Белый голубь, чёрный волк

Впервые в жизни Скаут понимал, что происходит, даже не до конца вникнув в ситуацию. И впервые в жизни он надеялся, что ошибается. Подумав об этом, на бегу врезался в кого-то из своих и повалил того на землю. — Ты здесь, шкет! — не вопрос, а утверждение, сказанное с облегчением. Скаут помотал головой, приходя в себя, и поднял глаза на говорившего — на Снайпера. — Демо, — произнес почти беззвучно. — Да, — австралиец протянул руку, помогая подняться. — Моча в голову ударила подорвать все фейерверки в своей же комнате! И… Раздался шум. Скаут подскочил ближе, чтобы успеть заметить, как грохнулась на землю горящая вывеска с надписью «RED», чуть не придавившая кого-то из сокомандников и успеть почувствовать терпкий вкус дыма и огня в носу и на языке. База полыхала как факел, как будто Синие решили напасть не во время боя, сбросив вагонетку с бомбой прямо на здание. Красные все были здесь. Почти все. И почти все же смотрели, как горит огонь, черным дымом и пеплом поднимаясь все выше. Выбивались из общей массы только двое. Пиро, судорожно мычащий что-то через противогаз, то и дело бросающийся в огонь и то и дело оттаскиваемый Инженером. Поняв, что у него ничего не получится, поджигатель просто взвыл, заламывая руки, и ткнулся лицом — противогазом — в живот техасца, мелко подрагивая, словно бы от плача. Второй — Медик, слишком растрепанный и нервный, ведущий себя, что странно, почти точно так же: сперва он что-то кричал Шпиону, размахивая руками, а потом подхватил медиган и бросился в сторону горящий базы, грохнулся на землю, сбитый французом, ударил его, поднялся и бросился дальше, но был опять сбит и на этот раз зажат куда крепче. — Док, что ты… — Убирайся! — рявкнул Медик, вновь вырываясь и вновь заряжая пересмешнику в челюсть. — Там мои голуби! — Медик! — рявкнул Шпион почти таким же тоном. — Ты уже никого и ничего не спасешь! — Закрой рот! — Да выслушай же меня! Еще один грохот. Половина второго этажа рухнула на землю, и база покосилась, становясь похожей на горящего дикобраза. Скаут отшатнулся; горячий ветер ощутимо опалил кожу на руках и лице. — Пиро, пожалуйста, Пиро, не плачь, прошу тебя… — Уймите их обоих, черт побери! — Медик, я не позволю тебе броситься в огонь, даже ради своих птиц, Медик, je vous prie, пожалуйста… — HURENSOHN! — на этот раз немец ударил сокомандника слишком сильно: Шпион отшатнулся прижимая руки ко рту и пытаясь удержать кровь. — ТАМ! МОИ! ГОЛУБИ! Он вновь ринулся вперед, как самоубийца, на этот раз вместе с вырвавшимся Пиро. Солдат вскипел, отшвырнул обоих подальше от базы, едва не попав под удар еще одной горящей балки, и приказал Хеви удерживать всех камикадзе. Оказавшись в тяжелых объятиях русского, они взвыли оба: Пиро — утробно сквозь противогаз и пытаясь заламывать руки, Медик — бормоча что-то на немецком и не отрывая почти умоляющего взгляда от огня. Еще одна часть базы догорела, и здание наклонилось уже в другую сторону, грозясь вот-вот упасть. — Баста, — вполголоса сказал Снайпер. — Нет больше ни голубей, ни подрывника. Он снял шляпу, словно бы в знак поддержки. Пиро, устав дергаться, выполз из объятий Хеви и сполз на землю, продолжая подвывать уже в сидячем положении. Огонь над базой поднимался все выше и выше, а дым двинулся в сторону — ветер. Скаут стоял, наблюдая за всем этим. Просто стоял, словно бы не слыша ни Солдата, ни Медика, ни Пиро, ни остальных сокомандников. Потом сделал шаг вперед, засунул руки в карманы, словно бы нащупывая там банку «Бонка», но, ничего не найдя, постоял еще пару секунд. А затем, сделал еще шаг, вновь никого не слушая, и внезапно бросился прямо в огонь, сожравший его ровно за секунду до того, как рухнула еще одна часть базы. «Зачем?» — задал он себе вопрос, когда край футболки вспыхнул как спичка, едва коснувшись горящего дерева. Парень затушил его и бросился дальше. «Не знаю», — ответил он сам себе, отскакивая от упавшей стены. «Псих?» — вновь спросил себя, задев локтем горячее дерево и тут же одергивая руку. «Ага, может быть, — сам себе и ответил, пытаясь отыскать лазейку, чтобы пробраться дальше. — Или просто Скаут. Я был бы не я, если бы не совершил какой-нибудь тупо-героический поступок, да?». Передатчик на шее, казалось — или не казалось — плавился; Скаут отшвырнул подальше его и кепку и, вздохнув и стараясь не закашляться от дыма и гари, метнулся дальше. Спустя полмгновения догадался зубами стянуть бинты с рук и замотать нос и рот, чтобы была хоть какая-то защита от удушающего черного дыма, заполнившего всю базу. Чердак. Гостиная, коридор, лестница, коридор, дверь, лестница, чердак. От силы минуты две, но рядом только что что-то упало перегородив дорогу. Скаут бросился дальше, закрывая ладонью слезящиеся глаза. В гостиной жутко несло горящей обивкой дивана; запах, казалось, разъедал все тело, включая мозги и легкие. От коридоров и лестниц остались только названия и пара досок, изображающих ступени. Скаут опять пожалел, что у него с собой нет «Бонка»: своя кожа, казалось, горела не хуже дерева, и лишь проведя по ней шершавой ладонью, бостонец убедился, что все вроде нормально и он еще может хоть что-то чувствовать. И — дальше. Выбивать дверь на чердаке пришлось плечом, и бостонец пожалел о том, что все еще чувствует. Голуби бились о стенки клеток и кричали. Скаут впервые в жизни слышал, как кричат от страха птицы, не имеющие возможности спастись. Он заметался, открывая клетки, говоря что-то то ли успокаивающее, то ли наоборот, пытаясь угомонить беснующихся голубей и, не придумав ничего лучше, со всей силы ударил кулаком по чердачному окну. Стекло треснуло, разбилось, упало на пол, боль в руке обожгла не хуже огня, а по лицу мазнули перья: птицы оказались достаточно умными, чтобы толпой метнуться в сторону свободы. Скаут отшатнулся, вытер окровавленной рукой слезящиеся глаза, сделав только хуже. Некоторые голуби так и остались в своих клетках. Парень дотронулся до одного, но тут же одернул руку; тех, кого не убил огонь, убил дым, остро щекочущий ноздри. Что-то треснуло. Парень поднял голову. Чердачное окно было слишком маленьким, чтобы через него мог пролезть даже Скаут. Значит, обратно — тем же путем. Что-то треснуло еще громче. На мгновение Скауту показалось, что стены вокруг стали выше. Он бросился обратно, почти ничего не видя, врезался в дверной косяк, своротив его; горячее дерево обожгло лицо, казалось, до мяса, и парень взвыл, тряся головой и стараясь хоть как-то унять боль и прийти в себя. Что-то треснуло — на этот раз слишком громко, чтобы игнорировать его. Скаут в два прыжка оказался на лестнице и ринулся вниз, однако лестница под ногами внезапно исчезла. Стены стали еще выше, и до парня дошло: это не стены становятся выше, это он падает вниз. Горячий, слишком горячий пол, выбивший все кишки наружу и заставивший футболку — точнее то, что от нее осталось, вновь загореться. Штырь непонятно чего, оказавшийся буквально в паре миллиметров от головы Скаута; тот рефлекторно отодвинулся от него, переворачиваясь на живот и кашляя, чтобы, казалось, выкашлять из себя остатки легких. Оперся на руку, вставая, — и новый удар по спине, выбивающий дух, а следом за ним — еще один, по ногам, и еще, и еще, и еще, непередаваемой тяжестью свалившийся на бостонца. Свалившийся — в буквальном смысле. «Просыпайся, соня!» — говорила ему ма, когда будила по утрам. Он просыпался, потягиваясь, ерошил волосы, а потом вновь залезал под одеяло, натянув его почти до самого носа. Все это для того, чтобы получить поцелуй в лоб, засмеяться и теперь уже точно встать с кровати и сбежать вниз, на кухню, за тостами с джемом. «Проснись, придурок!» — пинали его братья, чтобы разбудить. Он вскакивал, занося одну руку для удара, а другой ставя блок — привычка. Иногда это было оправдано: кто если не какой-нибудь из любимых старших братиков, мог зарядить ему в нос за то, что парень просто «не успел» проснуться вовремя. «Подымайся, шавка!» — разбудили его как-то в каталажке ведром холодной воды. Почти то же самое, разве что здесь бить было бессмысленно. Только защитить лицо от удара, сказать что-то грубое и, встряхнув мокрыми волосами, потащиться вслед за сержантом в комнату для допроса, где ждала незнакомая девушка в фиолетовой блузке и полукруглых очках. «Подъем, слизни!» — орал Солдат каждое утро, даже в выходные дни. Иногда он вскакивал и принимался спешно одеваться, иногда махал рукой в пустоту и переворачивался на другой бок, а иногда вопил, чтобы его и всю команду оставили в покое, потому что каждый имеет право хоть на какой-то отдых, даже в Манн.Ко. Но он мог бы поклясться, что никогда его не будили так… странно: словно бы толкая, пытаясь вытащить, выволочь из-под одеяла, словно бы плеснув в лицо кипятком, а не холодной водой, как когда-то давно. Так что он закашлялся, мотнул головой, попытался повернуться на бок и снова уснуть — а его продолжали и продолжали будить, пихая в разные стороны, тряся и будто бы ударяя по башке чем-то тяжелым. И он махнул рукой, отгоняя назойливого идиота, и рука, описав полукруг, уткнулась во что-то горячее, обжигающее горячее, прошедшее адской болью, казалось, по всем местам, которые в его теле могли болеть. И он внезапно понял, в чем дело. Скаут открыл глаза. И тут же закрыл их, взвыв и царапая лицо. Горелые обрывки бинтов, казалось, приплавились к коже, только мешая, а не помогая дышать. — Только… не так… Он выбросил вперед руки, пытаясь подтянуться на них и подняться. Что-то там в его теле, внизу — кажется, ноги, да, хоть бы это были ноги, а не позвоночник — отозвалось дикой болью, прошедшей по всему телу, и треском. Хотя нет. Треснуло что-то снаружи, и чуть ли не через три секунды пол наклонился, и дикая боль в ноге — черт, это все-таки нога, хоть на этом спасибо — стала еще ощутимей. Скаут зацепился за что-то, оставшись в том же положении, а вот груда того, что лежало на нем, съехала к противоположной стене, ободрав футболку со штанами и еще хоть что-то чувствующие ноги. — Пожалуйста… только… не так… На лицо что-то капало — своя же кровь из своей же раненой руки. Скаут прижал ее к лицу, тяжело и поверхностно дыша; осколочек стекла, оставшийся в ране, царапал нос, запах крови мешался с запахом гари. Благо, горелым мясом еще не пахло. Или пахло? Демо же… Рядом рухнуло еще что-то и, задержавшись на пару секунд, с диким треском отправилось еще ниже, на первый этаж. Скаут отполз от края, кашляя, прижимая одну руку ко рту, чтобы его не вырвало, а другой цепляясь за доски и пытаясь подтянуть себя к выходу на лестницу. — Не надо… я справлюсь… На базе RED были безумно шершавые полы, оставляющие занозы на всем теле. И жутко твердые, потому что Скаут обломал все ногти почти подчистую, чтобы проползти от силы полметра, которые тут же отправились вслед за еще одним горящим куском дерева. Бостонец поднялся на колени, вновь взвыв от вспышки боли, на четвереньках дополз до лестницы на первый этаж и рухнул на то, что осталось от пола, всхлипывая и сворачиваясь в клубок, чтобы полыхающий вокруг огонь сожрал сначала спину, а не лицо. — …, я прошу… не сейчас… не здесь… Не сейчас, когда у него только-только хоть что-то начало получаться. Не сейчас, когда команда в кои-то веки приняла его, признала в нем одного из Красных. Не сейчас, когда он решил поиграть в героя, сам не зная, зачем, и поплатился за это. И не здесь, пожалуйста, не здесь, потому что если он подохнет здесь, Манн.Ко не станет разбираться, почему он решил это сделать. Просто отправит письмо в Бостон: «Ваш сын сгорел при пожаре на базе. Соболезнуем» и зарплату за прошлый месяц. Никакое возвращение из базы данных его не ждет. И, почему-то, Скаут сожалел только о двух вещах: он не успеет сказать ма, что любит ее — те «Я люблю тебя, ма», которые он говорил ей по телефону, не считается — и не успеет извиниться перед Синим Медиком. Из-за последнего было особенно гадко и больно, и дело тут не в дыме, выжигающем легкие изнутри. Огонь лизнул спину, и она пришлась ему по вкусу. Кашляя, парень перевернулся на другой бок, пытаясь отодвинуться подальше от огня. Вроде сработало, но это не продлится долго. Вновь треск, и дверной косяк зашатался, падая вместе с остатками стены. Где-то там наверху рушилась крыша и виднелся кусок неба, затянутый черной пеленой дыма. И тогда Скаут услышал голос. Незнакомый, громкий, четкий, яркий, живой, заставляющий вздрагивать и трепетать; голос, пронесшийся, казалось, по всей базе, забираясь в каждый ее уголок; голос, в котором слышались одновременно оклик, мольба и приказ: — Скаут! Бостонец на какое-то время прекратил дышать, приоткрыв рот, и закашлялся, когда горький дым пеплом осел на языке. Сломанная нога вновь заныла, языки пламени подобрались совсем близко к оголенной коже и остаткам одежды, но сейчас это казалось каким-то… каким-то не совсем реальным, что ли. Таким же, как и этот голос, этот зов, повторившийся, кстати, снова: — Скаут! И тогда до него дошло. И он внезапно развернулся, царапая ногтями пол и пытаясь вылезти наружу или хотя бы на лестницу, вдохнул терпкий горячий воздух и закричал так громко, как не кричали, наверное, Солдаты, собирая команды на бой: — Медик! Док, я здесь! Я на втором этаже! Вытащи меня, пожалуйста! Док, помоги мне, прошу тебя!