Это и есть отпечаток. — Ну хорошо, попробую просто так запомнить. — У тебя отличная память. Не сомневайся. Я покраснела, все еще стесняясь так вот, не снимая обуви, лезть кому-то в голову. Достала палочку и внутренне изготовилась. Северус смотрел на меня с теплой улыбкой, которую я любила больше всего на свете. Я не могла пошевелить ни палочкой, ни одной извилиной, погружаясь в чувство истомы и нежности, смыкающиеся над головой, как вода летом в море, сквозь которую смотришь на небо и солнце. — Гермиона Грейнджер, ты — размазня. Взгляд почти черных глаз становится из теплого холодным, как граненый черный агат, а лицо излучает презрение и больше ничего, без добавок удивления, высокомерия или брезгливости. Не хватало еще мне брезгливости! Прямо сейчас из маглорожденной я превращалась в грязнокровку. И я разозлилась достаточно, чтобы взмахнуть палочкой и прошипеть: "Легилименс." Моя злость ничтожна! Все страхи и переживания ничтожны перед лицом чужой действительности. Я вылетаю, как пробка из бутылки шампанского, и оседаю кулем на пол. Из ступора меня выводит Северус. Я соображаю сносно, что он спешит и удержание последнего барьера вокруг нас отнимает некоторые силы. — Это - что было?! — Кладезь мудрости — Старый хозяин, — он приближается губами к самому уху, — создающий крестражи. Слова видела? — Да. — Запомнила? — Куда там! — Значит, отпечаток? — Не надо! — Тогда, милости прошу. — Только не еще раз! — Еще раз! Это — моя свобода! И я делаю рывок так быстро, как вообще могу. Я стоять-то не могу. Северус держит меня под левую руку, давая свободу правой с палочкой наперевес. Мое тело почти подвешено в воздухе, на цыпочках. Как будто я пытаюсь дотянуться до знаний и умений взрослого волшебника. Слова. Запомнить эти слова, больше ни на что не смотреть. Сочетания букв, горящие символы, несколько раз подряд, пока не отпечатаются на сетчатке, пока я закрыв глаза не вижу их пылающий контур, до одури, до изнеможения. — Я за-запомнила. Я падаю в кратковременный обморок, в котором слова горят за закрытыми веками, а я их читаю, читаю, читаю. Первое, что я сделала, когда очнулась, спросила: "Опять кровь из носа?" В носу стоял дивный терпкий травяной запах. — Нет, это для бодрости духа пара капель под язык, — он интенсивно растер мои уши. — Мне надо найти это где-то. Найти, прочитать, узнать контрмеры? — Люблю твой подход к работе. Именно так и надо сделать. — Почему не сам? — Так надо. Не могу тебе объяснить, — он собрал пальцы в щепотку и поморщился, — как будто я не смогу понять, что делать. Кто-то другой должен рассказать, как и заклятие накладывал другой, не я же сам. — Но не он? — Мы его обманем…вместе! — Обманем! — я рассмеялась сумасшедшим смехом Беллатрикс, а он только покривил губы в усмешке.