Седьмое воспоминание
7 марта 2016 г., 18:31
– Так холодно. Не согревает даже тот пожар, в который кинула тебя я.
– Я знаю, тебя нет.
И все равно мне хочется быть рядом.
Никто не замечает наших связей, даже он.
Мне хочется к тебе, на твою землю. К тому, что общее у нас.
К тебе. Хотя тебя и нет. А может все-таки ты там?
Подай мне знак...
– Кругом одни предатели. В одну новогоднюю ночь Алтан и Ольга уговорили меня, расстроенную позорным проигрышем Наполеону, погадать или скорее взяли на слабо. Глядя в зеркало, я думала не о ведьме или суженом, а о себе. Франция выздоровел, хоть и изменился немного. Он извинился за свое поведение, и мне казалось правильным простить его. Заново узнавая Франциска, я представляла, будто бы у меня прошла революция, и можно было бы притвориться другой, вернуться к женскому образу. Была бы я любима Францией? Пришлись бы ему по вкусу мои крупные черты лица, особенно нос? А руки, давно огрубевшие от шашки, или рост, сделавший меня на семь сантиметров выше? Обрядись я сейчас в платье, смогу ли правильно ходить, не маршировать, что у меня получается идеально, а плавно ступать подобно нимфе? На балах я давно приучена вести и знаю все мужские партии. Из женской доли мне известны только материнский инстинкт и эмоции, тщательно скрываемые много лет. Страны – не люди, у нас нет заложенного генофондом внешнего вида, мы будем, вырастая, выглядеть так, как нам должно. Мне как мужчине следовало обрести облик, из которого женщины уже не выйдет. Конечно Франция, окруженный тонкими и звонкими прелестницами, со мной рядом захочет быть только из соображений выгоды. Пусть уж будет честная дружба, чем продажная любовь. Ольга уловила мои мрачные мысли, а, может быть, они проявились каким-то образом. Поймав её взгляд, отражённый в зеркале, я улыбнулась: – Глупости всё это, – сказала я не то о гадании, не то о невозможном будущем, и Ольга кивнула в ответ. Снова общаться с Францией было одно удовольствие. Обновленный, он вдохновленно делился с нами разными идеями, главной среди которых была дружба против Англии. Артур делал вид, что не сильно обеспокоен континентальной блокадой, по мелочи пакостил моим кораблям, я отвечала ему той же монетой. Однажды мы встретились с ним в Лиссабоне. У российского экипажа не было возможности воевать, и капитан предложил отдать англичанам корабли без боя, чтобы избежать бессмысленных смертей. Я согласилась, как и чему-то удивлённый Англия. Мы договорились, что он вернёт мне корабли, когда наша небольшая война закончится. Всё чаще мне приходилось слышать шушукающихся за моей спиной соседей или жителей. Они смеялись, обсуждая моё уродство, я делала вид, что ничего не слышу. На правду не обижаются – большая часть моего населения жила в нищете, была недовольна своим положением и постепенно теряла желание обеспечивать своё и моё существование. Я постоянно что-то изобретала, подкидывала моим правителям идеи и людей, способных подтолкнуть моё развитие вперёд, преобразить меня. Но и Александр Павлович, и Николай Павлович были глухи к моим намекам, подсказкам и просьбам. Удержать друзей тоже никак не получалось. То ссора с Ираном, то обида Австрии, да и с Пруссией произошло что-то во время наполеоновских войн, и дело было далеко не в нашем проигрыше. Наверное, моей последней попыткой завести друга на западе была война, вырвавшая Финляндию у Швеции. Второй на тот момент совсем обезумел от желания захватить Норвегию. Не знаю, можно ли было вообще считать моего северного соседа частью страны, ведь я дала финну небывалые свободы. И все равно, мой облик оставался для других символом страшного монстра. Я не представляю, как должна уходить любовь. Но думаю, что это происходит не внезапно с громом, гремящим над головой. Меня начали раздражать ужимки Франциска, приторные комплименты, я ловила себя на том, как закатываю глаза на очередную полною бессмысленного пафоса реплику и саркастично отвечаю елейным голосом. Я знала, что Франция обижался и готовился к войне. Впрочем, тем же занималось и моё командование. Поиздевавшись за 90-ые годы XX века над Великой отечественной войной, Жуковым, Рокоссовским, о которых я ещё расскажу, историки новейшего времени принялись за Кутузова. У них так складно выходило, что планомерное отступление, проигранное генеральное сражение при Бородино с преимуществом в людях с моей стороны и уход из подожжённой Москвы, это отражение не продуманной стратегии на изматывание врага, а глупости командования. Опять Москва горела от непогашенной лучины, и на самом деле никто её не бросал. Может и так. А может Кутузов, окруженный завистниками, выбрал правильную тактику? Может при Бородино с нашей стороны преимущество складывалось из ополченцев, а не регулярной армии? Может жители покинули Москву холодной и голодной, деморализовав армию, и когда Франциск занимал «моё сердце», там уже никого не было? И, конечно, не Кутузов гнал назад по разорённой Смоленской дороге Бонапарта, а Мороз. Некому больше в России было это делать. Победа над Францией дала мне возможность вмешиваться в дела Европы, особенно если они касались революционных настроений. С моего одобрения, были подавлены восстания в Италии и Испании, с моей легкой подачи уничтожено революционное движение в Венгрии. И снова эти чёртовы европейцы в ответ на мою помощь, отвечали подлостью. Стоило только Османской империи попытаться развязать войну, Австрия, Франция и Англия, бросили меня, а последние два еще и выступили в союзе с врагом. Кто-то считал моё поражение в Крымской войне постыдным, но опозорились в нём лишь мои правители. Я храбро и даже с остервенением боролась с опостылевшими на тот момент французами и англичанами, апатично выслушала издёвки по окончании войны, спокойно отдала часть Бессарабии. В основном их победа сводилась к тому, что мне запрещалось иметь военный флот на Чёрном море. Неприятно, конечно, но никто не отменял реванша, и очень скоро я планировала его взять. Прочитав в английских газетах, о том, как я расстреливала безобидных турок в воде, мне пришлось сломать нос Артуру. Я попыталась оставить такой же прощальный подарок Франциску, но тот трусливо сбежал. Мне кажется, на этом закончилась очередная попытка заключения англо-французского союза. Прекрасные одухотворенные дворяне, продолжали страдать душой на благо нации, призывая то к революции, то к возврату консервативных основ, а народ скатывался в апатию. Рождаемость снижалась, постепенно уступая уровню смертности. Меня убивало то, что 200 лет назад спасало. Среди всей это возвышенной интеллигенции росло презрение и ненависть к своей стране. Поднявшие в свое время восстание декабристы не то что не дотягивали до революционной лихорадки, а были далеки даже до повышения температуры, зато прекрасно справились с зарождением того чудесного типа людей, для которых я стала “этой страной”. Эти высокодуховные жители призрачной державы стали моими новыми постоянными спутниками. В семье пытались от меня добиться чего-то, приставали с какими-то вопросами, но оставались недовольны полученными ответами. – Ваня, что происходит? – спросила за семейным ужином Алтан. – Ничего, – честно ответила я. – Я вижу, что-то не так, – настаивала Казань. – Я тебя уверяю, все как обычно. И это было правдой – ничего не менялось. Александр Николаевич, будущий “царь освободитель” перед своей коронацией попросил меня показать ему Москву. – Зачем? – без интереса спросила я. – Город вы знаете и без меня. – Вы со всеми своими правителями так разговариваете? – недовольно поморщился император. – Только с несколькими последними. – Что ж так? А мне говорили, что вы отличаетесь добрым нравом и веселым характером. Я пожала плечами, и Александр Николаевич продолжил: – Говорят, вы не были в Москве с двенадцатого года. – Возможно. – Писал же кто-то, – император красиво вскинул руку, – что тогда горело сердце русского народа. – Впервые слышу, – мне хотелось, чтоб этот бесполезный разговор быстрей закончился, – сами сочинили? – Быть может, города там больше нет? – предположил мой собеседник. – В газетах пишут, что стоит. – Послушайте, что с вами происходит? – наконец, не выдержал Александр Николаевич. – Ровно ничего. Всё как обычно. – В этом вся проблема? Я промолчала. – Это настроение народа? – спросил он. – Что есть народ? Дворяне, заносчивые “стЮденты”, хитрые чинуши? – последовал мой встречный вопрос. – Выходит, что Россия в большинстве своём страдает. – Россия в большинстве своём смиренно вымирает. Император замолчал. Я не мешала ему, ожидая окончания тяготившего меня разговора. Хотелось покинуть прогретые залы дворца. Последние годы я отдавала предпочтение зиме, мне хотелось её проводить. С каждым днём приближалась весна, пробуждающая множество самых разных поджигающих душу эмоций, и зиму снова приходилось так долго ждать. Александр Николаевич проследил мой направленный в окно взгляд: – Зима, наконец, отступает. – Люблю зиму, – протянула тихо я. – Правда? Странно. А до меня дошли слухи, что ещё при Великом посольстве вы, первый раз завидев диковинный цветок, долго и с пылом описывали лето, которое он вам напоминает. – Цветы, услада глаз для женщин, – сорвалось с моих губ презрительное замечание. – Зима – мой верный спутник. – Иван, мне кажется, вы больны. Впрочем, как и вся страна, достаточно давно, – император вздохнул. – Я собираюсь отпустить крестьян, но дело не только в них. Съездите в Москву, и обязательно в середине мая. Это моё условие. Возьмите с собой хорошего друга, расскажите ему о городе. – Условие? Или приказ? – Пусть будет приказ. Каждый год в мае вы уезжаете в Москву с друзьями и гуляете по улицам три солнечных дня. Посещаете обязательно какой-нибудь парк, проходитесь по набережной, заходите в ресторан и вечером уже дома смотрите на звёздное небо. – Что за глупость?! – моему возмущению не было предела. – Не обсуждается, – отрезал Александр Николаевич. – Можно уходить? – Извольте. Я шумно выдохнула, развернулась на каблуках и удалилась. Остановив меня у двери, император добавил: – И влюбитесь, наконец, в кого-нибудь. Зима вам не к лицу! – Желательно в нежную англичанку? – намекнула я на юношескую влюблённость молодого Александра в Викторию. Он рассмеялся: – Боюсь, сейчас от нежной феи осталась лишь сварливая старуха. Но можете рискнуть. Настроение мое постепенно начало улучшаться. Возможно, причиной тому стали майские выезды в Москву, отмена крепостного права, хитрый министр иностранных дел или театр, но апатия постепенно отступала. Поначалу на майские прогулки я брала с собой Алтан или Ольгу. Москва, будто бы третья наша спутница подкидывала разные воспоминания. Мне всегда казалось, что где-то должны быть воплощения городов, но мы как будто намерено их не видим. Москва нашептывала о мудром Данииле Московском, про него я рассказывала Ольге. Город тихо напоминал о нашествии французов, и я плакалась Алтан о Франции, которого проклинала, за его бесчувственность. Я вспомнила, что так раздражало меня в последние месяцы перед Отечественной войной: почему он, ценитель женского, не увидел женщину во мне? Когда всё самое тяжелое ушло в майское небо, к моим маленьким экскурсия по первопрестольной присоединились и другие члены семьи. Якутия ведала пышным кустам сирени древние сказки своего народа, Чукотка делилась с волнами Москвы-реки историями о китобоях, Бурятия напевал крышам любимые мотивы, Литва рассказывал тихим улочкам легенды своего княжества. Я приглашала всех, кто-то отказывался, но в большинстве своем мои “братья” и “сёстры” составляли мне компанию в том или ином году. Среди тех, кто мне отказывал, были Эстляндия с Лифляндией и Польша. Единственным, чей отказ меня обидел, оказался Олег. Последние десятилетия даже в Сибири его можно было встретить редко, всё свое время он проводил на западе североамериканского континента. Это место приносило ему много радости. Несколько раз я навещала его там, а заодно познакомилась с Северной Америкой и Канадой. Мне нравилась природа, так напоминавшая родную, и дух первооткрывательства, пропитавший все населенные пункты. Но с отменой крепостного права стало очевидно, что нужна крупная сумма на проведение дальнейших реформ. Содержать далекий регион было сложно даже маленькими суммами. В свою очередь у Америки было желание приобрести новые земли. Олег выступал против и умолял меня не делать этого, молил дать возможность остаться. С подобными просьбами он, вроде бы, обращался и к Америке, но, получив несколько уклончивых ответов, а потом резкий отказ, сник и смирился. Я боялась, что вот-вот потеряю брата снова, и он войдет в состав Североамериканских штатов, но на счастье Олег принял решение остаться со мной. После возвращения он стал замкнутым и злым, нелестно отзывался об императоре, много говорил о неправильности выбранного страной пути. Уловив положительные перемены в моем настроении, Александр Николаевич попробовал заключить союз с Францией. Однако ничего путного из этого выйти не могло, особенно в условиях развязанной Франциском войны с Пруссией. Я не разбиралась, кто провоцировал кого, оба были хороши. К тому же, Гилберт показал мне причину своего странного поведения. Или скорее познакомил. Пруссия растил младшего брата, объединенную Германию, и мне казалось логичным его в этом поддерживать. Маленький Людвиг рос трудолюбивым, обаятельным, умным и добрым. Он был мне значительно более симпатичен, чем свора этих великовозрастных европейских дураков, хоть я и была одной из них. Воспользовавшись победой Пруссии над Францией, я поставила всех перед фактом, что у меня будет военный флот на Чёрном море и снова стала поддерживать Сербию и Болгарию в борьбе против Османской империи. Цивилизованный мир в лице Великобритании и Австрии что-то прошипел, но Пруссия, довольный результатами окончившейся войны, меня поддержал. Через некоторое время мы даже заключили с ним и Австрией союз. Великобритания, кстати, никак не успокаивалась в своих попытках завоевать весь мир. Вездесущие густые брови Артура мелькали практически везде: в Китае, на Ближнем Востоке, в Африке. В конечном итоге, он заглянулся на моих ближайших соседей из Средней Азии, с которыми мы на тот момент вежливо обменивались товарами и приглядывались друг к другу. Пришлось поспешно присоединять их к себе. Они сначала сопротивлялись, но в целом я дала им широкую автономию и активно участвовала в развитии промышленности и сельского хозяйства, что их обрадовало. Гилберт очень скоро решил добить Франциска, но мне показалось неправильным поддерживать его в этом капризе. Он усмотрел в моём решении нечто подозрительное и заключил с Австрией тайный союз против меня и Франции. Смешно, но союз был такой тайный, что про него скоро узнал Италия. Мы с Франциском оказались вынуждены примириться. Точнее, примириться должна была я с идеей снова общаться с ним. Увидев это, Пруссия громко послал меня к чёрту, заявил во всеуслышание что ненавидит меня, чёртового предателя, и возможно даже разорвал бы отношения, но его остановил Людвиг. – Учитывая, что почти век назад мы договорились притворяться друзьями, теперь мы будем ещё век врагами, или пока одного из нас не прикончат, – предсказал Гилберт.
