Дневники России

      – Несправедливость – огонь. Истина – вода. Религия – земля. Люди – воздух.       

– Я заберу твои земли и воздух, и сделаю их частью себя. Мы будем вместе, так или иначе. Пусть всё остальное горит.

             – Я – предатель.                     Что бы объяснить развал Российской империи, нужно начать со смерти Александра II. Сама мысль об убитом революционерами отце заставляла Александра III отказаться от пути реформ, управлять жёстко, ориентироваться на консерваторов. Это было понятно и простительно. Однако с моим новым правителем у меня пропала связь. Император не слышал моих сомнений относительно поведения Пруссии, не принимал в расчёт мое неприятие Франции, что уж говорить о внутренней политике. От его сына я ждала перемен, но единственными, кто внимал моим мольбам, были интриган Витте и упрямец Столыпин, и никак не император.       Не помню, чтобы я полюбила Николая II. С самого начала мне казалась раздражительной его привычка хорошо относиться к окружающим и быть глухим к обществу.       История – хороший учитель, но жёсткий. Когда перед вами хроника трёх революций: английской, французской и американской, вы либо сдаёте экзамен, либо вылетаете. И заданный вопрос был не про бесклассовое общество, и не про капиталистические идеалы, а про усталых от перенапряжения крестьян и обозлённых из-за несправедливости рабочих. Когда от них отмахиваются как от назойливой мухи, происходит взрыв.       Таким взрывом стал 1905 год, и поначалу был взят верный курс на исправление сложившейся в стране тяжёлой ситуации. Но нельзя менять коней на переправе, распускать Думу, если она тебе не нравится, обижаться на министров, когда их долгоиграющие реформы дали не тот результат, о котором ты мечтал. К тому же, Николай не видел во мне воплощение народа и воспринимал как человека. Озвучиваемые мной проблемы казались ему странными и считались моими лично. В конечном итоге я перестала разговаривать с императором и через какое-то время обрела статус персоны “нон грата” при дворе. Мне пришло в голову переехать в Москву, где в некотором смысле было спокойнее, по крайней мере не приходилось себе врать, что меня берут в расчёт при управлении народом.       Во мне росло недовольство, раньше разбросанное на множество помещиков, а теперь объединившееся в ненависть к самодержавию. Усталость пролетариата перерождалась в нервозность и злость. С каждым днём тяжелее становилось сохранять хорошее настроение. Как комары в моей голове жужжали разнообразные идеи оппозиционных объединений. Приходилось держать лицо перед семьёй, хотя Алтан, догадывалась, что со мной творилось неладное.       Олег после своего возвращения с североамериканского континента практически переехал ко мне. Он настаивал на том, что я живу неправильно, веду их неверным путем, часто приводил в пример Америку, где увидел, как должен жить человек, постоянно спрашивал как там крестьяне или рабочие, громко зачитывал революционные статьи в газетах, восхищался большевиками. Среди объектов его восхищения особенно меня раздражали “общинные идеалисты”, в которых брат души не чаял. Самыми ярыми революционерами были те, кто получил высшее или среднее образование. Надо ли вам объяснять, что это были люди, не знающие нужды. Идея общины как формы землевладения, от которой крестьяне не могли сбежать, воспринималась ими как великое благо. Многие из них не представляли быт крестьян и рабочих и не имели права строить за них их будущее. Вообще не должно одно сословие выбирать жизненный путь за другое.       Ненадолго Олег отвлекся от своих лекций, когда Япония решил усилить свое влияние на Дальнем востоке. Я отдала военные действия в руки брату. Он как-то держался, хотя у меня не получалась во время прислать подкрепление, но когда из Америки принялись хлопотать за мир, Олег опустил руки. Раздавленная первой русской революцией я подписала договор, не замечая, как сильно был потрепан Япония.       На западе мои соседи тоже не отличались смирением. Воспитанный Пруссией Германия пугал своей военной подготовкой. Австрия, окрыленный поддержкой Тройственного союза, заглядывался на соседние Балканы. С юга Османская империя стремилась сохранить своё европейское влияние. В связи с этим я была насильно связана оборонительным союзом с Францией. В основном у меня получалось вести с ним исключительно деловые беседы, выражая обеспокоенность судьбой Сербии и Болгарии. Франциск же старался придать нашему общению более приятельскую окраску, хотя в войне с Японией помогать отказался. Вместо этого он сдружился с Великобританией, назвав это издевательски “сердечным согласием”, как бы намекая на прошлый англо-французский союз.       – Эван, чего ты так на меня взъелся? – однажды спросил в воздух Франциск.       – А это важно? – елейным голосом ответила я.       – Ну, много нехорошего было между нами раньше, но уже полвека прошло! Ты прямо как Артур, такой же злопамятный, – Франция замолчал ненадолго. – Хотя с тобой что-то не так. Такое ощущение, что ты не такой как мы.       – Ну да, – я улыбалась, мечтая разбить ему нос. – Мне же отсталому постоянно приходиться вас нагонять.       – Да, наверное…       После окончания моей войны с Японией объявился Англия. Обычно он подкрадывался откуда-то со стороны Средней Азии, а тут пришёл открыто через Санкт-Петербург. С большим трудом для себя он предложил заключить союз. Это стало для меня сюрпризом, и с подозрением я попросила объяснений. Оказывается, Франциск уже какое-то время пытался повлиять на Англию. Усиление Германии пугало обоих, как и существование союза трех стран. Достойный ответ они видели только в создании ответного объединения. Артур рассказал, что Франция отзывался обо мне исключительно положительно, уверял в необходимости сплочения. Да и сам Англия с кривой улыбкой согласился с этими словами. Не каждый день западные страны предлагали мне союз, и я не смогла отказать.       Через некоторое время в Санкт-Петербурге британский посол закрепил договорённости на бумаге. Это событие Англия предложил отметить в гостиничном номере. Подписанный ранее документ, предложенный Артуром шерри и легкая беседа создали теплую, доверительную атмосферу. Меня охватила фантазия об обретении, наконец, верных друзей. Подобное спокойствие приходило последние годы редко. Уловивший моё настроение Артур обратился ко мне:       – Можно задать тебе вопрос, Иван?       – Да, – ответила я благожелательной улыбкой.       Он повернулся ко мне всем телом:       – Когда я официально посещал твою страну первый раз, мне посчастливилось пообщаться с одной из твоих сестёр, кажется Тверью. Что с ней случилось?       – Она умерла… – ответила я, только потом сообразив, что не смогу назвать ему причины. Настоящую сестру я потеряла еще в татаро-монгольском нашествии. Хаотично мои мысли скакали по событиям собственного прошлого. Когда же мне похоронить созданный мною образ? На ум приходили только распри XVI века. А кто тогда победил? Я же. “Вот почему ты одна, очнись,” – едко шептало мне подсознание. Россия очень давно перестала быть собой.       Артур ошарашенно смотрел на меня. Опять что-то произошло, пока меня уводило в дебри собственных мрачных мыслей. Знать бы только что.       Я вопросительно приподняла брови. Англия сглотнул, поёжился, и холодным голосом отстраненно ответил, что всё в порядке. Однако больше беседа не складывалась, и я при ближайшей возможности покинула и номер, и Санкт-Петербург.       Очень скоро союзу пришлось заработать. В находившейся под моей защитой Сербии убили австрийского наследника, и Австрия объявил балканской стране войну, распространившуюся на всю Европу. Лично у меня территориальных притязаний на Старый свет не было. Мне хотелось освободить балканские страны и вернуть Константинополь, важный для русского мира. Что хотели распилить между собой Франция и Англия, меня не волновало. Австрия желал Балканы, Германия требовал какие-то английские и французские колонии и часть моих земель.       Война была изматывающей, император слепым, правительство взбалмошным. В моё отсутствие в чехарде сменяющихся министров Олег начал поддерживать революционеров и заводить народ.       В феврале 1917 года у меня началась дикая головная боль, первый признак надвигавшейся болезни, и я отправилась в Петербург. Подхвативший меня Керенский убедил в том, что всё будет хорошо и настоял на возвращении на фронт. Не смотря на его попытки удержать Российскую империю от развала, в октябре я последний раз посмотрела на старый мир незамутненным взглядом. Революция всегда такая. Если ты страна, то плохо помнишь основные события. В тебе бушуют страшные силы, которые не дают понимать, анализировать. Нет единого мнения, нет единого порыва, который описывают потом в учебниках, только хаос.       Олег знал мои слабости и хорошо понимал, чьей поддержкой нужно пользоваться, чтобы победить. Большевики, которых он поддерживал, быстро по его совету захватили контроль над армией, провозгласили власть пролетариата, задурили крестьян декретом о земле. Я же не могла даже мыслить трезво, блуждала где-то по стране, сводимая с ума бесконечными лозунгами, то в ушах звенели большевистские декреты, то контрреволюционные призывы.       В круговороте образов смутно запомнился император. Я явилась к нему, когда их перевезли в Екатеринбург. Он, кажется, спросил меня, как чувствует себя Россия, а я ему ответила: “Умирает, как и раньше.” Вскоре после нашего разговора императорской семьи не стало. Меня вроде бы тоже поймали, и, не разбираясь в моей сущности, попытались застрелить. Но таким методом страну не убить, хотя приблизить её кончину можно.       Новое правительство попыталось заключить мир с Германией, но первая попытка у них не удалась. Ленин скоро понял, что ему нужна власть над самой страной, и моего брата с его советами недостаточно. По приказу ЦК РКП(б) меня нашли и попытались привести в чувства, увы, иностранная интервенция, разгоравшаяся гражданская война, бегство самых близких родственников, только усугубляли моё состояние.       Давно надо было запомнить, что предавшие однажды предадут вновь, и лучше не прощать, но каждый раз я наступала на одни и те же грабли. Стоило мне только заболеть, как и Ольга, и Наташа вновь меня бросили. Сбежали вместе с Польшей, Прибалтами, Финляндией и южными странами. Остальных я понимала, семьей мы так и не стали, хотя я очень старалась. Особенно неприятно было из-за прибалтийского трио. Мне казалось, что я столько сделала для них, освободив от жестокого Швеции, избавив от властного Польши, не дав на растерзание другим странам. Но они тряслись в моём присутствии и злобно шептались за моей спиной, а я делала вид, что не замечаю этого. Теперь никого не было. Новое правительство их отпустило по совету Олега.       Я не могла долго усидеть на одном месте, и в одном из своих блужданий по стране, по-моему в Мурманске, встретила Францию.       – Что ты здесь забыл? – спросила я, улыбнувшись забавному кругу истории.       – Я хочу тебе помочь. Мы все хотим, – ответил Франциск.       – Конечно, хочешь, – я подошла к нему и погладила по голове, – Ты хочешь от меня кусок. Англия хочет. Япония хочет. Вы все такие милые, хотите мне помочь в управлении землями. Но послушай меня, – мои пальцы сжались, захватив прядь светлых волос незадачливого спасителя. – Валите отсюда прочь, – неприятные до этого слова сами вкладывались в мои уста и вылетали так легко, что оставалось только поверить в произносимое, – вы – лживые эксплуататоры, враги трудящихся, империалистические твари. Видеть вас не хочу на своих землях, – я отпустила Франциска и ударила. – Ваши народы станут моими, вы станете едины со мной, когда мировая революция вспыхнет!       Англия, высадившийся на берег раньше, не рискнул попасться мне на глаза.       С течением времени всё больше в моей голове оседала большевистская идеология. Постепенно, управляемая новым правительством, я выгоняла отовсюду белую заразу, частью которой была поначалу. Опьяненный свободой Польша попытался пойти на меня войной и чуть не потерял Варшаву. Мы договорились поделить между собой Украину и Белоруссию: восток – мне, запад – ему. Украина, Крым, Кавказ, Урал, всё постепенно переходило под власть советов. Кто не хотел мирно быть со мной, возвращался насильно.       Чтобы объединить страну, нужны были силы. Возникла проблема с Дальним Востоком, Олег никак не мог справиться с Японией. Я арестовала брата как изменника и привезла в Москву, где он был заперт на какое-то время. С Японией пришлось разбираться самостоятельно. Для того чтобы дать мне время на концентрацию сил, Бурятия и Чукотка образовали буферное государство и при поддержке Якутии вели себя как самостоятельная страна. У меня были опасения, что они выйдут из сферы моего влияния, но дальневосточное трио оказалось совершенно не таким как прибалтийское.       В 1922 году завершилось объединение страны. Олег на тот момент уже два года находился под арестом. Ленин мечтал о мировой революции. Я расправлялась с любым инакомыслием. Накануне расформирования Дальневосточной республики брат ворвался в мой рабочий кабинет:       – Ведьма, что ты творишь!       – Хочу тебе напомнить, что натворил это ты. Благодаря твоим бредням и фантазиям, не стало Российской империи.       – Я?! – Олег был поражен. – Я хотел лучшего! Страна должна была стать демократической, крестьяне должны были получить землю, рабочие – права, все граждане – мир. Ты опошлила мои прекрасные планы! Ты как сумасшедшая убиваешь ни в чём неповинных людей, мараешь великие идеи, бессердечно растаптываешь их.       В мою голову пришла неожиданная мысль:       – Иногда мне кажется, что я действительно сошла с ума при Орде, а ты - плод моего больного воображения.       Олег странно посмотрел на меня и многозначно улыбнулся:       – Мы с тобой не зря думаем, что ты сумасшедшая. Нас вообще не должно существовать. Мы ущербны, ты ущербна. Ты сходишь с ума от своего размера. Ты должна распасться, мы должны распасться.       Я попыталась вспомнить, разговаривал ли кто-то с братом последние триста четыреста лет, но ничего не приходило в голову. Были ещё странные эпизоды, когда мне рассказывали о моих выступлениях перед государем, но я этого не помнила. Хотя Олег мог просто притвориться мной, ведь мы были похожи. От мысли, что Олег – моя другая личность, стало безумно смешно. Если это так, то пусть он тоже сойдет с ума от одиночества:       – Тебе место в Сибири, – я сверкнула улыбкой. Хорошо быть сумасшедшей.       В дверь постучали, и без спроса вошла Якутия.       – Мы закончили совещание.       – И? - властно спросила я.       – Мы приняли решение остаться вместе с РСФСР, – ответила маленькая Чукотка. Зеркальная тройка, так непохожая на Литву, Латвию и Эстонию.       – Но я хочу уточнить, Иван, – жестко сказал Бурятия. – Мы – равны. Как и раньше, мы – нации со своими традициями и культурой, мы остаёмся на равных, и как равные уйдём, если понадобится.       По моим венам сердце все еще гнало адреналин, и я решилась на эксперимент:       – Я сошел с ума?       – Как это должно выражаться? – поинтересовалась Чукотка.       – Откуда мне знать. Приступы агрессии, – я отшвырнула в сторону стул, – перемены в поведении, – рассмеялась, – я разговариваю с несуществующими людьми, – повернулась к Олегу, который всё это время вжимался в стену, пытаясь быть незаметным.       Никто из них не посмотрел в его сторону. Может правда – он моя фантазия, и я больна от одиночества. Наконец, заговорил Бурятия:       – Это какой-то странный намек?       – Намек на что, Шоно? – я удивилась и ответила ему встречным вопросом.       Он пожал плечами:       – Вы русские, странные, никак разобраться друг с другом не можете, однако, Иван, – он посмотрел на меня и, сбросив напускную официальность, подошёл ближе. – Мы же теперь вроде снова одно целое, правда, Вань?       Я кивнула.       – Тогда на правах брата прошу тебя, заканчивай эту войну с собой, с собственным телом, прими себя нового и заставь его, – он кивнул на Олега, – тоже принять себя и тебя, – похлопав меня по плечу, Бурятия ушёл, уводя за собой остальных.       В носу предательски защипало, и у меня вспыхнули от непривычки глаза. Брат, видимо вёл свою битву с эмоциями. Наконец я услышала его шаги. Олег обнял меня и погладил по волосам:       – Сестрёнка.       Своим тихим голосом он сломал что-то во мне, и я разревелась.       – Прости меня, – он прижал меня к себе. – Какая же ты девчонка! Ещё и плакса! А хочешь быть большой страной. Большие станы не плачут!       – А что они делают?       – Грозно рычат.       – Я рычу? Ты поэтому хочешь моей смерти.       Олег ослабил хватку, но теперь уже я его не отпускала.       – Кто я? – спросил он. – Ты – Россия, ещё есть – Якутия, Осетия, Дагестан, Казань. А кто я? Я тоже хочу быть кем-то!       – Ты – Сибирь, в которую я ссылаю твоих революционеров, ты – оппозиционное мышление, ты – другая Россия, не менее реальная, чем я, только отчего-то безумно жестокая ко мне.