Третья дверь налево

Окна зашторены наглухо. Еле заметный дымок из трубы. Дом окутан чарами, спокойствием, тишиной. Вокруг начало ночи на берегу озера, озаренное только светом первобытных звезд. Под ногами похрустывает ледяная корочка на снежном покрове, пару дней назад была оттепель… Когда я помню все, двери открывать робею. Мало ли, что могло случиться. Но я слышу в этой тишине стук ее сердца и спящее размеренное дыхание. У меня галлюцинации? Конечно, нет! Это — магия дома. Она позволяет хозяину ненавязчиво войти в курс событий. Дом был согласен с ее отдыхом, как приветливый хозяин. Бесшумно открываю двери и оказываюсь внутри. Первое, что бросается в глаза не Гермиона. Ее невозможно потерять в такой маленькой комнате. В доме чисто, уютно! Все связанное не со мной спрятано. Он больше не похож на чулан для неудачных воспоминаний. Из гнезда, устроенного возле печки, выбирается чуть сонный Шеспи, кланяется и исчезает. Слегка наклоняю голову в ответ. Она лежит почти на боку, упираясь на довольно сильно согнутую в колене ногу. Руки обнимают скомканную подушку. Диван она исправить не потрудилась и вынужденно огибала все рытвины на его поверхности. Лицо напряженное. Сны ей снятся плохие. Не хотелось бы, чтобы ей снились реалии войны, еще хуже мрачные фантазии по поводу моего времяпрепровождения. Я поднял с пола книгу, на всякий случай, оставив раскрытой на той странице, где она бросила чтение, положил на стол и вернулся. Бесцеремонно прикоснуться к ней было немного совестно, хотя, это многое объясняло. Значит, единственная… И никаких магических браков не нужно. Контракт составлен, подкреплен ее несомненным согласием, а мне повезло! Исходя из этого, мне много в чем повезло в жизни, включая то, что я сбросил сюда немного хлама. Рубашку, лишившуюся пуговиц, после обычной рукопашной, немагической потасовки на школьном дворе, она завязала на узел, который растрепался от беспокойного поиска положения для сна. В разошедшихся полах проступала ее маленькая соблазнительная грудь почти одинаково выглядящая в любых ракурсах. Нет уж, я - все еще мужчина в жутком приступе эгоизма! Я убрал прядь волос с ее лица и прикоснулся кончиками пальцев к щеке. — У-у… Надеюсь, ты вернешься скорее, чем я успею наделать глупостей! — Я уже вернулся и, судя по всему, вовремя, — сказал я совсем негромко. Я знаю, что ей нравится мой голос. Призналась как-то, заливаясь румянцем, к третьему разу я стал немногословен, подумывая, что это ненормально, что я не могу остановиться, когда она непротив продолжать. — Скажи что-нибудь, — попросила она на выдохе. — Сказать тебе, что и это не последний? — спросил я на ее вдохе. По ее рукам и ногам пошли мурашки. И она так выразительно застонала в ответ, что пришлось продолжить говорить. С паузами сбивчиво, но не без эффекта. — Мужчины во время секса…тратят на много больше…энергии…Разговаривать трудно… — Жалко, значит, скажешь что-нибудь после или до… Сейчас от моего голоса она подскочила с палочкой наперевес и безумными глазами. — Стой, где стоишь! Кто с тобой? — Никого! — Как я закрываю свое сознание? - выкрикнула она, нарушая тишину. — С помощью выключенного телевизора, - я отвечал чуть тише, чем обычно, пытаясь ее успокоить. — Твой вопрос, — потребовала она сурово. Забыла, что дом под фиделиусом и на главный вопрос, кто со мной, я уже ответил. — Шеспи хорошо о тебе позаботился? Она с вскриком от запоздалого шока упала мне в руки. — Я думал, ты спросишь, люблю ли я тебя, — протянул я обиженно и достаточно театрально. — Мой Северус не потерпит глупых вопросов. — Значит, все остальные глупости, после одной здравой мысли, я должен стерпеть? Она спрятала лицо, полыхающее от стыда. Я отстранил ее от своей груди и прошелся губами по лихорадочно-горячим щекам и совсем легонько по губам, которые выглядели намного лучше. Она ответила, пробуждая во мне жадность. Я не чувствовал ее под собой, на себе, с какой угодно стороны целую вечность! Она была чрезмерно внимательна и отыскала рукотворную царапинку с поразительной быстротой. Пришлось взять на заметку, что подобные вещи от женщин спрятать невозможно. Я хотел рассказать, зачем нанес ее, но она приложила к губам ладонь, а затем прикрыла их поцелуем. Моя Гемм кружила вокруг меня, как шмель вокруг цветка. Как будто мне требовалось в два раза больше заботы и любви. Должно быть, действовал дом, являющийся отстойником для неприятностей с некоторых пор. Она вспомнила все, что мне нравится, что расслабляет и, что возбуждает. Она все еще пыталась доказать, что ждала меня очень сильно. Можно подумать, я ей не верил. В отличие от меня, она не наслаждалась сном разума все это время. А мне совершенно нечего было ей отдать взамен, кроме может быть… Нет! Тяжелую артиллерию применять рано! Союзы не заключают на краю бездны, когда события только начинают разворачиваться. Тем более, она наверняка станет еще больше лезть на рожон, в попытках защитить меня, когда должно быть с точностью наоборот. Я привлек в ее жизнь еще больше опасности, чем Поттер. Мой личный рекорд! Вот почему я сделал в ответ просто все, что она любит. А любит она щекотку, как маленькая, как будто это первые, не запрещенные интимные прикосновения в ее жизни, а если по этим же местам провести еще и языком, а потом подуть, то можно самому просить пощады. Еще она очень любит мой голос, поэтому ей нравится, когда я рассказываю, что сделаю с ней сейчас, только приближаясь к прелюдии, вдыхая аромат ее кожи, как всегда состоящий из трех компонентов. Она не пользуется отдушками специально для меня. Только запах чистого здорового тела, даже в этой дыре, в ожидании несколько более безнадежном, чем обычно. У нее такая нежная шея. Ее можно просто согреть в руках, целуя в губы и ощутить, как ускоряется пульс. Можно и напряженные мышцы размять от затылка вниз вдоль позвоночника и перейти на плечи. От чего она так завидно охает. Хотя, если подумать, мне ее массажики нравятся больше. Шея, плечи, ключицы, яремная впадинка, руки с внутренней стороны, все это для того, чтобы при непредвиденном аврале, когда нас жестоко прервут, она не почувствовала себя обделенной. Если вечер удался и все заняты своими великими делами, то мы можем продолжить малые. Ее маленькие грудки весьма остро отзываются на любую ласку, но любит она по-настоящему чуть более ощутимые нежности. Если как следует присосаться к ее нежному полному соску, забрать всю ореолу и как следует потянуть, то можно услышать: » Ох, черт, больно»! И сразу же серию стонов, и умоляюще: «Еще-еще, ну, что тебе жалко»? Она выгибается, всегда пытаясь поймать меня, чтобы я сразу начал расплачиваться за болезненное возбуждение. Все это от катастрофической нехватки времени. Сегодня время есть, его хоть отбавляй, по нашим меркам. И она попадает на два пальца и мой изощренный язык, выписывающий ругательства на всех известных мне языках на ее клиторе. Пока она не примет меня на высоте оргазма сжатая плотно, как в первый раз, но без боли. Кстати, когда прикажете разговаривать, рот постоянно чем-то занят. Можно что-нибудь нашептать ей на ушко в этот момент, если не захочется чего-то большего. Ведь, проведя языком внутри ее ушка, можно добиться совершенно неповторимых конвульсий, отдающихся прямо там, в самой глубине ее лона. Отчего бы не сделать вдвойне приятно обоим. Диван чинить неохота, палочка зарыта в сброшенных вещах. И я сажусь на самый край. Она принимает мое предложение, как только она удобно привычно устраивается и пытается совершить первые движения, я отстраняю ее, расцепляю ее руки и осторожно опускаю головой вниз, закидывая ее ноги на свои плечи. Немного протру задницу на краю убогого дивана вместо того, чтобы кто-то из нас ломал себе на нем спину. Она в недоумении. Я все еще могу вызвать у нее это непередаваемое выражение лица. Но это была бы не Гемм, если бы тут же не переварила информацию, не расслабилась и не отдалась мне полностью, кокетливо придерживая руки на груди и сжимая соски пальцами. Особое удовольствие видеть, как она ласкает сама себя. Редкостная картина, должно быть, подарок мне за быстрое возвращение в целости и сохранности. Обоюдные движения не очень амплитудные, но мы соединены со странного ракурса и ощущения получаются особыми, глубокими и изысканными. Когда румянец заливает ее щеки и лоб краснеет от прилива крови, я выдергиваю ее наверх, и она неизбежно кончает от самой смены положения. Как только она успокаивается, нащупываю на диване ее палочку и пытаюсь починить развалюху. Слушается чужая палочка с трудом. — Я ее победил, тупая деревяшка, разве не чувствуешь? Колдовство выходит довольно сносным, а ее смех таким заразительным. С позволения сказать ложе приобретает первоначальный вид, скрипучий механизм раскидывает обе половинки, а я кидаю ее бесцеремонно на спину и продолжаю доказывать реальность своего возвращения.