Белый голубь, чёрный волк

Потом Скаут просто сидел, тупо смотря в стену, а в голове крутились все те же строки из досье, словно кто-то совсем тупой и упорный вырезал их острым лезвием прямо на мозгах. Пожар… Это совсем не то же самое, когда Пиро сшибает тебя струей огня и оставляет корчиться в муках. Не то же самое, потому что ты можешь убежать, чтобы прыгнуть в воду, добраться до бутылки со Зломолоком, Медика, на худой конец Снайпера. А если умрешь — откроешь глаза, и тебя ослепит блеск ламп на потолке Респа. И смерти — нихрена не те смерти, когда ты видишь, как кого-то из твоих разнесло на кусочки и думаешь, сколько времени понадобится как раз тому Респу, чтобы заново собрать целого человека из куска печени, метра кишок и нижней челюсти. А суицид — это не когда ты режешь себе глотку, потому что иначе тебе не выбраться из ловушки, в которую тебя загнали, и не открываешь опять глаза и взмахом руки приветствуешь все те же лампы. Не то же самое. Не то же самое. Скаут моргнул. Посмотрел на свою руку с ожогами и порезами. Вновь обкусал и сгрыз коросту и принялся наблюдать, как из раны течет кровь. Почему-то на секунду представил себя красивой беременной девушкой, щебечущей что-то на немецком и обнимающей своего темноволосого мужа в круглых очках, не знающей, что это последний раз, когда он ее видит и когда он разговаривает с ней. Когда он просто разговаривает хоть с кем-то. — …. Он схватил с кровати подушку, заляпав ее кровью, и с размаху кинул куда-то в дверь. Если бы Синий Скаут не успел отшатнуться, ему вполне могло нехило прилететь по башке. А так он всего лишь выплеснул полбанки «Бонка!» себе на футболку, витиевато выругался и отбросил снятую грязную одежду в сторону. — Псих. — От кого я это слышу, а? — огрызнулся Красный. Синий прошел в комнату и плюхнулся на кресло, поставив остатки газировки на столик. И принялся молчать, неотрывно смотря на своего доппельгангера. Скаута это раздражало. Безумно, дико. Не зная, как выплеснуть свою злость, он свернулся калачиком и ногой спихнул папку с данными на пол. Та чудом не раскрылась даже несмотря на соскочившую скрепку. Синий проводил ее заинтересованным взглядом, затем взглянул на папку, видимо, понял, о чем в ней было написано, и фыркнул. Но еще минут пять продолжал молчать, пока Красный не успокоился и вновь не сел, опустив голову и смотря себе на колени. И только потом вновь потянулся за газировкой, громко отхлебнул и заметил: — Вы оба ведете себя как дебилы. Скаут вздрогнул. — Тянетесь друг другу как голубки вашего немца, — продолжал Синий, — а потом ныкаетесь по углам, боясь друг на друга косо посмотреть. И нихрена при этом не делаете, чтобы хоть как-то разрулить ситуацию. Знаешь, я бы на твоем месте… — Ты не на моем месте, — резко сказал бостонец. — Ты не понимаешь. — Ну так объясни. Скаут закрыл глаза и откинулся назад, прижимаясь затылком к холодной бетонной стене. Легче не становилось. — Он бросился меня спасать, потому что решил, что это поможет, — произнес негромко и только для себя. — Что в этот раз все получится. Никаких потерь. Только потому, что больше не мог допустить такой ошибки. И не допустил. Я для него могу быть не мной. Ей. Этакая очистка кармы, кто знает. Хотя я теперь и сам не уверен в своих словах. Синий, судя по выражению его лица, не понял ни слова. Только пересел на край кресла и наклонился вперед. — Я нихрена не разбираюсь в любовных делах. Ваще нихрена — можешь сказать об этом нашему лягушатнику, он поржет. Но лично мне кажется, что если чел, который пять долбанных лет вел дохрена замкнутый образ жизни, начинает улыбаться только потому, что к нему по ночам бегает какой-то полудурок, это типа хоть чо-нить да значит. Скаут посмотрел на него. — Я впервые это вижу, — продолжал парень. — Скока я тут? Ну, не меньше нашего дока. Он всегда был такой — холодный, нелюдимый, но при этом ему опасно было переступать дорогу, ваще опасно. Даже Солдат уступил ему бразды правления, если можно так сказать. Ну, так мы и жили, а потом появился ты. Хрен знает, зачем он вытащил тебя из той заварушки с нашими пьяными придурками и хрен знает, зачем после этого ты к нему поперся. Но факт остается фактом: ты бегаешь к нему ночами — мне глубоко насрать, чем вы там заняты — а днем, во время боя или до или после него я изредка смотрю на Медика — и понимаю, что нифига холодного не может быть в человеке, который так тупо улыбается, потому что убил или не убил сегодня — зависит от настроя — чужого Скаута и становится хотя бы похожим на адекватного чела. Так что знаешь, чо, — Синий вновь отхлебнул «Бонка!» и отбросил банку в сторону, — сделай вид, что ты не баба, которая только и умеет, что рыдать о том, как все хреново. Инжи сказал, что вроде поболтает с нашим доком по душам, но, знаешь, без тебя нихрена не получится. Так что спихни свой зад с моей кровати и вали в лазарет. Только не вздумай опять сидеть, как даун, под дверями, а выбей дверь с пинка и скажи все, о чем думаешь. Если это не прокатит, — он откинулся назад, — мож забрать мои кеды. Я все равно вряд ли нацеплю их после тебя. Скаут мог бы огрызнуться. Мог бы но не стал. Словно заведенный, поднялся и вышел из комнаты. У самой лестницы подумал о чем-то, вернулся и сказал. — Знаешь, ты все равно говнюк. Но спасибо. Доппельгангер отсалютовал ему спортивной сумкой, в которую уже складывал шмот для переезда. — Не благодари. «Не буду, — уже после подумал Скаут, стоя у дверей лазарета, — хотя бы потому, что это слишком сложно». Дверь была чуть приоткрыта: должно быть, Инженер Синих все же сумел хоть чего-то добиться. Скаут приоткрыл ее сильнее, неслышной тенью скользнул внутрь, как всегда это делал раньше. остановился в дверях, прислонившись к стене. Медик сидел у своего стола, подперев рукой подбородок и смотрел вперед невидящими глазами, словно впервые в жизни не замечая внезапно появившегося гостя. Время от времени снимал очки, протирал их и возвращал обратно. В последний раз снял совсем, положил на стол и чуть развернулся в сторону. — Док. Тряхнул головой, словно не понимая, кто еще может что-то от него хотеть. Скаут на пару секунд отвлекся, разглядывая лазарет. Вещи немец складывать еще не собирался, хотя сумка, стоящая у кушетки, показывала, что мог и должен был это делать. Или ее просто принес Синий механик, кто знает. — Я хочу поговорить с тобой. Медик взглянул на него. Он выглядел куда хуже, чем раньше: темные круги под глазами придавали ему совсем уж безумный вид, волосы были просто откинуты назад, а не причесаны, и глаза — все те же, стеклянные, словно ничего не видящие перед собой… Как тогда, да? Да. Скаут решился. Сглотнул, сжал зубы, сжал кулаки так, что ногти впились в кожу, и тихо произнес: — Твое имя Вульф Шварц… Он втянул голову в плечи, когда стул с грохотом отлетел к стене, когда Медик вскинулся, ошарашенно глядя на него, до побелевших пальцев сжимая кружку, которая была у него в руке. Парень закрыл глаза и так же тихо продолжил: — Я… я читал твое досье. Можешь убить меня прямо здесь, потому что простить за это ты меня не простишь. Так? Бостонец приоткрыл глаза. Немец не сдвинулся с места, разве что поставив кружку на стол и обхватив левое запястье правой рукой. Все так же до белых пальцев. — Я похож на… нее? Медик судорожно выдохнул и замотал головой так, что волосы упали ему на лоб. Теперь он больше походил на свою фотографию в досье, и это нисколько не радовало. — Ты спас меня, потому что ты чертов Медик, который должен спасать? Или потому что решил уберечь от… ее судьбы? Медик молчал, тяжело дыша. — Я что-то значу для тебя? Немец внезапно зажмурился, запустив руки в волосы, а потом со свистом выдохнул, сжав зубы, и посмотрел на Скаута все тем же нечитаемым взглядом. Бостонец мог бы отшатнуться, от страха свалив то, что стояло позади. Мог бы. Но не стал. — Я хочу сказать тебе кое-что. Это будет звучать жуть как глупо — все, что я несу, звучит глупо, но это все переплюнет. Обещаю. Он вздохнул, разжал руки и заговорил, стараясь, чтобы голос не звучал слишком глухо и монотонно: — Я извиняюсь за то, что полез не в свое дело. Я ведь долбанный Скаут, я не могу не сунуть нос в то, что мне не принадлежит. Таким уж уродился. Я прочел твое досье: я узнал, как тебя зовут, узнал, сколько тебе лет — кстати, меньше, чем я думал, — узнал, почему ты здесь и почему не разговариваешь. Я сделал больно и тебе, и себе, и я хочу забыть об этом. Но еще больше я хочу, чтоб об этом забыл ты. Медик разжал руки и посмотрел на Скаута. Тот на пару секунд прикрыл глаза, зажмурившись до белых кругов, и заговорил снова: — Мой отец ушел, когда мне было пять. Это нельзя сравнить со смертью, да, но попробуй сказать это моей ма. Она убивалась — неделю, или больше, на нее просто страшно было смотреть. Но однажды ма собрала нас с братьями на кухне и сказала одну вещь. «Нужно идти дальше. То, что было в прошлом, останется в прошлом, а я иду вперед. Ради вас». И она действительно пошла. Не в прямом, конечно, смысле… хотя… Нет, речь сейчас не об этом. То, что произошло, — Скаут облизнул пересохшие губы, — оно ведь уже произошло, так? И… смерть, и две попытки умереть… Прости, если это опять делает тебе больно… Это уже случилось, давно, очень давно. И… ну, типа нельзя так долго ненавидеть себя за произошедшее. Нужно… идти дальше. Ради себя, ради твоей команды, ради… Он запнулся, вновь прикрыл глаза. — Я слышал твой голос. Не ушами, нет, я не знаю, как это объяснить. Я слышал, как ты звал меня тогда, и это… повлияло на меня. Заставило думать, — Скаут опять запнулся, — просто заставило прийти в себя. У тебя красивый голос. Я слышал его только один раз, но это так зацепило меня, что… — Скаут опять втянул голову в плечи. — Блин, а ведь с этого надо было начать. Медик смотрел на него, не отрывая взгляда. — С того что я, похоже, люблю тебя. Дернулся. — Втрескался по уши, — Скаут закусил губу. — Решил, что что-то значу для тебя, вел себя как полудурок и эгоист, пытался переделать под себя… да, думаю, все же втрескался. И твой голос… Знаешь, а ведь я никогда раньше такого не испытывал. Того, что готов был просить, чтобы мне сказали всего лишь пару слов, и этого хватило бы, чтобы… ну… — он обхватил руками плечи. — У меня никогда раньше не наблюдалось этой штуки… Ну, когда тебя влечет к человеку только из-за его голоса. То есть, не только, конечно, не только, меня многое в тебе влечет. Но вот только после того, как ты позвал меня, я понял это окончательно. Скаут посмотрел на Медика. Тот все также неотрывно смотрел на него, и бостонец закрыл глаза, чтобы не видеть этого взгляда. — Я говорю идиотские вещи. Заметь, я давно перестал это делать, благодаря тебе, а щас вновь повторяюсь. Но обещал ведь, что это будет самым тупым, что я тебе рассказывал? Вот. Мне не хочется ни к чему клонить тебя, заставлять что-то делать. Просто подумать. Обо всем. В одиночестве, — парень открыл глаза и посмотрел на медиган, на котором сидело два чужих голубя. — Мы уходим завтра утром. Ты ведь уже знаешь об этом, да? Все перебираемся на новые базы. Не знаю, через телепорт или своим ходом; если своим, тебя, конечно, вряд ли оставят одного, но все же… Я… я не знаю. Просто… блин. Окей. Я сказал все, что хотел сказать. Теперь все зависит только от тебя. Но знаешь, я пойму, если ты чхать хотел на меня и мое состояние. Разве что я хочу узнать об этом первым, а не когда припрусь, потому что не выдержу, к тебе на базу, а меня пристрелят из винтовки или разнесут на кусочки, — парень вздохнул. — Теперь точно все. И собирайся, пожалуйста. Не знаю, как ваш Солдат, но наш орет благим матом, если кто-то опаздывает. Скаут не ждал, что его остановят, развернут спиной к стене и припечатают к ней поцелуем, как это бывало в глупых сериалах и дешевых книжках о любви. Не ждал, что Медик просто окликнет его, чтобы внезапно что-то сказать, а если не окликнет — подойдет ближе, хотя бы просто встанет со своего места. Скаут не ждал вообще ничего, но был готов ко всему. Поэтому закрыл за собой дверь, выходя, глубоко вдохнул, попытался привести себя в порядок — минуты две посидел на полу, прислонившись к стене и проговаривая про себя «Вот дерьмо, вот дерьмо…» — а потом с невозмутимым лицом поднялся на первый этаж в гостиную, где сейчас, слава кому-нибудь там наверху, никого не было. А потом психануть окончательно, прижать подушку к лицу и громко, очень громко вывалить в нее все произошедшее и происходящее, расцарапать только-только затянувшиеся шрамы на руках, выскочить с базы, громко хлопнуть дверью, молнией пронестись к фургону на колесах и забарабанить по боковому стеклу. — Инжи, я точно знаю, что у тебя есть с собой долбанный ящик выпивки, и я, мать вашу, собираюсь выпить его весь!