Дневники России

      – Ты знаешь, я давно хочу сказать, что люблю тебя.

– Мне не хватает тебя.

      – А ты любишь?       – Не знаю точно. Но всё равно хочу это говорить, раз ты есть.

– Почему тебя нет?

      – Я не против, говори, мне даже приятно.                     Пётр Алексеевич очень хотел, чтобы я знала французский язык, и страшно гневался, когда выяснял, что мной не было выучено ни единого нового слова. Необходимости в этом голубином языке я не видела. Большая часть моего населения его не знала и вряд ли когда-нибудь узнает. Меня саму больше увлекал немецкий и прусская военная подготовка. К тому же, знание языка не обязательно для таких как я. Мы могли говорить каждый на своем языке и всё равно понимать смысл произнесённого. Терялись разные речевые обороты, но это было не критично. Кроме того, в голове крутились разнообразные народные языки, и из памяти не хотел уходить английский, выученный за годы общения с Артуром. Куда там французский добавлять?       История распорядилась иначе, и французский я выучила. Главной причиной тому стал сам Франция, или точнее Франциск Бонфуа. Очень сложно описывать чувства другим людям. Ты произносишь что-то вроде: он был таким чувственным, нежным, весёлым, обаятельный, страстным, – но эти слова, холодные, обычные, опостылевшие, и люди со снисходительной улыбкой пропускают их, цинично умилившись твоей наивности. А я была наивна. В те годы Франциск был хорошо написанным любовным романом, который молодая девица читает в первый раз. Он вёл исключительно глубокомысленные беседы, изысканно одевался и напускно печалился. Франция всегда казался слегка пьяным, еле заметно грустным, и создавал впечатление, что предстал таким исключительно перед вами. Не так много стран видели его насквозь: Англия, Испания и Австрия.       С того момента, как Пруссия предложил посмотреть на «павлина, назначенного мне эталоном», или скорее с лёгкого, ничего не значащего восклицания: “Какая милая страна, большой братик Франция просто обязан взять тебя под своё крыло!” – всё и началось.       Наверное, Франциск относился ко мне так же, как и ко всем остальным. Но, не имея со мной общих границ, не было смысла меня бояться. Брошенная в долгой борьбе с окружающим миром страна в ином отношении не нуждалась. Можно провести простую аналогию: подросток и система.       К середине восемнадцатого столетия французский в России выучили все, кто мог себе это позволить. Каждый приличный человек одевался по последней парижской моде, каждая юная особа томно вздыхала, зазубривая наизусть далёких поэтов. Чувство влюбленности было прекрасным, но вместе с ним волнами по ночам приходило отчаяние, сначала едва различимое, а к концу века яркое и удушающее.       Елизавета Петровна одобряла мою увлеченность Францией, пытаясь её разбавить итальянской архитектурой и австрийской музыкой. Италия и раньше приезжал ко мне строить храмы, но прежде завязать с ним дружбу не получалось. Был ещё Австрия, с которым сложились странные отношения. Сделав выводы из прошлого столетия, он на протяжении всего XVIII века искал союза со мной.       К какому-то моменту моя болезнь Францией перешла предел, который мог выдержать Пруссия. Для начала мы всего лишь поругались.       – Франция – придурок! – кричал авторитетно немец.       – Он милый, – пыталась смягчить я, – хороший друг. Даже Австрия с этим согласен.       – Ещё и с Австрией якшаешься! Ну, ты и предатель, – плюнул Гилберт мне напоследок.              Благодаря начавшейся войне мы с Францией и Австрией заключили союз!       – Ах, как жаль, что ты не девушка, Эван, – как-то сказал Франциск на нашей встрече. – С такой страной как за каменной стеной. В жизни бы не стал воевать с тобой.       Австрия закатил глаза и фыркнул, а я растаяла. Такие фразы Франция бросал довольно часто.       Из союза меня заставил выйти Пётр III, и разозлённая я не вмешивалась в готовящийся переворот. Екатерина Алексеевна потом писала в своих дневниках, она получила “... сухопутную армию в Пруссии на две трети жалованье не получавшую… “. Как я смогла так далеко пройти вглубь Пруссии, теряя солдат не столько в сражениях с Гилбертом, сколько – с оспой? Наверное, благодаря тому чистому и светлому, во что положено верить молодой девушке. Новую императрицу, немку по происхождению, не устраивал ориентир на Францию. Она всячески пыталась примирить меня с Гилбертом. Даже забавно, как у них с Фридрихом это почти получилось.       Екатерина Алексеевна вела меня по коридору Петергофского дворца, держа под руку и приговаривала:       – Дорогой мой, ты знаешь, сколько я вложила в Северный аккорд. Нам нужен этот союз крепким и долгоиграющим. От вас требуется всего лишь его закрепить.       – Ваше Величество, вы понимаете, что просите невозможного. Нам с Пруссией просто невозможно заключить “союз”, – пыталась найти выход я.       – Ничего-ничего, – императрица погладила меня по руке. – Я уверена, у вас получится, король Фридрих со мной солидарен.       Мне захотелось взвыть, но к тому моменту мы уже подошли к комнате, у которой стоял караул. Я с удивлением приподняла брови, а Екатерина Алексеевна, уловив невысказанный вопрос ответила:       – Это, чтобы удостовериться, что союз состоялся. Если вы не сможете договориться, они вам помогут, – подмигнула Её Величество и подтолкнула меня в комнату, где уже сидел Пруссия.       Гилберт смотрел на меня со смесью эмоций. С одной стороны, ему нужно было показывать свое превосходство в этой ситуации, с другой – полное отвращение к тому, что называли Северным аккордом. Он гордо объявил:       – Я полагаю, всем очевидно, что главный в закреплении союзов – непревзойдённый я.       – Нет, – я постаралась принять самый невинный вид.       Пруссия растерялся:       – Что?! Ты хочешь быть главным?!       – Нет, – я улыбнулась и продолжила говорить тихо, почти шёпотом. – Я хочу, чтоб никакого закрепления не было.       – Как это? Что значит, ты не хочешь?! – Пруссия никак не ожидал такого поворота событий.       – Меня раздражает твое желание навредить Франции. Он – мой друг.       – Друг-шмуг, тоже мне... – он сощурился. – Мне казалось, я – твой друг! Мы же так давно общаемся!        – Ты не умеешь дружить, только на других нападаешь, с самого начала лишь этим и занимаешься.        Гилберт нахохлился и задумался на какое-то время. Я отвлеклась на спрятанный во внутреннем кармане томик Вольтера. Наконец, Пруссия пришёл к какому-то решению.       – Если мы не друзья, мы не можем заключить союз, – пробормотал злобно он. – И что нам делать?       – Мы можем притвориться, что у нас это получилось, – пришло мне в голову. – Или ты не сможешь?       – Я?! Не смогу?! – возмутился немец. – Да я лучший в притворстве!       – Ну, вот и чудненько, – обрадовалась я. – Придется, конечно, иногда встречаться, в гости друг к другу ходить, но это ничего.       Гилберт уходил раздосадованный, но разбираться в его задетых чувствах мне не хотелось. Франциск отказывался со мной разговаривать, по сути, из-за этого чёртового Пруссии. Ко всему прочему, Франция начал подговаривать Турцию напасть на меня. Холодность Франциска превращала влюблённость в отчаяние и усиливала ощущение одиночества. Там вроде бы принимал участие ещё и Англия, но он меня мало волновал.       Наших с Пруссией правителей не отпускала идея добавить в Северный аккорд Великобританию. И всё началось неплохо, было заключено новое торговое соглашение. К сожалению, имперские амбиции Артура, не давали ему возможности пойти на компромисс и позволить мне прибить наглую Османскую империю. В ответ на его вредность и я, и Екатерина Алексеевна отказались предоставлять нашу армию в его борьбе с североамериканскими колониями. К слову, Олег нашему решению был безумно рад и даже предлагал помочь самой Северной Америке.       Я поздно поняла, что эта война была для Англии больше, чем просто усмирением наглой колонии. Артур вкладывал в Америку нечто иное, чем просто систему норм и правил. Позже от Франции я услышала о братских отношениях, связывавших этих двух до Войны за независимость. Проигрыш для Артура Кёркленда стал ударом, и он исчез, сбежал на украденном им же британском корабле.       Когда во Франции вспыхнула революция, подпитываемая с Североамериканского континента, мне пришлось пожалеть, что я не помогла Великобритании в его борьбе. Никто из нас не знал, что делать и как помочь соседней стране. Франциск мучился от лихорадки, спутницы любой революции, прогонял от себя всех, и, наконец, решил, что хочет новые границы. Я попыталась его остановить, вразумить.       – Что ты здесь забыл? – холодно встретил меня Франция практически на пороге Парижа.       – Я хочу тебе помочь. Мы все хотим, – как можно доброжелательней сказала я.       – Конечно, хочешь, – он подошел ко мне и погладил по голове, – но что ты можешь сделать, ты же маленький хвостик. Беги лучше домой. Тут опасно. Ещё заразишься.       Я оттолкнула его:       – Франциск, я умоляю тебя, у меня же было нечто похожее. Я могу помочь!       – Похожего у тебя быть не могло. Ты – толстый феодальный монстр. Я же на пути к прогрессу! - Франция потом пробормотал что-то вроде бы оскорбительное, взгляд его стал мутным, и он поплелся в город.       Как-то на встрече Австрия бросил, мол, был бы рядом Англия, такого бы не произошло.       Артура искали, но без особых успехов. К тому моменту, как Людовик XVI лишился головы, большинство уже потеряло надежду найти его, а кто-то готовился к развалу Британской империи, который по предположениям недоброжелателей вот-вот должен был начаться.       Удивительно, но нашла Кёркленда я, хотя меня его судьба волновала меньше всего. Не хочу вдаваться в подробности, пришлось вытаскивать его из его уютной белой горячки в холодную реальность и Балтийское море, по которому он ходил, промышляя пиратством.       Вернувшись, Артур быстро взялся за дело, завязал войну с Францией, переругался с половиной цивилизованного мира, получил континентальную блокаду, испортился характером и с гордо поднятой головой начал всем мстить, при этом сохраняя торговые отношения. Я у него была под номером один.       Впрочем, меня эта английская вошь на тот момент бесила не меньше, чем я его. Этот чопорный гад, всем и каждому ставил условия, как и с кем торговать, хозяйничал во всех портах. Казалось, куда не плюнешь, в британца попадешь.       К концу века из радостного остался только результат раздела Польши. Ко мне вернулась Наташа, вместе с ней пришлось принимать Литву, но, по крайней мере, он был вменяемым. Взяв на попечение обособившихся от нас Эстляндию и Лифлляндию, он начал поддерживать их, воспитывать и помогать наладить хорошие отношения с нами.       Наташа вернулась не девочкой, но девушкой. Она выросла прехорошенькой, о чём я ей часто говорила. Наверное, я бы выглядела так же, если бы мне не пришлось идти этим “мужским” путём. Наташа мои комплименты воспринимала странно и почему-то постоянно цеплялась к Казани. Алтан от неё отмахивалась, увлеченная воспитанием своего младшего брата Крыма, отвоеванного у Османской империи.       Олег всё время стремился на восток, его мало интересовали мои западные проблемы. Большую часть XVII и XVIII веков он потратил на борьбу с Якутией, в итоге то ли принудив, то ли уговорив её присоединиться к нам. Вместе с ней в семью вошла Чукотка.       Было ещё одно светлое пятно – я познакомилась с Китаем. В основном мы обменивались товарами, но я очень надеялась, что когда-нибудь мы станем друзьями. Китай был значительно старше меня и крайне аккуратен в общении. Мне всё время казалось, что он видит меня насквозь и знает каждый мой ответ или дальнейшее действие. Оказалось, что у нас с ним много общего. Как и меня, его практически разрушила Монголия и ее родственники, и ему постоянно приходилось подниматься на ноги, восстанавливая разрушенную страну. Кстати, после одной из сделок с Китаем в состав нашей семьи вошел Бурятия.       Странно как-то получалось. Вроде бы к концу XVIII века я, наконец, собрала всех своих потерянных когда-то родственников, да еще и получила новых, но чувство одиночества так и не ушло. В моей душе разрасталась чёрная дыра.