Одиннадцатое воспоминание
29 марта 2016 г., 01:21
Я узнал, что у меня
Есть огромная семья —
И тропинка, и лесок,
В поле каждый колосок!
Речка, небо голубое —
Это все моё, родное!
Это Родина моя!
Всех люблю на свете я!
(с) В.Н. Орлов
Тоскует птица о любви своей Одна в лесу седом. Шурша, крадется ветер меж ветвей, Ручей затянут льдом. В полях живой травинки не найдешь. Обнажены леса. И тишину колеблет только дрожь От мельничного колеса. (с) П.Б. Шелли перевод С.Я. Маршака
Сколько не напрягалась, я никак не могла вспомнить декабрь 1991 года. Совершенно точно, не было особого смысла ехать в Беловежскую пущу. Раньше я не упоминала, откуда у меня взялся дом, но ещё в 20-ые годы, отобрав мои московские комнаты, Сталин велел построить один большой дом для всех союзных республик. С развалом Союза эта подмосковная зимняя “дача” перешла ко мне вместе со всеми долгами и обязанностями СССР. Проходя по опустевшим комнатам, я то тут, то там находила вещи поспешно съехавших стран. Складывать их в одну общую кучу мне казалось неправильным, оттого во дворе постепенно росли четыре горы: имени Прибалтики, имени Средней Азии, имени южного Кавказа и имени братьев славян. Связанные с ними четыре последовавших беседы особым образом отразились на моём будущем. *** – Что это мы тут делаем? – в дверном проёме очередной комнаты появился Олег. – В данный момент выселяем прибалтов, – я хихикнула, обведя рукой комнату Литвы. – Это же национализм! – воскликнул брат. – Им можно, а мне нельзя?! – Я бы сказал нет, но это комната Литвы. А он взбесил меня, приняв католицизм в качестве основной религии, – Олег сверкнул глазами. – Но с другими комнатами я тебе помогать не буду. – А с другими и не надо, это – последняя. *** – Почему другие регионы невзлюбили тебя, – спросила я брата во время передышки. – Другие… – В конце Революции я отчетливо ощутила, что и Шоно, и Нюргюсун, и Сайнаара тебя не жалуют, но раньше этого не было. В чём дело? – Дело в Америке, – ответил Олег. – А что не так с… Брат не дал мне закончить вопрос: – Мне очень нравится Америка. Понимаешь, очень. – Ясно, – меня передёрнуло. Брат, нервничая, запустил пятерню в свои волосы: – Отпусти меня, сестрёнка. Пожалуйста. – “Берите столько суверенитета, сколько сможете проглотить”, – вспомнила я фразу Ельцина. *** – Привет от Великого, – прогремел Гилберт на всю окрестность и вошёл в дом. Мы с Лёней в это время пили чай на веранде, рассматривая образовавшиеся горы. – Это что за “екибана”? – спросил немец с порога. – Это памятник дружбе народов, – ответила я, а Лёня прыснул в чашку. – Давайте сожжём! – предложил гость, но получив два недовольных взгляда, принялся отшучиваться. – Тебе ли не знать, друг мой, что историю надо изучать, а не сжигать. Когда поток немецких извинений иссяк, и недавний ГДР заварил себе кофе, я заметила: – Год прошёл с объединения Германии, а ты уже, как Людвиг, извиняешься перед каждой букашкой. Отмахнувшись, Гилберт спросил: – Что теперь будет? – Этого, увы, не знает никто. Однако, учитывая, что Борис Николаевич сейчас визирует у Буша соглашение о прекращении существования Союза Советских Социалистических Республик и создании Содружества Независимых Государств, – я выдохнула, процитировав фрагмент документа, и погладила Лёню по голове, – будет новая Россия. – Ты чего?! – воскликнул немец. – То он выводит войска из Чехословакии, то Варшавский договор прекращает. Ты откинуться чтоль собрался?! Я состроила скорбное лицо: – Конечно. Выведу все войска, стану мирным, буду ждать смерти и разводить лягушек, а потом продавать их Франции. Займу нишу мирового экспортёра земноводных. – Шутишь, – хмыкнул Гилберт. – Знал бы ты, что в Европе твориться. Тебя уже практически похоронили. – Догадываюсь. В августе тут был Артур. Из его истерики мне стало ясно, что он пришёл над моим хладным трупом чахнуть. – Переживает, – довольно отметил гость. – Думаешь? – Ещё бы! Он как бывшая империя крайне недоволен тем, какой контроль над ним имеет его же бывшая колония. Вся надежда на освобождение была только на тебя. – А мне казалось, Великобритания доволен статусом Взлётной полосы 1, – подал голос Лёня, не понявший сарказма. Мы с Гилбертом ненадолго потеряли дар речи. – Видал, самая начитанная страна, – гордо произнесла я. *** Уже под вечер бывший СССР набрался храбрости задать вопрос, мучавший его: – Что теперь будет со мной? – Не знаю, правда, – я взъерошила ему волосы. – Надеюсь, СНГ поможет нам продержаться какое-то время. Придумаем что-нибудь. Мне бы сейчас самому сил набраться. С монголами, или с поляками, или даже с большевиками было тяжелей, но, всё равно – Смута есть Смута. – А если не получится, что будет со мной? Как умирают страны? – Никто не знает. Вот, вроде Пруссия давно не существует, а в книгах и фильмах память о нём живёт. Многие современные немцы – потомки тех, кто жил в Пруссии. А с евреями наоборот, очень долго у них не было своей земли, а нация существовала… – Но ты же так долго живешь, ты должен был видеть гибель хотя бы одной страны! – Я видел, как убивают моих братьев и сестёр: Рязань, Муром. Многие страны становились регионами как Шотландия или Казань. На моих глазах пропали Византия и Крым. Но говорят, что исчезнувший ещё раньше Древний Рим можно встретить прогуливающимся по Италии. Есть предположение, что мы – последние жители наших народов. Прости, я не знаю ответа. *** Постепенно жизнь стала меняться. Во мне росла предпринимательская жилка, и на волне всеобщей приватизации я потребовала от своего нового начальника передать мне в собственность дом, и всё поле вокруг. Сначала этому сопротивлялись, но десятки тысяч новоявленных бизнесменов, шептавших у меня в голове, помогли мне добиться желаемого. Полученной земли хватало на дачный кооператив, и я передала её хорошим людям, оставив для себя лишь небольшой кусочек, на котором построила новый дом. Мне предстояло выйти на политическую арену в новом статусе. Начальник велел вести себя мирно, со всеми соглашаться и постоянно спрашивать совета у Америки. В связи с принявшей лихие обороты коммерцией, я часто злилась, и притворяться миролюбивой было непросто, но вроде американцы были довольны. Всё же раздражение брало верх, порой играя мне на руку. После очередного собрания стран, основной темой которого было моё нежелание освобождать Кавказ, ко мне подошёл Людвиг: – Иван, – начал было он, но замолчал. – Да? – резко ответила я и приготовилась к очередной лекции на тему “свободу попугаям”. Германия смутился: – Мне неловко задавать тебе этот вопрос… – Тогда лучше его не задавать, – я улыбнулась. – Дело в том, что Гилберт мне сказал, что ты девочка. Мне нужно знать, врёт он мне или нет. Потому что если врёт, значит, объединение... – Врёт, нагло, – мне захотелось прервать бестолковое мямлянье. – Я не девочка, а женщина. – А есть разница? – спросил Людвиг и покраснел. Наверное, я была слишком резка с Германией, ведь в те годы, в странах западной Европы появлялось всё больше людей симпатизирующих мне и моим гражданам. Частично, конечно, это было связанно с моими бывшими гражданами эмигрировавшими вместе с Олегом, но все-таки Людвиг, а также другие страны искали со мной встречи, стремились заключить различные торговые отношения. С развалом Советского Союза внутри моей семьи закипели нешуточные страсти. Для начала расстались Чечня и Ингушетия. Их разрыв напоминал не тихий развод, а громкий скандал. Рамзан только громче требовал независимости, и мои попытки утихомирить брата ни к чему не приводили. Одной из причин тому была собственная невнимательность: я не сразу уловила в его вспышках гнева революцию. В конечном итоге наша ссора переросла в самый настоящий военный конфликт. В девяностые меня изматывало буквально всё. Экономика продолжала разрушаться, люди уезжать, промышленность разграбляться. Из страны производителя я превращалась в страну-торгаша. Само существование семьи, которую я строила с большим трудом, было под вопросом. Итогом непродуманных действий моих правителей должен был стать серьезный экономический кризис. Я чувствовала его приближение и очень боялась, что именно он окажется причиной краха моей семьи. К тому же, меня пугала не только собственная судьба, но и будущее Лёни. Но раз меня ждало расставание, то хотелось сделать это правильно. Если странам Европы постепенно открывается моя истинная сущность, то скрывать её от членов семьи было не честно. Весь август я пыталась собрать своих братьев и сестёр, но постоянно что-то срывалось. Как ни парадоксально, но все мы встретились именно в день объявления технического дефолта. В моей новой столовой было шумно, то тут, то там, звучали смешки или недовольные возгласы. Я стояла практически в центре комнаты и впитывала в себя семейную жизнь, надеясь, что не в последний раз. – А где Рамзан? – вскочив с кушетки, перекричал всех Дагестан. – У меня есть к нему вопросы. – Я думаю, он не придёт, – поступило предположение от Осетии. – Он совсем остервенел, Иван, ты должен что-то сделать, еще немного, и Махачкала станет провинциальным городом Ичкерии, – возмутился Мурат. – Я знаю, – мне стало трудно говорить, навалилась слабость, – я работаю, но эти европейцы… – У европейцев всё хорошо, они знают, как правильно жить, – зашептал Карелия. – Было б у тебя больше ума, и ты бы знал, – вставил Коми. – Да что с вами не так? Вы будто Англия и Франция, только экономикой не вышли, – с издёвкой хихикнула Татарстан. – Послушайте меня, пожалуйста, я собрал вас здесь не за этим, – мне снова пришлось привлекать расползающееся внимание. – До того как наступит дефолт... Я не знаю, будем ли мы все вместе после этого, будет ли у меня семья… Вы – такие замечательным братья и сёстры… Я хочу, чтоб мы расстались на доброй ноте, а это нельзя сделать если врёшь... – Кого ты обвиняет во лжи? – вспылил Осетия. – Только себя, – улыбнулась я. – Не знаю даже, как вам это всё сказать… – Ну, – поторопил меня Дагестан. Я никак не могла набраться смелости. – Неужто решил всех оповестить, что наш старший братик, на самом деле – сестричка? – огорошил всех Башкортостан. – Давно ты знаешь?! – вскрикнула Алтан. Одновременно с ней закричали Дагестан и Осетия и заголосили в унисон Коми и Карелия. Неожиданно мои ноги подкосились, и я упала, возможно, даже потеряла сознание, смысл происходящего ускользал от меня. – Мурат, неправильно себя ведёшь, – сквозь мутную пелену услышала я, как Алтан одёрнула Дагестан, – не по-мужски. – Да, что я виноват что ли, что он бабой оказался! – воскликнул кавказец. – Что нам с ним… с ней делать? – спросил Бурятия. – В первую очередь поднять, – решила Тыва. – И положить хотя бы на кушетку. Кто-то тяжело вздохнул, и меня подхватили сильные руки. – Какая лёгкая! – прозвучал над ухом удивленный голос Мурата. – А что ты хотел, сколько народу этот придурок Олег с собой увёз, – злобно прошипела Якутия – С развалом страны всегда так, – знающе пробормотала Алтан. – А что делать? – Бежать, – ответила вдруг Якутия. – Признаться, я и сама об этом думала, – грустно согласилась Татарстан. – Вот Рамзан видимо этим и занимается, пытается бежать. Меня продолжали держать на руках, причем хватка усилилась. – Ребят, а как её зовут по-человечески? – спросил Дагестан. – Ну, явно ж не Иваном. – Она не говорила. Настоящее имя знают только Украина и идиот, – плюнула Алтан. – Трусы. – Получается и мы такие. Убежим? Бросим её одну с нашими общими долгами, – произнес Мурат. – Я вот думал, когда союзные уходили: долгов понаделали мы все, почему платить буду я? А они ещё жертвами прикидываются. Теперь и я таким буду. Сам себя из будущего оскорбил, – он перевел дыхание и продолжил. – Когда у меня были американские миссионеры пару лет назад, я понял, что они смотрят на меня как на товар или подопытную крысу. Получится или нет у них внедрить в мусульманский регион христианство? Моя личная свобода – это конечно красивая цель, но от одной страны я перейду по рукам к другой. Давайте признаемся друг другу, мы не сможем жить самостоятельно. И что? Наберем кредитов и будем учиться их отдавать? Легче станет? – Украина с Белоруссией пока хорошо живут, – сказал кто-то. – Пока, – заметил другой. – Пока мамы нет дома, дети доедают еду из холодильника. А что потом? – А Прибалты? – Прибалты – избранные. Цэ Европа, – пошутила Чукотка. Пробежались смешки. – Вы знаете, мне всё равно, в составе какой страны заниматься китовым промыслом. Что с Нюргюсун, что с Иваном, всё одинаково, никто не мешает. Вот только, когда я в XVIII веке повидала своего друга из-за океана. Он рассказал, как много его братьев там перебили белые и удивился, что я отделалась малой кровью. Нас кто-нибудь да завоевал бы. Мы не были ни сильными, ни развитыми, чтоб победить. Вот, Шоно, скажи мне, что ты делал после того, как эта, – Чукотка ткнула в Алтан, – распалась. Стал великим, зажил сытной жизнью? – Бурятия молчал. – А ты, Нюргюсун, чего плачешься, сама бы алмазы раскопала? Зато я знаю, как бы поступили другие. Скупили бы всю землю подешевле и выселили бы тебя в лучшем случае ко мне. – Это всё пустые необоснованные речи, – сказала Якутия, и все замолчали. – К тому же, вспомним, скольких Сталин репрессировал в 30-ые. – А скольких индейцев перебили американцы, а скандинавы что в Гренландии творили, а Англия и Индия, обо всём мы слышали, – согласился Бурятия. – Нас приняли в семью, – послышалось со стороны Чувашии. – Что? – НАС ПРИНЯЛИ В СЕМЬЮ! Кто тут глухой? Малые народы семьёй не называют. Так, соседи. Учтите, того, кто попробует сбежать – лично загрызу. Надо держаться вместе. А вокруг бабы или мужика – не важно. – Хорошо, что Россия женщина, – неожиданно решил Дагестан. – Это почему? – Мать на Кавказе принято почитать и защищать. – А разве она нам мать, сестра ж вроде. Хотя… говорят же: Россия-матушка. Не знаю, чем закончился разговор, так как в битве между явью и сном победил последний. Проснувшись, я обнаружила себя на кушетке, недалеко в кресле дремал Олег, с улицы доносились крики, в кухне кто-то возился. – Проснулась? Повернувшись, я обнаружила в другом кресле Алтан. – Ты такую драку пропустила. Львы делили прайд! Вот у этого котёнка, – она кивнула на Олега, – вывих и скоро будет заплывший глаз. С другой стороны, он хоть и предатель, но драться умеет. Мурат и Шоно оба были выбиты за три-четыре удара. Сами виноваты – первыми полезли в драку, да ещё и двое на одного. – Предатель? – уточнила я. – А как его ещё назвать? Бросил тебя. Да и всех нас. – Я сам отпустил. – Мало ли что ты сам. Своя голова на плечах должна быть, – Алтан постучала кулаком себе по лбу. – И вообще, “сам” или “сама” должно закончиться. Даром ты что ли федерация? – Я всё слышу, – вмешался Олег. – Что ты никак не уймёшься? – А что ты никак не уймёшься, – подхватила Татарстан. – Выгнали тебя опять с твоей Америки? – Выгнали, – передразнил брат. – Это тебя из Монголии выгнали. А я опыт перенимал. Учился бизнес вести. С этой криминальной коммерцией пора кончать и строить нормальный бизнес. В Америке этому учат лучше всего. – Ты – идиот, – закатила глаза Алтан, – зачем ты полстраны с собой прихватил? – Ну, допустим не половину, к тому же, многие размышляют о возвращении. А ещё вы все сами дураки. Постоянная миграция людей – нормальное явление. Просто железный занавес на какое-то время сдержал её. Познакомься с принципом вентиля на кране. Даже из Великой Британии некоторые мечтают куда-нибудь свалить. Их спор развеселил меня: – Олежа, заткнись и лучше скажи, ты, правда, больше не собираешься уезжать? – Куда? – К Америке. – Нет, пусть уж лучше они к нам. – Тфу-тфу-тфу, чур меня, – я постучала по дереву. Как оказалось, экономический кризис в чём-то сыграл положительную роль. К тому же, новый директор ФСБ России внушал определенные надежды. Он часто приходил ко мне побеседовать, выслушивал, конспектировал. Вроде бы тихий и скромный, Владимир Владимирович мог попасть во власть. Хитрый и предприимчивый – имел возможность, разогнать болото, засевшее там. Конечно, сохранялась возможность образования нового болота. Но нам ли не привыкать? В конце концов, перемены всегда к лучшему. Изменения в моей стране не могли не напрягать Америку, особенно учитывая вернувшегося назад или скорее сбежавшего Олега. К тому же, Людвиг сдал странам большой семёрки мой секрет. Если быть точным, он случайно рассказал его Италии, а тот выболтал остальным. На очередном собрании, посвященном началу Второй Чеченской войны, от Америки поступило предложение помочь мне с управлением страны в связи с тяжёлым положением. Франция вообще позволил себе наглость заявить, что у меня не получается управлять страной в силу тонкости моего душевного мира. По его представлению, мы должны были срочно образовать союз, в котором он, как опытный мужчина, разобрался бы с моими проблемами. Позеленевший от злости Англия был остановлен моим коротким английским ответом, состоявшим из двух слов. В течение девяностых Артур в свойственной ему манере восстанавливал со мной торговые отношения, и в двухтысячном году на мой День Рождения предложил прогуляться по летней тёплой Англии. Начав своё путешествие в Корнуэлле, к ночи мы пришли в Дарем. В качестве места для привала был выбран один из утёсов над Северным морем. Поначалу я рассматривала неспокойные волны и печальный своей природой берег. Они так подходили той стороне Англии, что скрывалась за зелёными лугами, напускным туманом и лоском городов. Артур лёг на расстеленный спальный мешок и прикрыл глаза. Я последовала его примеру, но сомкнуть глаз не могла. Чёрное безлунное небо не давало мне такой возможности. – Море… – пробормотала я. Англия что-то вопросительно буркнул. – Артур, посмотри какое море над нами! – Америка тоже любит называть небо морем, – проворчал мой собеседник. Я отмахнулась. – Нет, правда, – продолжил он, не открывая глаз, – со стороны вы так похожи, потому что вы говорите об одном, но такие разные на самом деле. Америка любит дневное небо, тогда как ты – ночное. Вы как свет и тьма. – И я, конечно, тьма. Молчание знак согласия. – Вопрос тьмы и света так же сложен как истина и ложь, – подумалось мне. – В чем истина? В свете? Почему тогда утром звёзды прячутся в лучах солнца? Почему днём небо голубое? – Потому что солнечные лучи, проходя через атмосферу, создают подобный эффект, – последовал занудный ответ. – Получается, солнце, освещая, скрывает. Артур, наконец, открыл глаза: – Ты хочешь сказать, истина во мраке? – возмутился он. – Нет, но и свет ослепляет. Истина там, между светом звёзд и тьмой пространства. Дальше мы уже разговаривали о всяких глупостях. Перед сном Англия попросил пообещать: чтобы не случилось, повторить эту прогулку. На следующий день, вернувшись ко мне, он вытащил из походной сумки бутылку и протянул мне. – Что это? – удивилась я. – Подарок, – он неловко поёжился. – Мне кажется, тебе понравится. Наскрёб, так сказать, по сусекам всю магию на острове. Она должна на тебя подействовать. Открой.
