Дневники России

– Изменения в природе происходят год от года, непогода нынче в моде… (с) Мэри Поппинс, до свиданья!       

      – Mother Russia, how are you sleeping?       Middle winter, cold winds blow.       From the trees the snowflakes drifting       Swirling round like ghosts in the snow.       (c) Iron Maiden

                           – Здравствуй, Гилберт, – в который раз поприветствовала я, пленённого мной немца. В течение нескольких лет после войны претворялись в реальность заключенные между мной, Великобританией и Америкой договоры. – Соглашение о судьбе Германии скоро будет…       – Что с Людвигом? – впервые за долгое время ответил мне Пруссия.       Если бы я была кем-то другим, возможно, я бы не поняла, почему судьба младшего брата волнует его больше собственной:       – С ним всё хорошо. Объединённой Германии ничего не угрожает.       Гилберт облегченно выдохнул.       – Не его судьба решалась, – с сожалением продолжила я. Немец презрительно фыркнул. – Пруссия будет расформирована.       – Кому выпало счастье обладать моими территориями?       – Две трети – Польше.       – Вот счастье-то, – протянул Гилберт.       Я старалась отвечать как можно менее эмоционально:       – Остальное разделят по землям Германии.       – А моё сердце? – как бы между делом спросил Пруссия.       – Берлин остаётся в составе Германии, но будет поделен на зоны влияния. А Кёнигсберг... Я думаю оставить себе.       – Люди?       – Переселят в Германию.       – Я вас всех поздравляю! – хлопнул в ладоши немец.       – Гил.       – Первый раз такое! – он не показывал ни малейшей обеспокоенности.       Казалось, меня его судьба волновала больше:       – Гил...       – Отлично поживитесь!       – Гил!       – Кому выпала честь меня казнить?! Не говори! Я уверен – тебе. Так здорово!       – ГИЛ!       – Что?! – наконец, его деланное равнодушие исчезло. – Хочешь притворно посочувствовать? Нет уж, уволь.       – Я хочу тебя спасти…       – Зачем?       – Ты мой друг, – твердо заявила я.       – Да какой я тебе друг! Ты давно меня продал. Или правильно сказать продала. За смазливую харю проклятого лягушатника.       До меня не сразу дошло, что он сказал. Я моргнула и неуверенно спросила:       – Давно ты знаешь?       – С 18 века, – проворчал Пруссия. – Не надо было бросаться обниматься. Ты на ощупь как Венгрия. Я такой чуткий, а все меня ненавидят!       – Почему ты ничего не сказал? – я была в замешательстве.       – А надо? Твое дело выбирать, кем ты хочешь быть.       – Я тебя не ненавижу, – тихо пробормотал шарф, в который от смущения спряталась половина моего лица.       – Почему тогда ты выбрала этого кретина Францию?       – Это была влюблённость. Глупая влюблённость...       – Оба раза?!       – Ну, знаешь, – фыркнула я, – второй раз виновата твоя паранойя. Мне оставалось только реагировать на ваш с Австрией тайный союз, – мы ненадолго замолчали. – Да причём тут всё это. Гилберт, Пруссию расформируют!       – Я услышал в первый раз. Великий всё принимает со свойственным ему достоинством. И смерть тоже.       – Великий не хочет стать моим регионом?       – ЧЕГО?! РОССИЯ, ТЫ С ДУБА УПАЛ?       Я рассмеялась:       – Ну а вдруг ты бы согласился? Тогда остаётся только отделяться от Германии.       – Я её столько объединял, не для того, чтобы отделяться, – возмутился Гилберт.       – По этому вопросу тебя никто не спрашивает. Германия сейчас и так разделена на четыре сферы влияния. Под моей – восток. Будешь ГДР.       – Это какое-то русское ругательство? – он опасливо прищурился.       – Советское. Они любят всё странным образом сокращать.       Пруссия искренне удивился:       – А что, советское и русское – это не одно и тоже?       – Нет, – я улыбнулась и покачала головой.       – Всё у вас не как у нормальных стран. Выбора у меня, значит, нет?       – Нет.       – Ладно. Так уж и быть. Придётся стать вашим ГДР. И поверь, я буду лучшим ГДР!              Гилберт не зря хвалился. Во всём, за что он брался, Пруссия был хорош: отличный воин, прекрасный учитель, усердный рабочий. Поле боя было ему привычней мирной жизни, но и тут он трудился, как мог. Удивительно, что я не замечала раньше, каким замечательным другом он был.       Западные страны были категорически против моего самоуправства и сохранения Гилберту жизни, пусть и в новой форме. Долгое время многие отказывались его признавать. Мне даже казалось, что это было некой особой формой мести.       Людвиг категорически отказывался принимать отделившуюся страну, но Гилберг просил меня не вмешиваться и обещал разобраться самостоятельно. Со временем он убедил младшего брата, что на данном этапе их жизни им придётся быть разными странами. К 70-м годам Германия, наконец, смирился и признал ГДР как отдельное государство.       Не очень удачно складывались отношения со странами восточной Европы. Я считала, что мой путь к социализму единственно верный, и всячески насаждала своё мнение. Объединившиеся вокруг Сербии балканские страны, натерпевшиеся подобного от Османской империи, открыто заявили, что не будут слепо следовать моим идеям. Сгоряча я разорвала с Югославией дипломатические отношения.       Одним из немногих, кто разглядел в моем опыте модель для подражания, оказался Китай. Мой сосед стал первым полем битвы советских и американских интересов. В гражданской войне, которая раздирала его уже долгие годы, я поддерживала коммунистическую партию и всячески уговаривала Китай стать моим соратником. Американцы оказывали поддержку Гоминьдану, республиканской партии, и нашёптывали стране свои капиталистические идеалы. Наконец, коммунисты одержали победу, и Китай стал моим другом.       В послевоенные годы у меня было много внутренних проблем. Победа Советского Союза в войне в некотором смысле воспринималась победой социализма, и многие по-другому посмотрели на СССР. Мои нынешние и давно иммигрировавшие жители ожидали перемен. И мы их получили. Ещё в последние годы войны Иосиф Виссарионович начал переселять целые народы с освобожденных земель. Давно осевшие в Поволжье немцы, дальневосточные корейцы, чеченцы, ингуши и многие другие нации, лишаясь своих территорий, ссылались в Среднюю Азию, Сибирь и на Урал. Это было больно – часто я теряла своих людей, отдавая их союзным республикам. Впрочем, репрессиям подвергались и русские. Я часто получала от начальника нагоняи за своё непослушание, несдержанность, инакомыслие, но понимая, что от этого зависит благополучие Лёни, терпела.       СССР развивался, прилежно учился, помогал мне в восстановлении. В каком-то смысле, он был моим единственным оплотом, надеждой на светлое будущее.       Любая зима заканчивается, в том числе и политическая. Умер Сталин, а вместе с этим событием, один за другим начали выбывать из схватки за руководящее место его ближайшие соратники. У руля, если можно так сказать, остался Никита Сергеевич Хрущёв.       Никите Сергеевичу, как и его предшественникам, нравилось отрывать от моих территорий куски и передавать союзным республикам. В этот раз у меня забрали Крым и отдали его Украине. Никита Сергеевич объяснял мне, что Ольга лучше знает, как вести там сельское хозяйство, а я наперебой с братом Алтан, Крымом, просила вернуть туда тех, кто действительно знал всё об этих землях. Крым в попытках возвратить себе землю однажды исчез. Отчаявшись его найти, через какое-то время мы обнаружили другое воплощение полуострова. Представившаяся Катей молодая девушка, смутно напоминавшая мне кого-то, сказала, что ещё с прошлого столетия заправляет здесь и пытается привлечь наше внимание. Услышав, что случилось с её бывшим соседом, она недовольно цокнула языком, странно посмотрела на свою новую начальницу, но потом быстро поменялась в лице и, словно копируя меня, мило улыбнулась. Украина странно поёжилась, но ответила приветливым жестом. Ещё тогда мне надо было понять, что девушки не поладят, но было не до того. Нарастали проблемы с сельским хозяйством, и любовь главы государства к кукурузе не снимала их.       Никита Сергеевич пытался проводить реформы, но в основном они были бессистемны и противоречили друг другу. В результате борьбы начальства с культом личности Иосифа Виссарионовича я поругалась с Китаем.       Отношения со странами запада продолжали искрить от напряжения. Особую роль в них играла американская самовлюбленность. У этой страны вообще выработалась откуда-то необычайная самоуверенность и комплекс героя, который, то спасал Японию атомными бомбардировками, то Корею – своим военным контингентом, то Вьетнам – кассетными бомбами. В 1958 году эта Великая Демократическая Держава разместила в Южной Корее ядерное оружие, а спустя три года то же повторилось с Турцией. Американцы вообще стремительно затягивали ядерную петлю на моей шее. Пришлось объяснить, что я не лыком шита, и оказать экономическую и военную поддержку Кубе. Мне кажется, именно в этот момент в Америке, наконец, осознали, что шутить с разозлённой Россией не надо.       В след за Хрущёвым пришёл Леонид Ильич Брежнев. Если продолжать метафору с сезонами, то у моих граждан брежневские годы отложились в воспоминаниях как жаркое лето. Этот период даже называли застоем.       Годы действительно выдались жаркими. Не смотря ни на что, экономика продолжала угасать, отношения с мировыми державами осложнятся, а внутренняя напряженность среди стран социалистического лагеря нарастать. То приходилось разбираться с супругами Чехословакией, хотя прижать их к стенке примчались и Гилберт, и Феликс, и все остальные страны Организации Варшавского договора. То Китай обратился к опыту НЭПа с целью вывести свою экономику из кризиса, и я обиделась, назвав его капиталистом. Про Вьетнам и говорить не хочется. Споры демократии приходилось выметать из всех щелей.       Во всём этом безумии единственными якорями, удерживавшими меня в реальности, были космос и Лёня. Ничего прекрасней мира, увиденного глазами Гагарина, мне не доводилось увидеть. Я даже позволила себе небольшую вылазку в Великобританию, чтобы поделиться своими впечатлениями. Нарушать границы мне не пришлось, воюющий в те годы с зашоренностью взглядов Артур жил на одной из множества пиратских радиостанций, курсирующих в нейтральных водах возле Британии.       В тёмной каюте, под аккомпанемент разбивающихся о борт корабля волн, я рассказывала про причудливый вид нашей планеты и далекие даже с орбиты чужие светила. Артур подливал чай, довольно щурился и иногда делал заметки в блокноте. Когда я закончила, он спросил меня:       – Чувствуешь?       – Что?       – Вдохновение! – он словно волшебник взмахнул рукой, и на мгновение мне показалось, что звезды заплясали по комнате. – Тысячи авторов вдохновляются сейчас!       – Это да.       – Так хорошо, давно подобного не было, наверное, с начала Просвещения. Это чистое чувство, не политизированное или социально выстраданное, а восхитительное и освежающее.       – Странно, – задумалась я. – Фантасты же и раньше творили.       – То были избранные, пророки.       Через некоторое время, на очередном собрании стран, Англия под столом передал маленький томик Артура Кларка, положив тем самым начало моей “другой” библиотеке. “Пусть космос станет для нас новым морем”, – было выведено аккуратным английским подчерком на первой странице.       Я всячески стремилась оградить Леонида от любых отрицательных эмоций. Ему не были известны ни нюансы холодной войны, ни истинные причины волнений в социалистических странах. Я желала окружить его всем самым лучшим, что когда-либо было у меня, Лёня платил за это своей счастливой улыбкой и радостным смехом. Несмотря на все мои усилия ещё во время “пятилетки пышных похорон” его здоровье начало сдавать. Наверное, и я была не в лучшем состоянии, но уж кому-кому, а России не привыкать.       “Пятилеткой пышных похорон” мои жители прозвали несколько лет, за которые у меня сменилось три не самых молодых начальника. Про каждого из них, можно было сказать, что он ещё Царя-батюшку видел. И если в 50-ые это было нормальным явлением, то в 80-ые заставляло задуматься о вменяемости партийных лидеров.       Во время “перестройки” Лёня уже не переставал болеть. Стоило одному недугу отступить, как тут же на мальчика наваливался другой. Все они были признаками глубокого кризиса, в котором находился Советский Союз. Как могла, я работала на его благо. Новый начальник, Михаил Сергеевич Горбачев, проводил реформы, пытался привести нас к рыночной экономике, но безработица росла, показатели темпа прироста промышленности падали, сельское хозяйство продолжало прибывать в упадке.       Ко всему прочему, увеличилась напряжённость с союзными республиками: росли национальные движения, а руководство страны не могло с ними справиться. В конечно итоге, союзные республики начали по одной признавать внутренние законы выше союзного. Это явление получило название “парада суверенитетов”. Наверное, и меня бы Союз тяготил, если бы не Лёня.       В попытках сохранить государство Горбачёв предложил реорганизовать страну в Союз Суверенных Государств. Чтобы понять, получит ли данный проект поддержку среди населения, было решено провести Всесоюзный референдум о сохранении СССР. Накануне этого события прибалтийские страны организовали свои «консультации» и «всенародные опросы» о независимости, а Армения и Грузия готовились сделать то же самое позже. Среди оставшихся, большинство высказалось за сохранение СССР.       За несколько дней до подписания нового договора об ССГ все союзные республики собрались в моём доме. Литва, Латвия, Эстония Молдавия, Грузия и Армения так и не пришли. Разговор не складывался. Большинство из этих лиц мне уже порядком надоели. Ольга только и знала, как уверять всех, что кормит нас. При отсутствии остальных «кормильцев», монолог быстро наскучил. Наташа постоянно твердила, что «хочет быть со мной, но отдельно», – что бы это ни значило. Среднеазиатские республики за исключением Казахстана разговаривали на отвлечённые темы. Казахстан и Азербайджан грозно молчали. Мои же мысли были этажом выше рядом с больным Лёней.       – Ну что, может мы, наконец, займёмся сохранением страны? – подал голос кто-то.       – А надо? Смотрите, вон даже Иван не сильно заинтересован в сохранении собственного государства, – ехидно заметила Украина.       – Иван просто устал от вашей трескотни, – прикрикнул Азербайджан. – Уймитесь, наконец, женщины!       – Не тебе с твоими восьмьюдесятью семью квадратными километрами говорить. Ты тут теперь самый маленький. Помолчи, – прикрикнула Наташа.       – Прекратите переходить на личности! – прервал Казахстан. – Иван, у меня складывается впечатление, что тебя, и правда, не интересует собственная судьба.       Я вздохнула:       – Лично для меня, абстрагируясь от людей и политики, есть только одна проблема, связанная с выбором между ССГ или распадом.       – Какая? – спросила Беларусь.       – Я боюсь, вы его не увидите. Снова.       – Кого?       – Пойдёмте, – я повела их в комнату Лёни.       Высокая температура продолжала держаться, и мальчик снова заснул.       – Кто это? – подал голос Казахстан.       – Это Союз Советских Социалистических Республик, – привычно ответила я, присаживаясь на край кровати.       – А ты тогда кто? – спросил Узбекистан.       – А я – Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика. Сколько это можно уже объяснять?       – Почему мы его раньше не видели? – уверенно прервал любые другие вопросы Казахстан.       – Если честно, сама удивлена. Наверное, раньше вы все воспринимали меня как начальника, а теперь, когда стало очевидно, что я и сама не стремлюсь удержать вас… – комок, подступивший к горлу, не дал мне закончить.       – Надо придумать, как ему помочь, – всплеснула руками Ольга. – Если его существование это вопрос нашего единства, может у нас получится придумать что-нибудь подчёркивающее, что, несмотря ни на что, хоть мы и разные страны, но всё ещё дружны.       – Я всё еще против развала СССР, – холодно заметил Казахстан. – Если есть те, кто хочет выйти, пусть выходят, но зачем губить всю страну.       – Проект, – всплыло в моей голове.       – Что? – раздалось в комнате.       – Не знаю, просто появилось в голове: “Проект”.       Так и не договорившись ни о чем, мы решили разойтись. Проводив всех, я вернулась к СССР.       – У них не получится, – сказал Лёня.       – Что? – у меня пересохло в горле.       – У них не получится подписать этот договор. В правительстве некоторые люди планируют сорвать подписание и вернуть всё назад, – Мальчик поднялся и подскочил ко мне. – Не давай им этого сделать, – он обнял меня. – Будет только хуже. Пуго и Крючков едут сюда, чтобы поговорить с тобой. Давай уедем!       – Куда?       – В твоё любимое место.       – Ладно, – согласилась я. – Одевайся.