Мирники

С момента появления в моей жизни дракона прошел год. За это время Люциан немного подрос (к счастью, не слишком сильно), полностью освоился и доказал, что умнее и сообразительнее всех кошек и собак вместе взятых. По крайней мере, ни одна собака не понимает человеческую речь — не отдельные команды, а именно речь. Конечно, понимал Люций не всё, но если объяснить ему что-то простыми словами и наглядно показать, то он очень быстро усваивал новую информацию. Вообще, по моим ощущениям дракон был как человеческий ребенок — если с ним заниматься, то можно добиться колоссальных успехов во взаимопонимании. Он моментально запоминал новые предметы и их названия; выучил, как работает техника и самостоятельно включал телевизор, электрический чайник и компьютер. Говорить Люциан не мог, но вполне выразительно рычал, фырчал, урчал, шипел и даже повизгивал. Я очень быстро забыла, каково это — жить без дракона. Все графики и распорядки дня неизменно составлялись с учетом Люциана, и мне это нравилось. Мне было по душе обдумывать, где нам погулять и чем заняться в выходные; приходить с работы и тут же садиться на стул, потому что Люций соскучился, и пять минут нужно непременно уделить на почесывание и поглаживание, а уже потом переодеваться и заниматься домашними делами. Я даже купила удобный пуфик в коридор специально ради дракона. В квартире появилось множество подушек, служивших как оружием в шутливой возне по вечерам, так и щитом, оберегающим от серьезных травм (все-таки не с кошкой играешь). Я любила потихоньку подумывать над тем, как учить дракона летать, и где это делать без любопытных посторонних глаз. Все эти повседневные мелочи, планы на будущее и минуты спокойствия, когда мы молча сидели, прижавшись друг к другу, делали меня абсолютно счастливой. Я привыкла к тому, что Люций засыпал в пледе, а ночью переползал в кровать и устраивался либо на соседней подушке, либо в ногах. Поэтому, не обнаружив его рядом однажды утром, я была очень удивлена. Плед тоже лежал пустым и холодным, как будто там никто не спал. Пропажа обнаружилась на кухне под столом, и вид имела вялый и какой-то блеклый. — Эй, дружок, что с тобой? Я осторожно почесала торчащий из-под стола хвост, а через секунду недоуменно уставилась на свою руку — на ладони осталось несколько чешуек. Это еще что за новости? — Люциан, ты заболел, что ли? Не пугай меня, я не знаю, как лечить драконов. И никто не знает! Я сорвалась с места и полезла в аптечку, понятия не имея, что искать и что делать. Не вызывать же, в самом деле, ветеринара. Люций недовольно заворчал, вылез из-под стола и ухватил меня зубами за штанину, останавливая паническое метание. — Что? Что-то болит? Тебе плохо? Не молчи, Люциан! — я встревоженно заглядывала в глаза, ища признаки неведомой болезни. Ответный взгляд без слов выразил все, что дракон думал о моих умственных способностях. Точнее, об их отсутствии. Гибкий хвост ткнул в часы, напоминая, что я опаздываю на работу. — Какая работа, Люци? Тебе же плохо! — Фррррр, — дракон всем телом навалился на меня, вытесняя в коридор, вытащил мои туфли и даже принес сумку. После короткого противостояния он победил — на работу я каким-то чудом успела вовремя, но весь день просидела как на иголках. Конечно, вряд ли Люциан отпустил бы меня, если ему было совсем плохо, но я все равно не могла перестать беспокоиться. Слишком уж он выглядел осунувшимся и тусклым, словно разом потерял все краски и стал вполовину меньше. Ближе к обеду от обилия мыслей у меня начала болеть голова. И если сначала это был просто ноющий зуд в висках, то буквально через час он перерос в такую боль, что в глазах двоилось. Выпитые залпом три таблетки не помогли, поэтому принимать что-то еще я не рискнула. Мысли путались, шевелиться было мучительно, хотелось сдохнуть. Никогда в жизни со мной такого не было, и я искренне сочувствовала людям с мигренями — терпеть такую боль подолгу просто невыносимо. Моя работоспособность, и без того невысокая из-за беспокойства за Люциана, устремилась в минус бесконечность. Просто чудо, что я умудрилась ничего не запороть и ни с кем не поссориться. Чудо это звалось Луи, моя соседка по столу — синеволосая татуированная кроха, отличавшаяся легким и веселым нравом. Когда она вернулась с обеда и увидела мое состояние, то ахнула — настолько «жизнерадостным» был мой вид. — Лейла, меня не было всего час, и за это время ты превратилась в уже слегка протухшего зомби! Что случилось? — Не кричи. Голова, — на более подробное объяснение меня не хватило. «Иди домой». — Что? — удивленно приподнялась я. — Я говорю, мигрень, что ли? С чего это, ты же никогда этим не страдала? — терпеливо повторила Луи. Несколько секунд я тупо смотрела на коллегу, пытаясь понять, что это такое мне почудилось. Не поняла и махнула рукой, переключившись на Лу. О чем она спрашивала? Ах, да, мигрень… Самой хотелось бы знать, с чего. Никакие переживания и волнения раньше не выливались в такое, а тут… — Отпросись у босса, ты же работать не можешь — зависнешь в середине разговора, — предложила девушка, видя мое заторможенное состояние. — Нельзя. Сроки горят. — Ох, и что с тобой делать? Ладно, что-нибудь придумаем. И Луи придумала. На столе появилась табличка «не влезай, убьет», а особенно назойливых коллег она отгоняла страшным шепотом: «Ты будешь ее пятым трупом». Во время важных звонков Лу пинала меня под столом, заставляя собраться. Только благодаря ей я окончательно не выпала из реальности, и даже смогла нормально отчитаться перед боссом по итогам одного из закрытых проектов. Под конец рабочего дня, когда начальник ушел, я со стоном уткнулась лицом в стол, стекла в кресле, проведя в таком положении все оставшееся время. Нет меня — я в домике. — Может тебе стоит завтра отлежаться дома? — как бы между прочим поинтересовалась Лу, когда мы уже выходили из офиса. — Да все нормально, буду как огурец, — отмахнулась я. — Ну, как знаешь. Тогда пока! — Ага, пока, Лу. Спасибо за сегодня. — Не за что, — засмеялась Луи и, легко тряхнув синей гривой, направилась к ближайшему переходу. Я некоторое время смотрела ей вслед. — Пора домой. «Сс-соглас-сен». — Да что за хрень?! — от неожиданности я споткнулась на ровном месте и чуть не прочесала носом асфальт. Может ли головная боль вызывать слуховые галлюцинации? Понятия не имею. Может, это мой собственный мозг чудит, перегруженный мигренью? Неизвестно. Значит, остается что? — забить и забыть, и так тошно. Дома меня встретила тишина, нарушаемая лишь тихим сопением лежащего под кухонным столом Люциана, который, судя по всему, пробыл там весь день. Во сне дракон завозился, поворочался немного и начал яростно чесаться, как будто его блохи заели. Во все стороны брызнула чешуя, и тут меня вдруг осенило: — Так ты линяешь, что ли? Люций приоткрыл один глаз, бросил на меня недовольный оценивающий взгляд и лениво фыркнул, еще раз почесавшись. Точно, линяет. И как мне это раньше в голову не пришло? Дракон ведь почти змея, а змеи регулярно сбрасывают шкуру. Тогда становилось понятно, почему он весь «обесцветился» — это старая чешуя потускнела и стала отслаиваться перед линькой. С души будто камень свалился, и даже мигрень стала чуть терпимее. Но все равно весь вечер я провела лежа на диване и обложившись подушками, — недолгое облегчение сменилось новым приступом. В какой-то момент Люциан перебрался ко мне на кровать и обвился вокруг головы как кошка. Мелькнула мысль о том, как я буду вычесывать из волос его чешую — мелькнула и пропала. Слишком больно, чтобы думать. Так мы и уснули. А утром я не смогла встать. При первой же попытке мир вокруг начал вращаться, крениться, и я поспешно плюхнулась обратно на кровать, опасаясь потерять сознание. Что за чертовщина со мной происходит? Все тело горело, пижамная рубашка прилипла к спине, руки мелко тряслись, а перед глазами даже не двоилось, а троилось. С пятой попытки удалось нашарить телефон и попасть в нужную кнопку. — Луи Великолепная слушает, — отвратительно бодро раздалось на другом конце трубки. — Лу… — прохрипела я, собираясь с мыслями. — Лейла? Что с голосом? Ты там помирать, что ли, собралась? — игривый тон моментально исчез, уступив место беспокойству. — Я, к-каа-ажется, заболела, — заикалась и хрипела я. — Ск-кажи… — Ох, конечно, я передам боссу. Давай я к тебе после работы заеду, лекарства привезу? Температура есть? Какие симптомы? — Н-не надо. Зараз-ззишьсс-сся, — ой, что-то я аж шипеть начала. — Э… — Прос-сто передай боссу, лад-дно? — Хорошо-хорошо. Ты тогда поправляйся. Если все-таки что-то нужно, напиши и я все привезу, слышишь? — Ага. С-спас-ссибо, — я поспешно отключилась. Господи, как же плохо. Спустя полчаса мне кое-как удалось дотащить тело до кухни и выпить жаропонижающее с обезболивающим. За ночь мигрень так и не прошла, внося свой вклад в и без того паршивое состояние. Обратный путь показался невероятно долгим, и в какой-то момент я решила, что вполне могу посидеть немного, а потом идти дальше. Я села там же, где стояла — на пол около шкафа, и вздрогнула. По сравнению со мной дверцы шкафа казались ледяными и остужали спину даже сквозь слой рубашки. Я всем телом прислонилась к этой благословенной прохладе и утомленно закрыла глаза. Мысли путались, реальность то уплывала, то возвращалась; все сильнее росло желание уснуть и не просыпаться. — Лейла. Я не издала ни звука в ответ, даже не стремясь понять, кто меня позвал. Не хотелось слышать вообще никого и ничего. — Лейла. — Отстань, — вяло огрызнулась я. — ЛЕЙЛА! — Ну, что? — я нехотя открыла глаза. Комната была пуста. — Иди в кр-рровать. Как интересно: никогда не сталкивалась с галлюцинациями, а тут уже второй день «слышу голос из прекрасного далёка». Неужели мигрень вызвала какие-то нарушения в работе мозга? Никогда не слышала о таком, но… очень любопытный опыт. Голос тяжело вздохнул. — Прос-ссто возвращайся в пос-сстель. — Ладно, ладно. Вот я сейчас как встану… Встать удалось, только хватаясь за шкаф. По стеночке еле дошаталась до кровати и рухнула, зарываясь в подушки и накрываясь одеялом с головой. Дальнейшее слилось для меня в какой-то фантасмагорический бред. Я периодически видела перед собой драконью морду, которая начинала злобно хохотать, рассыпалась брызгами чешуек и исчезала. Потом приходили видения величественных холодных гор над серым морем. В этом море обитали огромные серые змеи, а с таких же серых утесов взмывали в серое небо серые драконы. Мне не нравилось там — слишком холодным и равнодушным выглядел этот монохромный мир. Словно в ответ на мои мысли перед глазами возникла совсем другая картинка: под тем же серым небом глухо ворочался древний темный лес. Под сенью огромных и мощных деревьев неслышно скользили длинные тени: узкие гибкие тела, мерцающая всеми оттенками зеленого чешуя, внимательные нефритовые глаза, светящиеся в темноте. Их движения гипнотизировали и завораживали, от их грации и мощи захватывало дух. А потом все рушилось, осыпалось и разлеталось на миллионы осколков под беспощадными ударами пламени. Весь мир был в огне: и земля, и небо, и лес, и даже я сама, мечтавшая поскорее превратиться в пепел, потому что больно-душно-тяжело, и все кружится-кружится-кружится… — Тише, ти-ииш-шше, — ворвался в бушующий пожар ласковый голос. — Вс-ссе будет хорош-шшо, потеррр-пи. Я шла на этот голос, как на маяк, устав от бесконечного кошмара, и желая только одного — спокойствия и темноты. Не знаю, сколько прошло времени, но в какой-то момент мои молитвы были услышаны — я провалилась в сон без сновидений. Разбудило меня что-то очень назойливое, щекотавшее нос и вызывавшее нестерпимое желание чихнуть. Я, не глядя, попыталась смахнуть это «что-то», а оно в ответ разразилось шипением и руганью. — Ссссвежая шшшкура, не трогать! И не ссспать! Пр-ррос-ссыпайся, сссссоня! Не успев осознать, что это такое, мозг на всякий случай отдал команду: «Опасность!», и с кровати меня просто снесло. Проморгавшись, я обнаружила себя на стуле, вцепившейся в спинку одной рукой, в другой же угрожающе покачивалась подушка. В ответ на это раздался странный шипящий смех: «Ши-ши-ши, очень грр-розно». Я огляделась, выискивая источник звука, но в комнате были только я и Люциан, который сидел на кровати и пристально на меня смотрел. — Люци, кажется, я еще не выздоровела окончательно. Ерунда всякая до сих пор мерещится, — я попыталась успокоиться. — Ты не болела, — возразил голос, который раздавался, казалось, прямо у меня в голове, минуя уши. Я уставилась на дракона — дракон уставился на меня. — Л-л-люциан? — Тебе не нужно говор-ррррить вслух, шш-штобы я тебя ус-ссслышал. — Твою ж бога душу мать, какого ебаната натрия? — не сдержалась я. — Шш-што такое «ебанат натрия»? — заинтересованно склонил голову Люций. — Рано тебе такое знать, — автоматически ответила я, а потом спохватилась. — Люциан! Это что за хрень? Ты… это и правда ты? — Пр-рравда я. — Что же ты раньше молчал, зараза чешуйчатая? — Не зар-рраза. Не мог раньш-шшше. — Почему? — я пересела на кровать, и дракон привычно взобрался мне на колени. Странно, что я так быстро успокоилась, но факт наличия говорящего дракона не удивил меня так уж сильно. Когда я впервые увидела Люция, шок длился несколько дольше. — Так почему ты не мог говорить? — Возрас-сссст. Первый шш-шшеас — время, когда кр-ррепнут сс-связи. До этого я был глух. — А теперь еще раз и подробнее. Я поняла только, что ты повзрослел. И Люциан рассказал подробнее. Оказывается, драконы меряют возраст количеством линек — «шеас». Первая линька означает переход от «детского» к «подростковому» возрасту, и чем старше дракон, тем реже у него происходит сброс шкуры. Драконы старше 50 линек считаются древними стариками и имеют непробиваемую шкуру, которую не берет никакое оружие. Кроме физиологической, первый шеас имеет еще и «энергетически-магическую» составляющую. У драконов к первой линьке появляется «сэй», в переводе на человеческий что-то вроде «тот, кто как я». Это не вторая половинка в романтическом смысле — не обязательно это пара «мальчик-девочка». Сэй и эсса (партнер) могут быть двумя разными драконами. И если эсса может появиться спустя несколько шеас, то сэй обязательно определяется к первому сбрасыванию шкуры. В процессе линьки связь между двумя драконами выходит на новый уровень — помимо эмоциональной настроенности друг на друга устанавливается ментальная связь. Воспоминания, чувства и опыт смешиваются, разделяются на двоих — два отдельных разума и две души становятся одним целым. Как объяснил Люциан, когда-то в его мире сэй был у каждого дракона, но с течением веков связь проявлялась все реже и реже. Сначала появились драконы, которые обретали сэй только к пятой, десятой или даже двадцатой линьке, а потом стало расти количество тех, кто за всю жизнь так и не нашел свое «второе я». Обретение сэя стало все равно, что для верующего человека при жизни попасть в рай. Поэтому, когда Люций, окоченевший и дезориентированный, почувствовал во мне возможную «родственную душу», то вцепился в выпавший шанс зубами, и ему было плевать, что я человек. Именно этим объяснялось его коматозное состояние через несколько дней после появления, когда я пыталась куда-то выйти: Люциан начинал формировать первый уровень уз. И для этого нужен был постоянный контакт с сэем, потому что установить связь с человеком оказалось сложнее, чем для пары «дракон-дракон». По этой же причине мне было так плохо, пока Люций линял, а связь переходила на новый этап — слишком уникальная у нас получилась ситуация. Узнать, что являешься для дракона больше, чем просто другом, оказалось ошеломительно. С другой стороны, я прикипела к Люциану с первого взгляда, и очень быстро перестала смыслить свою жизнь без него. Так плохо ли, что эта привязанность оказалась обоюдной? Ничуть. Плохо ли, что мои мысли теперь принадлежат не только мне? Странно и немного непривычно, но… это не пугает так, как должно. — Я не читаю вс-ссе мыс-сссссли, — влез Люций. — Только те, котор-рррые ко мне. Ос-сстальное чую эмоциями, насс-ссстрр-роением. — Запомним. А скажи-ка мне, мой крылатый друг. В твоем рассказе не было ни слова о том, как ты оказался в моем мире. — Как?.. Наверное, я провалилс-сся в… как нас-ссвать по-твоему… — Портал? — Порр-рртал… Да, портал. Всс-ссссе порталы в гнезде закрыты, шш-штобы дети не падали туда. Почему один был откр-ррррыт, я не понимаю. — А ты хочешь обратно домой? — осторожно поинтересовалась я, страшась услышать ответ. Дракон на некоторое время задумался. — Не сс-ссснаю. Ес-сссли только в гос-ссти. Я хочу там, где ты — ты теплее. Я не смогла сдержать счастливой и облегченной улыбки: — Хорошо. — Не вссссслух. — Хорошо, — повторила я мысленно, глядя Люциану в глаза. Драконья морда расплылась в улыбке: «Да, хор-рррошш-шшшо». А вот над речью нам надо поработать, чем мы с азартом и занялись, осваивая прелести мысленной связи. Постоянное шипение и рычание, сопровождавшее мысленную речь Люциана, постепенно сходило на нет по мере того, как он осваивался с произношением человеческих слов. Если сначала смысл предложений довольно часто терялся и превращался в одно сплошное «сссшшшррррссс», то со временем речь становилась все четче и понятнее. Некоторые сложные слова Люций повторял по несколько раз, пока не получалось выговаривать их без запинок и посвистываний. Уже через месяц он полностью избавился от характерного шипения, а наша связь окончательно устоялась, и мы разобрали по полочкам свои-чужие эмоции и опыт. Ощущать себя частью единого разума оказалось весьма занимательно. Не важно, дома я была или на работе, на грани сознания всегда теплым комком ощущалось присутствие Люция. В голове всплывала информация или ощущения, явно принадлежащие не мне — например, я счастливо прожила бы без знания о том, какова на вкус теплая плоть с кровью (дракону снилась первая в жизни добыча, которой с ним поделилась мать). Он, в свою очередь, регулярно вгонял меня в ступор вопросами вроде: «Кто такой хитровыебанный опоссум» (на работе обсуждали сложного клиента), или: «Что это такое, когда ты пьешь красное, а потом легко?» (на корпоративе я выпила красного вина). Во время прогулок Люциан щедро делился со мной своими ощущениями — для дракона мир намного красочнее и ярче, чем для человека. Когда ты одновременно слышишь, как растет трава, ощущаешь запах цветов и росы на листьях, всей кожей чувствуешь легчайшее дуновение ветра — это сбивает с ног. Да и вообще чувствовать, что ты не один, что кто-то всегда рядом и любит тебя… На такое неодиночество подсаживаешься, как на наркотик. Я была счастлива и не знала, что на безмятежную жизнь у нас осталось чуть больше двух лет.