Неповиновение

      – Я определённо где-то её видел, – пробормотал Квай-Гон. – Только не могу вспомнить, где.       Джедаи разминулись с «Найто Критусом» примерно пять стандартных минут назад. Всё это время двадцатипятилетний падаван пребывал в раздумьях; учитель его тоже был в смятении, однако его мысли отчего-то были скрыты от молодого Джинна.       – А ещё она обладает Силой, – добавил Квай-Гон. – Великой Силой, и я не думаю, что есть кто-то, равный ей.       Экзент Дуку пожал плечами. Вокруг сверкали неоновые вывески, гремела реклама, и это отвлекало и даже немного раздражало. Но нет эмоций – есть покой.       Рейна Скайуокер этой строчке Кодекса противоречила.       В ней не было Тьмы, отнюдь нет, но Свет не разливался ровной прохладой вокруг неё, как было у большинства джедаев, а, наоборот, образовывал мягкое и тёплое одеяло из любви и сострадания, долга и справедливости. И где-то там, в глубине этого клубка, таился страх за ближних, но видно было, что Рейна с ним справлялась. Для Джинна, адепта Живой Силы, подобное не было чем-то странным, но всё же эта женщина во многом отличалась от многих храмовцев и от него конкретно.       – В Храме, – вдруг ответил Дуку, не отвлекаясь от дороги. – Пятнадцать лет назад.       Квай-Гон удивлённо посмотрел на учителя и наконец-таки вспомнил. Да, действительно: он видел её в Храме Джедаев, когда она его покидала.       Брат и сестра идут рука об руку через холл Храма. Джедаи – от юнлингов, среди которых и десятилетний Квай-Гон, до магистров – толпятся вокруг. Может, они всё-таки остановятся, чтобы остаться?       Девушка – она в чёрном джедайском платье, с падаванской косичкой – вдруг оглядывается на высокую женщину-вурка, на мастера Оруинд, ещё крепче сжимает зубы и быстрым шагом возвращается к ней. Джинн готов поклясться, что Оруинд протягивает ей серебристый цилиндр светового меча; девушка кланяется, а в её карих глазах стоят слёзы.        «Я должна уйти, учитель. Простите меня».       Ай Оруинд улыбается и кладёт каменно-серую ладонь на плечо ученицы. Губы той тоже озаряет улыбка, и она, поклонившись, уходит вслед за своим братом в слепящий свет корускантского солнца; вместе они растворяются в нём, словно в небытие.       – Точно, – Джинн вспомнил: да, это была она. – Рейна Скайуокер и её брат. Его я тогда видел, наверное, третий или четвёртый раз в жизни.       Дуку криво улыбнулся, немного развернув руль на очередном повороте.       – Ребранд всегда отличался тягой к одиночеству, Квай-Гон. И была тому причина.       В голове у Джинна крутился очередной вопрос, который он не решался задать. Но ему не удалось утаить это от своего учителя, и тот, поскрёбши чёрную, как смоль, бороду, криво усмехнулся и начал рассказывать.       – Близнецов Скайуокеров обнаружили, когда им было лет пять. Сила в них была необыкновенная: посуди сам, Квай-Гон, в крови у каждого по двадцать тысяч мидихлориан, что раза в три-четыре больше, чем у нас с тобой. – Молодой Джинн удивлённо приподнял брови и чуть не присвистнул. – Но точно столько же было в крови и у их отца. Звали его, если меня память не подводит, Джеральдом Скайуокером, и был он сначала стихийным адептом Силы, потом у кого-то учился... Подробностей я не знаю, поэтому не буду врать. Ни Ребранд, ни Рейна о нём много не рассказывали: им обоим воспоминания о семье причиняли боль. – Экзент ненадолго замолчал, воскрешая в памяти те дни, когда Скайуокеры ещё не покинули Орден Джедаев, а потом продолжил: – В Ребранде было слишком много Тьмы. Страх из-за смерти близких, страх, что Орден отберёт у него сестру, приводил к ненависти, а ненависть – к гневу. За это его не любили, боялись учить, а вместе с ним в опалу попала и Рейна. Поэтому когда мастер Оруинд захотела взять в ученики одного из Скайуокеров, Совет Джедаев насторожился: он не хотели, чтобы Ребранд становился падаваном, опасаясь, что если потом он окончательно падёт во Тьму, то станет ещё более опасным. Оруинд это понимала: пожалуй, она была единственной из всех магистров, кроме, быть может, Йоды, кто действительно сочувствовал Скайуокерам, и поэтому она предпочла Рейну. Но в один прекрасный момент Ребранд изъявил желание покинуть Храм. Все гадали: пойдёт ли за ним его сестра? Сила ясного ответа не давала. И только в тот самый день, когда Скайуокер официально ушёл из Ордена, мы узнали, что Рейна уходит с ним. Причины никто не понимал, даже мастер Оруинд. Рейна только сказала ей, что не может сделать иначе: таков её долг. Это были её последние слова перед тем, как они вместе растворились в солнечном свете.       Наступила пауза: Квай-Гон переваривал услышанное, а Дуку вспоминал давно ушедшее прошлое.       – Вы ведь дружили с ними, учитель? – вдруг задал неожиданный вопрос Джинн, нарушая тишину.       Экзент кивнул, а потом заулыбался.       – Да, Квай-Гон. Я никогда особым послушанием не отличался, и поэтому неудивительно, что я выбрал себе в друзья именно их.       – И вы тоже были озадачены решением Рейны Скайуокер...       – Все были поражены. Но я знаю одно: Тьмы в ней никогда не было. Страх был, да, и это понятно; но с ним она справлялась. И, как оказалось, справляется до сих пор.       – А сейчас вы не можете понять, что она делает на Орд-Мантелле в преддверии Торгов, – добавил падаван.       Дуку не выдержал и засмеялся в голос.       – А с тобой, оказывается, надо быть осторожнее! Да, и это в том числе. Но я в жизни не поверю, что она решила записаться в работорговцы. Скорее, она причастна к Сплочению, которое наверняка заглянет на огонёк.       Ни Экзент, ни Квай-Гон и не подозревали, насколько они близки к истине.

***

      Светало. Было уже семь часов утра (достаточно рано для всех мантельцев)*, а Торги должны были начаться только через пять часов, чтобы растянуться на весь день, но улицы Уорлпорта уже мало-помалу заполнялись: работорговцы сажали свой «живой товар» в спидеры и повозки и везли их к площади. Экхо тоже принял решение встать пораньше, чтобы видеть, где, как и кто располагается, сколько невольников у каждого.       Впечатление было, что все жители планеты решили нажиться на Торгах. Цены на транспорт подскочили раза в три. Таксисты в спидер, который и пятерых поднимал с трудом, набивали в три раза больше народу и драли втридорога. А сплоченцам нужен был не только крепкий, но и отдельный транспорт, чтобы можно было слинять в любой удобный момент, и поэтому Рейна и Кашги всю ночь ковырялись в репульсорной повозке, чтобы утром она хотя бы работала.       Надежда была напрасной. Едва все три вуки ступили в повозку, она опасно закряхтела, накренилась и с едва слышимым треском рухнула на землю.       – Великолепно, – пробурчал мустафарианин. – Просто великолепно. Отличное начало дня       Времени ремонтировать старую развалюху не было, и поэтому пришлось ловить такси. Скорчив такую гримасу, что Сатра не выдержала и прыснула, Экхо остановил один из проезжавших мимо спидеров. Он был широким, но коротким, с твёрдыми сиденьями, покрытыми дешёвым заменителем кожи, без крыши — в нём сидели водитель-даг и три пассажира: наутоланин, судя по самодовольному виду — работорговец, и две его наложницы, балосарка и тви’лекка, с одинаковыми изящными ошейниками на тоненьких шеях. Сзади к спидеру был присоединён репульсорный прицеп, набитый, видимо, до отказа, потому что из него доносился шум и негромкие ругательства.       Наутоланин развернулся назад и крикнул что-то на хаттском; разговоры тут же прекратились, и наступила тишина.       – Я полагаю, нам по пути? – рабовладелец широко улыбнулся, обнажая ряд белоснежных ровных зубов. – Вы ведь тоже держите путь на Торговую площадь, как я вижу.       – Угадали, – сцепив зубы, ответил Экхо. Напускная любезность наутоланина выводила его из себя. – Не подбросите нас?       Рабовладелец кивнул, отчего все его головные щупальца заколыхались, словно змеи.       – С удовольствием, если цена устроит нас обоих.       – И какую же цену вы хотите? – прищурился Лабор, приподнимая подбородок.       Наутоланин выдержал эффектную паузу.       – Как насчёт пятисот кредитов? Экхо в первые минуты чуть не поперхнулся, но вовремя сумел взять себя в руки и не покрыть «благородного» работорговца отборнейшим хаттским матом.       – Что? Сколько-сколько?!       Наутоланин спокойно повторил цену, и уже порядком раздражённому мустафарианину захотелось стукнуть его чем-нибудь тяжёлым. Но был и другой выход из ситуации, и Экхо, покосившись на Рейну, дал понять: лучше, если они используют именно его.       – Двести пятьдесят, – назвал свой вариант Лабор, и работорговец нахмурился.       Скайуокер закрыла глаза и воззвала к Силе. И она откликнулась, направляясь через руки Рейны к разуму наутоланина, внушая ему чужую волю, подавляя его собственный разум и жажду наживы.       – Хм… – задумчиво протянул работорговец, – Двести пятьдесят. Идёт! – он обрадовался так, будто сплоченцы не понизили, а, наоборот, подняли цену. – Садитесь, пожалуйста, только ваших рабов придётся оставить там, – и наутоланин махнул рукой в сторону прицепа. – Крак вам поможет, – и наутоланин снова заговорил по-хаттски, обращаясь к дагу.       Экхо оглянулся на своих спутников, подозвал к себе Рейну и Овакку, а потом кивнул водителю. Крак с трудом вышел из-за руля, заковылял к дверям прицепа и открыл кодовый замок.       Внутри было душно и темно, свет излучала только старая, пыльная тусклая лампочка, кое-как привинченная к потолку. Около пятнадцати существ сидело внутри, все разных рас и возрастов. Увидев Крака, один из них вскочил и открыл рот, чтобы что-то спросить, но даг резко, хоть и устало, остановил его своим вопросом:       – Koona t’chuta?       – Nobato**, – угрюмо ответил после полуминутного молчания раб, повесив голову и возвращаясь на своё место у стены. В это время внутрь заходили сплоченцы, рассаживаясь по свободным местам: Сатра приткнулась между двумя женщинами, закутанными по самый нос в длинные одежды, вуки сели у входа, положив длинные мохнатые лапы на колени, ещё трое сплоченцев — дурос и двое людей, мужчина и женщина — рассеялись между всеми остальными, став частью толпы. Кашги зашёл последним, проверяя, все ли на месте.       – Bazda wahota. Soong peetch alay***, – добавил вдруг Крак, закрывая двери, и все понуро отвели взгляд.       Даг говорил правду. Бежать было некуда.       Кашги прошёл мимо женщины-родианки с годовалым ребёнком на руках — он таращил на него свои испуганные глазёнки, а хоботок при этом покачивался из стороны в сторону, – мимо битха, на большой голове которого виднелся старый незалеченный ожог, мимо человека, взгляд которого был пустым и бессмысленным. Деваронец уже готов был сесть рядом с Сатрой, но вдруг раздался знакомый до боли голос:       – Кашги? Кашги, это ты? – это был тот раб, который разговаривал с Краком.       Деваронец обернулся и увидел высокого тогрута с зелёными глазами. На его щеке красовалась точно такая же сороконожка, как и у Кашги, и от одной мысли о том, что они когда-то они гнили в одном и том же руднике, что их лица изуродовала одна и та же рука, деваронцу стало не по себе.       Кашги не верил своим глазам.       – Эйдоджо?       Тогрут кивнул головой, зелёные глаза заблестели ещё ярче.       – Подумать только. Пять лет прошло с тех пор, как я видел тебя последний раз.       Кашги молчал, не в силах ответить. Прошлое стремительно настигало его, рисуя в голове картины рабского труда, недоедания, смертельной усталости, воскрешая в памяти занесённую для пощёчины мужскую руку в изящной кожаной перчатке — а в руке вибронож… Неожиданную боль, стиснутые зубы, чтобы не кричать, ногти, впившиеся в огрубевшие ладони, издевательский смех над ухом и резкий толчок в спину, в шахту, в блаженное забытье, из которого его вытаскивает очередной окрик надсмотрщика. Он, наверное, и забыл, каково это — без сна и отдыха добывать спайс, спать три часа в день и съедать только жалкий кусок хлеба да странную похлёбку без мяса и овощей…       Эйдоджо увидел ужас в глазах Кашги и горько усмехнулся.       – Говорили, что тебе удалось спастись, что ты примкнул к Сплочению… значит, это были лишь слухи.       Сплочение. Это слово вырвало деваронца из пучины воспоминаний. То, что стало его надеждой и единственной возможностью на свободу. То, к чему он присоединился, чтобы спасать других рабов, которым повезло чуть меньше, чем ему.       – Как ты здесь оказался? – Кашги заметил, что все остальные смотрят на них.       Эйдоджо безрадостно фыркнул.       – Заболел. Меня продали, потому что лечить меня было куда затратнее. Где я только не побывал после этого. Где-то было лучше, где-то хуже, но всюду звучало одно: Сплочение. Но никто не приходил за нами, не освобождал нас, не отправлял наших владельцев в тюрьму, – тогрут помотал головой. – Никто. Правду говорит Крак: бежать уже поздно.       Безнадёжность. Бессилие. Эйдоджо уже не мог бороться. Никто из них не мог. Кашги глянул на дуроса, который внимательно слушал их, на его соседа, оглянулся на застывшую в напряжении Сатру. Тогрут увидел это и усмехнулся ещё горше.       – Ничто не способно спасти нас, кроме смерти: ни дружба, ни любовь, ни Сила. Вас продадут разным хозяевам, и вы больше никогда друг друга не увидите…       – Да мы не… – нахмурился деваронец, осознавая, что его понимают не совсем правильно. Эйдоджо хмыкнул и не дал ему договорить.       – Чудес не бывает. Это лишь сказки, созданные, чтобы рисовать нам картины невозможного будущего, которого у нас нет и не будет. Чудес нет, Кашги, а я всё ещё жду их, словно ребёнок, хотя знаю, что мне не уготовано никакой другой судьбы, кроме как сгнить в очередном руднике. Всем нам уготована собачья смерть, и наши дети будут жить так же, как мы… если хатты не съедят их на обед, и они не попадут в эту мифическую Силу, где будут жить вечно.       Кашги знал, что поставит под удар всю операцию, если решится рассказать Эйдоджо о том, кто он теперь на самом деле, потому что их услышат и остальные. Но деваронец помнил клятву, которую давал, когда вступал в Сплочение.       Сплочённость. Только вместе они справятся с этой бедой. Равенство. Нет никого, кто не заслуживал бы нормальной жизни. Свобода. Они все достойны её.       Кашги оглянулся на Сатру ещё раз, кивнул ей и всем остальным. Забрачка вскочила сразу же, будто давно ждала сигнала.       – Ты знаешь, где находится твой чип? – спросил деваронец у Эйдоджо. Тот мотнул головой, непонимающе глядя на Кашги. Дурос вынимал из своей маленькой сумки на поясе странного вида прибор, сканер, сконструированный в своё время ещё Ребрандом, Сатра извлекала маленький вибронож. – Сейчас найдём.       Тогрут шокированно посмотрел на деваронца и сделал шаг назад.       – Кашги…       – Ты не прав, Эйдоджо. Чудеса случаются, – Кашги незаметно даже для самого себя сжал руку в кулак. – А теперь слушайте меня все! – призвал он, оглядывая невольников. – Вам придётся молчать, сжав зубы. Будет больно, говорю сразу. Но свобода стоит того. И когда последний чип будет извлечён, вы станете свободными. Свободными, вы слышите меня? – они глядели на него, и в их глазах — даже в глазах Эйдоджо — впервые засветилась надежда. – Потому что мы и есть Сплочение. И если уж мы встретились с вами, значит, больше никто, ни один разумный не посмеет назвать вас рабами. Никто и никогда!       Тогрут вдруг выпрямился во весь свой немаленький рост и подошёл ближе к старому другу, а на его сухих обветренных губах заиграла улыбка. Он не мог поверить — и в то же время отчаянно верил в неожиданное, но долгожданное спасение.       – Значит, не лгали слухи.       – Не лгали, – улыбнулся криво Кашги. Дурос уже завёл аппарат и поднёс его к телу Эйдоджо; на мониторе высвечивались символы ауребеша, и вдруг сканер тихо зазвенел. Чип был обнаружен. Мысленно деваронец поблагодарил Силу за то, что она послала им такого талантливого механика, каким был Ребранд. – Тарди, – Кашги обратился к одному из человеческих мужчин, – Послушай, о чём Экхо говорит с этим живодёром.       Тарди кивнул и, подойдя к стенке, приложил ухо к раскалённому дюрастилу. Было слышно, как разглагольствует о чём-то наутоланин. Экхо молчал, слушая неожиданного спутника и впитывая в себя важную информацию – если наутоланин её говорил – как губка.       – …Дешевле танцовщиц купить, чем воспитать. На их обучение — качественное, конечно же — требуется очень много денег, но далеко не всегда затраты окупаются. Приходится ещё и стерилизовать их, потому что танцовщица, как правило, после родов уже не может танцевать, следить за всеми теми, кто ошивается вокруг них, чтобы не испортили её. Сами понимаете, удовольствие дорогое…       – Конечно, – ответил Экхо и мысленно скривился.       Он был рабом на Да Гоче V в Пространстве Хаттов и успел насмотреться на всякое. Его хозяином был мелкий торговец оружием, и иногда он посылал Лабора к этим слизнякам, если требовалось отвезти какой-нибудь мелкий заказ. Хатты, видимо, считали себя первыми красавцами Галактики и поэтому окружали себя множеством женщин. В их дворцах Экхо видел такое, что неприятно было даже об этом думать. Наложницам хаттов Экхо не завидовал. И как-то много позже, когда он уже состоял в Сплочении, он познакомился с Франом и узнал, что у хаттов бывают не только танцовщицы, но и танцовщики.       Об этой части свой биографии Фран предпочитал не вспоминать.       Рейна вдруг дёрнулась и невольно оглянулась назад. Она почувствовала боль, но оттуда не донеслось ни звука — Эйдоджо честно молчал, вцепившись зубами в перчатку Сатры. И Рейне не доставило труда догадаться, что именно происходит в репульсорном прицепе.       Пользуясь тем, что наутоланин был крайне увлечён своей речью, женщина незаметно дотронулась до руки Экхо, и тот обернулся. Движение головой в сторону прицепа многое сказало мустафарианину, но он не мог просто взять и приставить к виску работорговца бластер. Слишком много свидетелей было на улице, слишком многое было бы поставлено на кон.       – Если можешь, – прошептал Лабор, – То давай.       Рейна молча кивнула и отодвинулась назад, ближе к спинке сиденья, откинулась на неё и снова воззвала к Силе.       Раз за разом она послушно приходила на зов — так и в этот раз.       Сила текла через неё, закручиваясь клубком из множества нитей, и одна из них потянулась к наутоланину, к его коричневой шее. Рейна чуть сжала пальцы, и сонная артерия работорговца запульсировала, а кровь перестала поступать к головному мозгу.       Три секунды — и он обмяк, бездыханный, на руках у своих наложниц, а те испуганно подхватили его под руки, не понимая, что происходит. Крак оглянулся на хозяина и начал поспешно тормозить, останавливаясь у тротуара и обращая на себя внимание прохожих.       – Что-то не так, – напряжённо прошептал Тарди Сатре, и все находившиеся в прицепе застыли в ожидании.       – Что ты делаешь? – зашипела Рейна Краку в ухо. – Езжай дальше.       – А…       – Дальше езжай! – повторил уже Экхо жёстче. Даг по какой-то причине был невероятно предан своему хозяину. Рейна перепрыгнула через водителя к наложницам, а Овакка достал из-за спины арбалет и положил его себе на колени, готовый стрелять в случае чего. – Слушай, что я говорю!       – Cha skrunee da pat, – отрезал Крак, – Ah’chu apenkee? Hi chuba da naga?****       – Сплочение, – процедил Лабор сквозь зубы, пытаясь вытолкнуть дага с водительского кресла, но тот вцепился в руль ногами, как клещами, и любое движение грозило столкновением со встречными машинами. Девушки, заслышав это слово, одновременно подняли головы и насторожились, но Рейна быстро отвлекла их, заставив балосарку — она сидела ближе к ней — развернуться и позволить снять с себя ошейник.       – Sleemo poy, – выплюнул даг. – Bantha poodoo! Hagwa doopee! – и Крак выхватил из-за пазухи маленький бластер и приготовился выстрелить, но вуки оказался быстрее. В одно движение Овакка заграбастал крохотного по сравнению с ним дага к себе, тут же получил в челюсть, зарычал от негодования и вырвал из ног Крака оружие, перекинув его Экхо, который тут же устроился за рулём. – Pateeso!***** – вопил даг, пытаясь вырваться, но хватка у Овакки была железной.       – Скажу Обе Ду, чтобы сделал мне удостоверение, – буркнул Экхо, вновь выезжая на проезжую часть. – Ситх бы побрал этого невменяемого!       Рейна уже успела снять ошейник и с тви’лекки и теперь поспешно цепляла его на шею бессознательного наутоланина. Уже бывшие наложницы не совсем понимали, что им надо делать, и поэтому первое время сидели, зажавшись, в углу, но балосарка вскоре сообразила, что надо бы помочь усмирить дага, и, перебравшись на другую сторону, начала что-то втолковывать ему.       Кашги и Сатра продолжали извлекать чипы из тел рабов, понадеявшись на то, что никто из окружающих не обратил внимания на суматоху.       Вдалеке уже показалась Торговая площадь во всём её великолепии — с огромными шатрами хаттов, с ареной для гладиаторских боёв — они должны были стать прелюдией ко всему действу — с множеством спидеров и свупов вокруг, вокруг которых толпились люди, тви’лекки и трандошане, кель-доры, родианцы и кролуты, все, кого только можно было встретить на просторах Галактики, с многочисленными дроидами, снующими туда-сюда, от одних лавок к другим. Окружённая небоскрёбами, она казалась ядром Уорлпорта, его сердцем, в которое и намеревалось бить Сплочение.       Рейна осторожно потянулась к брату, который в тот момент находился в космосе вместе со своей эскадрильей, и понадеялась, что в этот раз Ребранд не станет импровизировать прямо в момент операции, которая должна была вот-вот начаться.       Но эта надежда была наивной. Разве можно было поверить, что Скайуокер сможет спокойно усидеть на месте?